Чебурашка

Чебурашка появился, когда Слава, насвистывая веселый мотивчик, почти закончил разбирать привезенные Витей продукты. Остановился на пороге, кутаясь в одеяло на девчачий манер — от подмышек до икр, по-детски мило тер кулаком припухшие со сна глаза. Плечи у него оказались именно такие, как представлялось вчера кинологу — сливочно-белые, покрытые россыпью крохотных золотистых веснушек, выпирающие ключицы и босые ноги тоже пятнали веснушки. — Откуда кости? — спросил парнишка через зевок, уставившись на стол. Слава захлопнул холодильник, помолчал для пущего эффекту и ответил зловещим шепотом: — Я ночью ходил на охоту. Ты человечину ешь? Чебурашка и не подумал пугаться. — Я все ем, — фыркнул, делая шаг к кинологу. — Кто привез продукты, Виктор Андреич? Слава кивком подтвердил — да, Витя, и помрачнел, предчувствуя следующий вопрос — о деньгах. Чебурашка, придерживая у груди углы норовящего соскользнуть одеяла, обогнул кинолога и прошел к плите, взял с конфорки чайник. Щеки и уши парнишки медленно, но верно наливались краской. — Вы без штанов, — вдруг сказал солдатик. — Не получилось одеться одной рукой? — И ты без штанов, — отпарировал Слава с запинкой. — Не получилось одеться двумя руками? Чебурашка склонил лопоухую голову к плечу, заморгал — вроде растерялся.  — Я хотел попить и спать дальше, — вздохнул он, помолчав, — а без одеяла холодно. Ну ладно, не спать, поваляться еще часок, — потряс чайник, не услышал плеска и нахмурился. — Пустой, — подытожил грустно, — ладно, попью из-под крана. Лично Слава водопроводной водой брезговал, предпочитал минералку из десятилитровых бутылей. — Так тут нет минералки — Чебурашка кисло дернул уголком рта. — И домашнего фильтра нет. Сам виноват — с вечера не накипятил, не побеспокоился. Слава виновато прикусил язык. Когда он встал, в чайнике вода была, стакана на два, и мучимый жаждой мужчина выхлебал ее прямо через носик, не заморачиваясь чашкой. Не подумал тогда, что Максим, проснувшись, захочет пить, потому что привык жить один, ни под кого не подстраиваясь, кроме собак. — Заварим чай? — Чебурашка открыл кран. — Я чего-то голодный… — и ни полсловечка о деньгах, будто забыл про обещанный кинологом задаток.

***

Завтракали вместе горячими, хрустящими снаружи двойными бутербродами с начинкой из расплавившегося сыра и порезанного кружочками помидора. Эти бутерброды наколдовал, обжигаясь и ворча, на сковородке, под крышкой, Чебурашка. — Вкусно, — искренне удивился Слава, с аппетитом уминая свою порцию. — А говоришь, не умеешь готовить. — Правду говорю! — Максим ерзал на стуле. Вроде злился, не разберешь. Славе очень нравилось, как рыжик то краснеет, семафоря оттопыренными ушами, то бледнет, чтобы вскоре опять чего-то жутко засмущаться, и он растягивал приятные, напоминающие семейные посиделки, на сколько получится. — Обманываешь, — смеялся, прихлебывя чай. — Умеешь! — Не умею! — Максим, откинувшись костлявой спиной на спинку стула, отложил недоеденный бутерброд на блюдце и упрямо скрестил на груди руки. — Чем собак кормить? — вопросил, недобро прищурившись. — Вчерашней кашей? Эх. Чебурашкины темно-серые глаза в коротких густых рыжих ресницах нравились Славе не меньше Чебурашкиных многочисленных веснушек. — Ага, вчерашней кашей, — кинолог закинул в рот последнюю корочку. Прожевал ее, проглотил и бездумно принялся слизывать с пальцев налипшие ниточки подтекшего сыра. Максим подавился слюной, закашлялся и вскочил. — Я, — мяукнул он, едва прочистив горло, — я во двор! — схватил с плиты собачью кастрюлю и убежал, забыв про ложку. Слава с полминуты пялился вслед стихийно исчезнувшему рыжику, недоумевая, что стряслось, и вдруг в его мозгах словно защелкали давно заржавевшие шестеренки. — Я тупой, — протянул мужчина в пространство. — Хотя… не-е, подобного везения не бывает, — вспомнил про зоо-педофила и загрустил, подпер кулаком подбородок. — Чебурашка-Чебурашка, — пожаловался чашке, — мы же совсем разные, да и Витя меня непремено убьет, если узнает. В перспективу скорой смерти от руки Вити Славе почему-то верилось не особо, а вот с какого именно момента после пробуждения в реанимации жизнь для него вновь сполна заиграла красками, кинолог точно определить затруднялся. Пожалуй, с минувшей ночи, часть которой он провел без сна, стыдливо дроча на лопоухий, щедро расцелованный солнцем образ, упорно маячивший перед внутренним взором.

