Чебурашка

Манную кашу Слава люто ненавидел с детства, даже щедро сдобренную клубничным вареньем. Поморгал, усаженный, на тарелку и приготовился давиться мерзкими комочками, ибо проще поесть, чем препираться с Денисом на тему альбумина с гемоглобином. Жевал, глотал и старался не кривиться слишком заметно. Потом запил манку извечным больничным безвкусным чаем, сдержанно поблагодарил медбрата за заботу и отдался ему на перевязку. — Сколько здесь, в реанимации, сейчас вообще пациентов? — спросил, укладывая обожженную руку на расстеленный рыжиком чистый квадрат голубой клеенки. — И почему я в этом боксе один? Тут же вроде не инфекционка, не? Денис улыбнулся: конечно, не инфекционка, надел перчатки и принялся промокать присохшие бинты ватным тампоном, пропитанным каким-то бесцветным раствором. — Вопрос везения, — улыбка необычайно красила парня, — общий зал был забит под завязку, когда вас привезли, остался свободным только этот бокс. А вы почему интересуетесь, скучно болеть одному? Слава подтвердил: ага, скучно, и зашипел сквозь зубы — ожоги неожиданно защипало. Денис плеснул на тампон из стеклянного трехсотграммового флакона еще раствора. — Отдирать насухую гораздо больнее, — вздохнул. — Терпите, не маленький. Слава сдержанно кивнул — терплю, и смирился с создавшейся ситуацией. На душе у мужчины вдруг потеплело, под ребрами, где сердце, будто ослабила давление некая взведенная, грозящая вот-вот распрямиться пружина. — Перекись, — он покосился на флакон. Денис покачал головой в шапочке: физраствор, перекись убивает грануляции. Закончил смачивание и встал, бросил тампон в маленький овальный железный тазик. — Вернусь через полчаса, — сказал, снимая перчатки. — Меня и так старшая скоро убьет — слишком много с вами вожусь в ущерб другим пациентам. Слава отпустил медбрата со смешанными чувствами. Погрустил-погрустил, тупо пялясь в потолок, и, чтобы чем-то заняться, начал потихоньку сматывать с предплечья бинты. Под бинтами обнаружилась наложенная на участки, лишенные кожи и покрытые какой-то частично впитавшейся белой мазью, двухслойная, жирная на ощупь сетка с малюсенькими ячейками. Сетку кинолог сковырнул и принялся с любопытством изучать свои заалевшие по всем поверхностям россыпью крохотных капелек крови ожоги. Выглядело откровенно страшненько, особенно кровь. — И зачем, Станислав Дмитриевич? — как открылась дверь, мужчина не услышал и снизу виновато уставился на приближающегося к кровати, хмурого Дениса; парень держал на предплечье поднос для перевязки. — Вы живете по принципу — чем бы не тешиться, лишь бы не вешаться, да? Занесете инфекцию — наплачетесь. Слава молча скушал выговор — Денис сердился вполне по делу. Лежал, смотрел, как медбрат работает — движения точные, выверенные, руки в латексных желтоватых перчатках словно порхают, беря то тюбик с мазью, то деревянный шпадель, то ту самую, заранее вынутую из упаковки жирную мелкоячеистую сетку, то свернутый бинт. Закончив с перевязкой, рыжик закрепил свободный конец бинта двумя кусочками пластыря и выпрямился на стуле. — Поехали в отделение, — буркнул, собирая мусор на поднос.

