Когда любимый сын заболел снова

      Утром Феанаро, повинуясь своему переменчивому настроению, ощутил прилив жгучего стыда. Он тревожит отца из-за нелепой привязавшейся к нему хвори вместо того, чтобы доказать ему, что один стоит силой, талантами и умом остальных его детей. По правде говоря, он не лгал в беседе с ним и был втайне рад, что Финвэ последовал за ним, оставив остальных вопреки всем просьбам. Да Феанаро и не мыслил себе, чтоб атто поступил иначе. Так что гнетущая печаль очень скоро прошла. Поднявшись, он увидел из окна покоев густой туман, наползавший с низин у моря и несший с собой прохладу, и поэтому позволил себе погрузиться в мир грез еще ненадолго.       Новое пробуждение принесло с собой бодрость и надежду. Он полежал немного, прислушиваясь к ощущениям, но не находил и следа боли. Но стоило подняться и вновь облегчиться, как знакомое жжение охватило низ живота. Оставалось раздраженно лечь и ждать, уговаривая себя, что скоро оно пройдет — и оно прошло быстрее, чем можно было ожидать.       День Феанаро провел в кузнице, но не стал сильно напрягать себя и возиться с металлом, где требовалось непрерывно стоять над маленькой плавильной печью и таскать бруски заготовок. Раздувать меха тоже не решился, наблюдая со стороны и покрикивая на Майтимо и Амбаруссар: старший хоть что-то смыслил и мог поймать его слова на лету, младших же явно стоило бы отпустить с Турко — с другой стороны, Феанаро вечно корил себя за то, что уделял им меньше времени, чем остальным.       Через час уже поднявшись, чтоб опять посетить уборную, он столкнулся с Атаринкэ, который привез письмо — длинный свиток из Тириона, где полубрат объявлял, что ничуть не злится, даже предлагал разделить области, где могли селиться нолдор, и отдать отдельные из них. Послание его следовало обдумать, и Феанаро велел сыновьям собраться, с тоской бросив взгляд на возвышающуюся в углу крепости винтовую лестницу, ведущую к башне, где уборная была устроена так, чтобы нечистоты стекали в вырытый колодец. До нее, увы, снова не удавалось дойти — по крайней мере, он не собирался направляться туда на виду у всех. Оставалось развернуться и подняться в большой зал. Там Феанаро сел во главе стола и, бегло пройдясь по тексту, начал читать быстро, но четко и уверенно, лишь изредка оговариваясь.       — "Мин торон, я не держу зла на тебя и не меньше прочих опечален твоим отсутствием. Валар повелели тебе удалиться, я же, будь моя воля, ничуть не препятствовал бы..." — ну, это неинтересно, — прокомментировал он и продолжил читать чуть дальше. — "Поскольку ныне я принужден распоряжаться один, прошу твоего и отца нашего, которого продолжаю считать нолдораном, совета, как просил и месяц тому назад. Но, раз уж ответа нет или же я не получил его, считаю возможным решить самому и продолжить торговлю с телэри..."       Докончив читать пространное и довольно бессвязное, хотя и прочувствованное письмо, Феанаро поднялся (мочевой пузырь отозвался болью) и спросил собравшихся:       — Ну, что скажете?       — Быстро же Нолофинвэ почувствовал себя королем.       — Тому не бывать!       Завязался спор, который повинуясь велению Финвэ и Феанаро, то стихал, то вновь разгорался. Под конец Феанаро и сам уже начал им тяготиться. Нет, он ничуть не устал, но жжение... Сидя удавалось отвлечься от досадной малой нужды, и до поры он верил, что властен над собой, пока мучительное ожидание конца беседы не оборвалось. Внутреннюю сторону бедер что-то обожгло, и вмиг стало горячо и влажно. На удивление, мочи вытекло не так много, но все равно краска мгновенно бросилась ему в лицо. Финвэ как раз в этот момент наблюдал за сыном и решил, что понял, в кого таким пошел Морьо. Феанаро беспомощно огляделся, не зная, что делать. Мысль о том, что случилось страшное, то, чего он боялся, парализовала. Испуганный взгляд удивил бы его сыновей, но пока Майтимо занят был спором с Кано, остальные глядели на спорщиков, а не на него; Финвэ, поймав его взгляд, вопросительно поднял брови, и Феанаро тут же покачал головой отрицательно.       