Когда любимый сын заболел снова

      Финвэ с замиранием сердца посмотрел на побледневшего, лежащего на постели сына. Иссиня-черные волосы, длинные, чуть вьющиеся, разметались по серого цвета простыни. Неужели недуг совсем не дает ему встать? Но в ответ на заданный вопрос Феанаро довольно резво приподнялся, принимая сидячее положение, и отрицательно покачал головой, верный своему, как обычно, раздражительному и неприветливому настроению.       — Нет же. Просто не хочу показываться им на глаза. Я же вижу, атто: они знают.       Финвэ встревожился — не потому, чтобы это так его волновало, но потому, что это волновало самого Феанаро.       — Ты полагаешь?       — Я знаю, — упрямо проговорил он.       Да, в этот раз беда пришла откуда не ждали. Все началось с того, что в караул на стене крепости отрядили не одного из принцев и одного из верных, а двух младших принцев сразу — и те, вместо того, чтобы добросовестно вглядываться в уходивший в сизую дымку лес на горизонте, все почти время провели в беседе, пересмеиваясь им одним понятными шутками и всматриваясь в сторону противоположную, а именно внутрь двора, куда выходили окна жилых покоев Форменоссэ, по причине времени отдыха почти все темные и пустые. Нет, местами видно было, конечно, как лежит, растянувшись на топчане, Майтимо, как читает что-то у самого окна Кано, и можно было разглядеть, что пустуют покои праотца Финвэ. А вот ниже, там, где виднелись широкие арки окон в покои атто, обоим принцам привиделось и вовсе невероятное зрелище, которым они на следующее утро поделились со старшими принцами.       Вернее говоря, беседа началась с безобидного упрека со стороны Майтимо:       — Доброго часа, лисята. Ох, атто бы вам задал, если бы увидел, как вы играли в шахматы вместо того, чтобы высматривать, не пожаловал ли к нам темный вала.       Близнецы повертели отрицательно головами, заверяя, что атто добр, мудр, снисходителен и никогда бы такого не сделал, так что при слове "удивительно добр" не удержался от смеха даже до сих пор безучастно сидевший за книгой Кано.       — Айя, торонья. Так и есть. Знали ли вы, что нолдоран до сих пор наказывает атто, как неразумное дитя? Нет?       — Глупости говоришь, Амбарусса, честно, — недоверчиво и совершенно равнодушно, несмотря на поразительный характер новости, отозвался Кано.       — Нет, Кано. Говорю тебе: праотец положил его поперек коленей, и я отчетливо видел занесенную руку. То-то, думаешь, атто в последнее время мрачен?       — А все оттого, что праотец на него злится из-за выходки с Нолофинвэ. И на изгнание. Я думаю, так.       Майтимо недоверчиво фыркнул вслед за Кано.       — Двор-то широк, не думал ты, братец, что обознался? А может, то было предвидение, и ты видел самого себя после встречи с атто, а? И это он тебя на коленях держал и шлёпал, узнав, как ты "доблестно" сторожил?       Под насмешки старших Амбаруссар покинули сторожевую. Однако оба были уверены в том, что глаза не лгут и видели то, что видели. И само собой, в их глазах отныне появлялось несказанное сожаление при виде Феанаро. Еще бы, атто, бедный, как ему самому попадает от отца! Неудивительно, что сам он опустил руки в отношении них: каждый день наставлять на путь истинный семерых — никаких сил не хватит.       Вот поэтому-то Феанаро и предпочел проводить дни в покоях, приказав разве что подать себе завтрак, новые письма и старую карту этой части Амана. Сердце Финвэ это, конечно, ранило. Еще бы. Любимый сын угасает по собственной воле. Он присел рядом, сочувственно гладя покрывало, которым Феанаро укрылся.       — Жжёт?       — В ранний час света Лаурелина жгло, пожалуй. А теперь нет. Со мной все хорошо. Не тревожься, — и он сам потянул к нему руку, пожав его кисть своей, украшенной десятком перстней, горящих изумрудными и гранатовыми огнями.       Огорчать атто ему не хотелось, так что волей-неволей пришлось подняться и изобразить хотя бы дежурный объезд внешнего периметра. Финвэ, как назло, следовал за ним неотступно, так что это было даже хуже, чем впервые усесться на лошадь пятилетним эльфенком. Он тащился следом, давал ненужные советы, а даже если и отвлекался, то поминутно тревожно поглядывал на него. И, что самое страшное, в глубине души Феанаро был этому даже более чем рад. Теперь все будет как раньше, и никто им не будет нужен, только они с атто вдвоём.       К позднему часу света Лаурелина Феанаро уже привык отдаваться его чутким рукам и даже ждал этого финального штриха, завершения дня и расслабления. Два часа скачек сделали своё, и от одежды несло конским потом, не говоря о том, что он сам вспотел и едва дотерпел до отхожего места. Да ещё и раз спешился на берегу моря, когда объезжался Форменоссэ — место было красиво дикой и холодной красотой, волны разбивались в белую пену об высокий обрыв, хлестали его со всей яростью безумной стихии, и было даже немого жаль осквернять их столь низменной потребностью. Вдобавок теперь, по возвращении, следовало обмыться и поменять по крайней мере рубаху, а для этого согреть воду в котле и натаскать к купели, иначе атто снова заметит... Феанаро с тоской вздохнул: лень говорила все бросить и не заниматься подобными сложностями. Но он твердо решил во всем ему угодить.       — Атто, сами? Дайте, я дотащу, — и Нельо почти выдернул у него из рук два ведра.       "Да что же это, ну, неужели и он обо всем знает?" — с грустью подумалось Феанаро, но он всё-таки набрал ещё два ведра и потащился за сыном следом, уже у входов в купальни столкнувшись с Финвэ. Тот безропотно пропусти мимо себя внука, однако сына смерил строгим взглядом, и Нельо услышал за спиной его злой голос: "Я же говорил тебе не брать... Я же тебе говорил!"       Невольно вспомнилась рассказанная близнецами небылица, и старший принц задумчиво сдвинул брови. Неужели они были правы, и атар атаринья злится? Нельо вылил воду в купель и вышел, наблюдая, как Финвэ, забрав ведра у атто, все ещё за что-то его отчитывал: "Смотри же, потом я сразу жду тебя", — бросил он ему и тоже вышел.       Феанаро, когда все покинули его, сполоснул грязную одежду, тут же развесил и с облегчением влез в тёплую воду. Впереди его и впрямь ждала встреча с отцом, но он ждал от неё одного расслабления и, когда час пришел, уже спокойно улёгся ему на колени.       — Сегодня попытаюсь массировать посильней. Будет больно, но ты, иондо, потерпи — надо.       Хорошо, что Финвэ его предупредил. Феанаро выдохнул и был почти готов к резким ощущениям, хотя поневоле иногда с уст его срывался несдержанный стон или вскрик. А меж тем Майтимо услышанное все никак не давало покоя. Наконец он поднялся с постели, готовый встать на его сторону, что бы ни стряслось, и постоять за атто перед праотцом. Именно поэтому в час смешения света древ он прокрался к дверям отца, приник ухом к щели у косяка двери и услышал отцовские редкие стоны и вскрики. Атар Атаринья, сколько можно было понять, оставался неумолим, и сердце его стоны Феанаро ничуть не жалобили. Нельо принялся нервно расхаживать под дверями туда-сюда, не решаясь войти. Что тогда будет? Он опозорит атто, вгонит его в неловкое положение, узрев в таком виде. И уж если Финвэ поднимает на него руку, станет он слушать его, Майтимо? Вот почему он и решил удалиться, глубоко переживая за отца и отныне готовый защищать его ото всех.       Феанаро тем временем и правда лежал в слезах, но Финвэ это обстоятельство причиняло куда больше страданий, чем ему самому. Причиной слезам было то, что Пламенный в тот момент боролся с самим собой.       — Давай, ты попробуешь еще раз, атто. Но помягче, — попросил он и замер, чувствуя, как рука отца, согревающая и мягкая, касается сперва его плеч, затем спины и под конец поясницы, спускаясь ниже.       Финвэ видел в просьбе хороший знак. По крайней мере, сын прекратил запираться и позволил врачевать его.       — Я же говорил, что станет приятно, — произнес он тихо, нагнувшись к самому уху Феанаро. Сын кивнул и прикрыл глаза, отдаваясь одним ощущениям, пока Финвэ, смазав пальцы повторно, не начал растирать простату медленнее, особое внимание уделяя ощущениям, а не лечению. Одновременно с этим второй ладонью он погладил подобравшуюся мошонку и место за ней. Когда он убрал руку, у Феанаро вырвался вздох недовольства.       "Пожалуй, я разжег пламя сильнее, чем хотел", — подумалось ему, но и только. В остальном он готов был потакать Феанаро настолько, что мог закрыть глаза на многое. Так что спустя время он все еще продолжал эту простую ласку, позволил выплеснуться, сам обтер его влажной тряпкой и посидел рядом еще немного, просто так, не зная, что Феанаро из-под опущенных ресниц иногда поглядывает на него, окидывая взглядом гордый профиль отца, и его улыбку, и влюбленно опущенный на сына взгляд.       — Кажется, и правда приятно, — Феанаро лениво зевнул и уснул спокойно, впервые за долгое время — на несколько часов сразу, а утром почувствовал себя в силах для того, чтобы пробежаться по утренним письмам, быстро настрочив ответы своим размашистым почерком, сделать несколько заметок в последний трактат по геологии, внеся туда свойства об испытанных недавно свойствах железной руды, и спустился на нижний ярус крепости, чтобы руководить делами в мастерских.       Там он, попытавшись сам взяться за инструмент, встретил на себе испуганный взгляд Нельо, но так и не понял, относится ли он к тому, что сын догадался о болезни или просто перепугался гнева отца из-за перепутанных и лежавших кучей в углу принадлежностей для ковки и шлифовки металла.       —Айя, атто. Вы так добры к нам, не то... — и Нельо вдруг осекся, смутившись.       "Значит, все-таки из-за неприбранной мастерской испугался", — решил для себя Феанаро и вышел.       Словом, день и впрямь прошел в труде, а не в потакании собственным слабостям; да, отлучаться в отхожее место приходилось, но теперь то были просто краткие перерывы между делами. Во всяком случае, к вечеру он почувствовал себя настолько воодушевленным, что даже посмел отвести от себя руку Финвэ, поясняя, что ему и впрямь стало лучше, и искренне удивился гневно сдвинутым в ответ бровям своего отца. Финвэ спросил, не лишился ли он разума? Разве не ясно, что хворь вернется, едва все бросить?       — Ты смущаешься от того, что я касаюсь тебя, иондо?       — Нет, напротив... Мне кажется, начинаю чувствовать из-за этого слишком многое. Это возбуждение... — Феанаро не договорил, но отвернулся, давая домыслить, насколько он обескуражен и уязвлен реакциями собственного тела.       — Нет зазорного в том, что ты испытываешь желание после моих ласк, — повторил, склоняясь к нему, Финвэ. — Я рад тебе в том помочь.       Увы, он не учел, что Феанаро истолкует его слова по-другому, и скоро оказался прижат к постели телом сына. Феанаро с ответным: "Атто, я тоже счастлив его к вам чувствовать" — обнял его за плечи и нависал сейчас сверху, накрыв его рот своим и даря самый пламенный поцелуй.