***

В палате, в которую вкатили Славу, уже стояло пять кроватей. На той, что под окном, читал газету толстый лысый мужик лет пятидесяти, одетый в синий спортивный костюм, на остальных сидели дедушки неопределенных возрастов в явно не больничных пижамах и дружно замолчали при появлении новенького. — Опять лежачий? — пришамкивая, спросил у Дениса дед, чья кровать располагалась у двери. — Ну, и кто за ним судна выносить будет? Ты, мальчик? — Я точно не буду, — мгновенно откликнулся мужик с газетой, не отрываясь от чтения. — Меня после обеда выписывают. Хмурый, сосредоточенный Денис установил кровать со Славой на свободное место у стены и вознамерился уходить. — Этот пациент не лежачий, — сказал парень довольно громко, не обращаясь ни к кому конкретно, — раз. Два — от меня-то вы чего хотите, уважаемые? Я человек подневольный, куда начальство велело, туда и отвожу. Не нравится новый сосед — топайте на пост к медсестрам, пишите коллективную жалобу. Придверный дедок покачал головой и потянулся к тумбочке. Вытащил из выдвижного ящичка нераспечатанную пачку печенья и, добродушно жмурясь, предложил рыжику: — Угощайся, внучок. Ты вон какой тощой, а мне печево нельзя — диабет. Зря дочки таскают, раздаю да выбрасываю. Посветлевший лицом Денис принял подношение в ковшик ладоней, искренне поблагодарил старика и убежал, подмигнув Славе, обратно в реанимацию. Едва парень исчез, лысый опустил газету и изучающе уставился на кинолога через толстые стекла очков. — Других санитары всегда привозят-увозят, — вымолвил он задумчиво, — а вас — медбрат. С чего бы такая честь? Слава, ежась под его пристальным недобрым взглядом, фыркнул: санитаров массово скосил грипп, и лысый хохотнул — борзый, молодец. — Родственник? — он снял очки и сунул их под подушку. Слава поморщился: типа да, и лысый осклабился: типа? Поухмылялся и продолжил заговорщическим тоном: — Лечился у нас тут недавно один кадр, ему опухоль из мозга удалили. Культурный, вежливый, программист… — И что? — не понял Слава. — А то, — лысый наставительно поднял вверх корявый указательный палец. — К нему чуть ли не каждый вечер приходил паренек, вроде, дальний родственник. Вот только с родственниками не целуются всасос в туалетах, сечете? — Не любите геев? — Слава поудобнее уложил перебинтованную руку на животе. Лысый брезгливо дернул уголком рта: а кто их любит-то, заднеприводных спидоносцев, и опять уставился в газету. Вместо него заговорил придверный дедок. — Отстань от человека, Семеныч, — прошамкал. — Вечно ты на всех ярлыки вешаешь! Не стыдно? Лысый, изображая глухого, подслеповато щурился на строчки. — Пидары, — дедок упрямо сжал кулаки, — выглядят как пидары, не ошибешься! У них причесоны, стрелочки на брюках, всегда, при любых обстоятельствах чистые ногти и в правом ухе сережка! Где ты, Семеныч, видишь у нашего новенького в ухе сережку?! «Уже у нашего», — Слава с трудом сдержал дурацкий смешок. Дырочка в правой мочке у кинолога имелась, серебряную сережку-гвоздик из нее вынул кто-то в реанимации, а может, до реанимации, например, в рентген-кабинете. «Заклюют, ой, заклюют, — затосковал мужчина мгновением позже. — Ненавижу Россию, кругом сплошные гомофобы». Дверь палаты распахнулась, являя полную пожилую тетку в белом халате. Тетка обозрела пациентов, облизнула аккуратно накрашенные вишневой, матовой помадой пухлые губы и пробасила: Фролов, на процедуры, потом соизволила обратить внимание на трусящегося под одеялом Славу. — Доброе утро, — всколыхнула выдающимися вперед мощными буферами. — Меня зовут Тома, я сегодня ваша сестра. Попробовать встать желаете? Слава, безусловно, желал, но не в распашонке до середины бедра, сверкая голым задом. — Вам родственники не принесли пижаму? — ярко удивилась Тома. — Так позвоните им прямо сейчас, пусть принесут! Слава бы позвонил, но его мобилка пропала вместе с сережкой и одеждой. Да и звонить кинологу с подобной просьбой, окромя друга Вити, было некому. — Пропала мобилка? — Тома сунула руки в карман халата. — Скорее, с вашими вещами на складе пылится. Ладно, — она повернулась уходить, — выдам вам пижаму на время. Ждите. Бля! Тома внушала Славе страх! Грозная, волевая, весомая женщина! — Жду, — жалобно мяукнул кинолог, чувствуя резкий позыв к мочеиспусканию. Неужели вот эта тетка его скоро оденет и поднимет с кровати, придерживая под мышку, как когда-то, в бреду комы — Чебурашка?! «Мама, спасите»…