***

Следующий час Слава, ежесекундно обмирая от страха, наблюдал из окна за возящимся с собаками Чебурашкой. Накормив Крокса и Рекса с ладони комками каши, рыжик долго, с чувством гладил псов — те с удовольствием подставляли под ласки головы и, повизгивая, лизали парнишке лицо и руки. Потом солдатик взял прислоненную к стене сарая лопату и убрал от будок собачьи кучки. Налил в миски свежей воды из лейки и, смеясь, опять принялся гладить псов, приговаривая — простите, мои хорошие, не я вас на цепи посадил, не мне и освобождать. Происходящее весьма напоминало сон, и Слава замучился щипать себя за бедро в попытках проснуться. В конце концов кинологу надоело быть медленно, но верно седеющим зрителем. Он взялся за костыли, встал и поковылял во двор. Псы встретили хозяина радостным лаем. — Предатели, — шутливо упрекнул обоих Слава. — По участку чужой шляется, а вам, бестолковкам, хоть бы хны. Приняли его почему-то в стаю. Псы внимательно слушали, пытаясь понять человеческую речь, и лыбились, роняли из клыкастых пастей капли слюны. — Отцепи их, — попросил Слава сияющего глазами Чебурашку. — Я одной рукой не справлюсь. Максим быстро-быстро, благодарно закивал. Избавленные от цепей, Рекс с Кроксом рванули наворачивать вокруг дома круги — соскучились по движению. — Я до сих пор не врубаюсь, как ты их укротил, — Слава тяжело оперся на костыль. — Готов уверовать в магию. — Укротил? — Чебурашка озадаченно свел на переносице брови. — Скорее приручил… Ну, так они сами этого захотели — со мной сдружиться. Не меньше, чем я с ними. Слава вздохнул. — А меня приручить? — кинолог, решившись, просительно посмотрел рыжику в глаза. — Я, может, тоже хочу с тобой сдружиться, и плотно, — от красноречивого облизывания верхней губы кончиком языка мужчина благоразумно воздержался — похабщина, фу. Чебурашка заморгал. Вспыхнул щекам и ушами, потупился. — Вас, — он заковырял землю носком ботинка, — я знаю второй день, Станислав Дмитрич. С людьми намного сложнее, чем с собаками, моментальной плотной, настоящей, — парнишка судорожно сглотнул, — дружбы не случается… Разве на ночь, поразвлечься. Не оскорбился, не врезал Славе по морде за предложение — стоял, краснел, ломая пальцы. Такой… беззащитный и, вероятно, пока до конца не принявший сердцем собственную нетрадиционную, порицаемую обществом ориентацию. А раз стоял и краснел… — Ты мне очень нравишься, — кинолог все же облизнул губы — сохли от волнения. — Не обижайся, если что. И это… иди пакуй рюкзак, возвращайся в часть. С Виктором Андреичем я позже объяснюсь по телефону сам. Чебурашка медленно, словно боясь обжечься, поднял на Славино серьезное, чуть ли не похоронно-мрачное лицо откровенно испуганные глаза. — Ага, сейчас, — мяукнул. — Вы же без меня вскорости где-нибудь обязательно грохнетесь, будете лежать голодный и мочиться под себя. Хуй, я остаюсь, — выматерился, как плюнул, и уже привычно подхватил пошатнувшегося кинолога под мышку. — Пошли в дом, — велел холодно, — усажу вас куда-нибудь для вашей же безопасности. Слава подчинился, внутренне заорав от радости. Развернулся, подпрыгивая на здоровой ноге, и заковылял по тропинке к дому. Чебурашка упасть не позволит, держит крепко — надежный.