Лишь бы никто не догадался.       Сердце сильно стучало.       Однако зал был холоден, грязен и открыт всем ветрам, да и шум... Словом, причины его стыда никто не заметил, а Феанаро совершенно не расположен был ее кому-то открывать и стойко сидел до конца беседы. Тем более, что терпеть стало куда легче. Пару раз ему приходилось мужественно противиться сыновнему: "Атто, если бы ты поднялся, то увидел бы, что он первый начинает махать кулаком в мою сторону", — зато никто ни о чем не догадался. Феанаро позволил себе встать, лишь когда все остальные покинули зал, дружески переругиваясь и шутя про оставленный Тирион. На скамье из некрашеного дерева было заметно потемневшее пятно, как и на полу, и он, от нечего делать, взялся за тряпку, тщательно и долго оттирая сперва скамью, потом за одним и ставший за долгое время их жизни здесь грязным и липким стол, подмел пыль и сор с пола и прошелся по нему тряпкой на несколько раз, чтобы не осталось грязных разводов.       В этот-то момент натирающего злосчастную скамью отца и застал, вбегая в зал, запыхавшийся Морьо. Он хотел что-то выпалить, но остановился возле отца, и Феанаро, мрачно блеснув глазами из-под упавших на лоб волос, уловил на его лице тень сочувствия и жалости.       — Ох, атто, а я...       — Что? — мрачно поинтересовался Феанаро тоном, который призван был намекнуть отпрыску, что лучше убраться подобру-поздорову, но тот, верный своей обычной напористой глупости, ничего не уловил.       — Ты, атто, сам здесь все моешь? А я недавно разлил тут чашку квениласа, — со вздохом признался он. — А ты за мной затираешь...       Видно стало, что он крутится рядом, сам не зная, куда деть себя от стыда.       — Ничего, иондо. Мне не сложно. Времени трачу немного, а за вычищенным столом куда приятнее есть, — и Феанаро нагнулся над столешницей, встав подальше и вполоборота, чтобы только Морьо не увидел ничего.       Сын, пробормотав неуверенно несколько извинений и опустив голову, вышел.       Но не успел Феанаро выдохнуть с облегчением и отправиться к себе, как в дверях столкнулся с атто. От взора Финвэ не укрылось ни странное стремление к чистоте, ни потемневшее влажное пятно у сына в промежности. Он взял его за руку и отвел в сторону, не позволяя вырываться, и Феанаро обреченно поднялся с ним в покои.       — Ты не стыдись, что так произошло. Это болезнь, и ты над ней не волен...       Его рука мягко коснулась плеч, и Феанаро мгновенно расслабился: он ожидал укоров. Уже не стыдясь совершенно, он сбросил с себя промокшую нижнюю рубаху и переодел сухую.       — Ничего, оставь. Я сам сполосну, — и он ненадолго его оставил, потом вернулся с прополосканной и выжатой одеждой.       — Только не вздумай запереться тут и никого к себе не пускать. Лечь в постель и позволить болезни овладеть тобой — не выход.       — Я только тебя буду пускать, атто.       — Нет, — Финвэ поставил точку в споре.       — Ты полагаешь, лечение поможет?       — Ты скоро к нему привыкнешь, и оно перестанет приносить боль.       Это и было правдой: Феанаро уже совершенно покорно лег, сам обнажился, добавив, что успел вымыться, заработав очередной укор:       — Воду, конечно, согреть и не подумал? Мылся в холодной?       Феанаро внезапно ощутил себя на месте Морьо, вынужденный оправдываться: собственный голос и слова: "Я только быстро ополоснулся" звучали беспомощно.       — Никогда так больше не делай.       Финвэ сел, устроив сына у себя на коленях, и в этот раз без долгих уговоров плавно начал вводить сразу два пальца. Феанаро не стал противиться — приятная усталость овладела им, и даже болезненные нажатия не меняли его настроя. Движения отца начинали под конец даже приносить смутное постыдное удовольствие — Феанаро начал чувствовать пробуждающееся желание, чего с ним не было весьма давно. Он заерзал на коленях отца, пытаясь скрыть напрягшуюся плоть и невольно потираясь об одежды Финвэ. Атто, однако, не дал ему соскользнуть, удержав на месте, и он почувствовал, как его ладонь прошлась по нему, точно оценивая размеры и силу. Феанаро снова ощутил смутный стыд, пока отец мягко убеждал его в том, что все хорошо, и пробуждающееся желание плоти говорит о том, что он не окончательно обессилел; но все же он с облегчением отстранился от рук отца и лег в постель, где холод успокоил его желание.       Скоро он спал, пока Финвэ, как когда-то давно в его детстве, укрывал его, расчесывал спутавшиеся отливавшие синевой волосы и мягко поцеловал утомленного сына в лоб.       Скоро Феанаро понял, что ждет их встреч — в самом деле, пока он с женой странствовал по Валинору, им с Финвэ так редко удавалось увидеться, да еще и обида на вторую женитьбу отца мучила его. А теперь, когда Нерданэль удалилась от него самого, Феанаро отлично его понимал и не был готов судить. Он всегда страстно обожал отца и теперь, когда склонил его наконец на свою сторону, когда завладел его вниманием безраздельно, стал полностью и по-настоящему счастлив. Иногда его кололо то, что он добился своего через унизительную болезнь, но в остальном... Лишь бы только отец не узнал обо всем и не покинул его, доверившись требованиям Манвэ. Лишь бы не разочаровался в нем, Феаноре.       Он не знал, как Финвэ любуется им, своим старшим сыном, рассматривая его. "Самое прекрасное из творений эльдар, — говорил он себе, — и самое хрупкое". Выразительный жгучий взгляд из-под черных ресниц, — он пронзал насквозь любого, кого Феанаро им удостаивал, — складка между бровей, тонкая, еле заметная, но выдававшая привычку к постоянной упорной мысли, соразмерный и аккуратный чуть острый нос, изогнутые гордо губы, длинные гладкие волосы, блестящие, отдающие морской синевой, стройная и в меру высокая фигура... Финвэ только и жалел, что болезнь заставляла сына злиться на самого себя. Лишь бы только он не подумал, что стал бессилен — для любого мужчины это тяжелый удар, а Феанаро к тому же отличался такой горячностью... Нет, Финвэ готов был на что угодно, лишь бы утешить самое большое свое сокровище. И был намерен не дать ему страдать, чего бы то ни стоило. И если сыну удалось проникнуть в замыслы темного вала, значит, так то и есть — тут он ему доверял, как доверял всегда.       Наутро Феанаро не пожелал подниматься — даже еду велел принести в покои, так что этот день Финвэ провел в увещеваниях и просьбах подняться.       — Тебе тут больно?       Феанаро ощутил, как отец вновь норовит дотронуться, и смущенно отодвинулся.       — Вовсе нет.       — Жжет, верно?       Со вздохом сын ему признался, что все так, потом неуверенно спросил, не пора ли вновь приниматься за лечение.       До часа смешения древ было долго, но Финвэ не смог отказать и вскоре снова поглаживал воспаленный, но начавший уменьшаться в размерах бугорок, а Феанаро, довольно прикрыв глаза, отдавался во власть теплого накатывавшего возбуждения пополам с расслабленностью.       — Видишь? Главное — не бросать, и ты снова сможешь быть с девой. Если Нерданэль ответит, что не желает больше единения ваших душ в Мандосе и ни в чем не воспрепятствует, мы отыщем хорошую деву из нолдор или ваньяр...       — Не хочу я брать за себя новую деву, — мрачно заявил Феанаро. — Ты один, атто — никто больше мне не нужен для счастья.       — Не брать жены? Как можно, Феанаро, ты такой страстный, иондо, ты же не сможешь долго сдерживать желания плоти...       — Зачем я ей, я и на час пути не могу удалиться от уборной, а открыться никому, кроме тебя, не решусь.       И он стремительно поднялся, одеваясь в принесенные ему новые яркие, как пущенная кровь, одежды. Финвэ почувствовал, как на лице против всякой воли появляется довольная улыбка. Ах, как он любил сына в этот момент, цветущего силой, в этом темно-красном одеянии. Они обнялись. Финвэ смотрел на сына, а тот — на россыпи самоцветов на его камзоле.       — Я подарю тебе новые, еще лучше, едва закончу обустраивать мастерскую.       Финвэ напрасно увещевал его не сидеть там подолгу и не напрягаться перетаскиванием камней, прося лучше прогуляться или пройтись хоть по верху крепостной стены.