Чебурашка

Тома, при всей своей тяжеловесной грозности, при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж и страшной. Помогла Славе одеться, приговаривая: руку больную сначала суйте, потом не засунете, и — ой, у вас бок в корках, надо марганцовкой позже смазать, потом заботливо придержала кинолога под локоть, когда тот сполз с кровати и кое-как утвердился на неверных ногах, и отвела по коридору в туалет. Дождалась под дверью, пока мужчина сделает дела и, опять под локоть, вернула в палату. — Вполне нормально ходите, — сказала с милой улыбкой, посверкивая золотым клыком. — Ну, маленько пошатываетесь, так стены есть, на будущее. Опирайтесь на них и потихонечку, шажок за шажком, бредите, куда нужно. Слава покивал, без сил опускаясь на край кровати, и Тома его оставила — колыхая телесами, укатилась в другую палату к другому новенькому. — Жуткая баба, — придверный дедок, сидя возле своей кровати на стуле, ел что-то темное из стеклянной полулитровой банки чайной ложкой, — но добрая, особенно если ей в карман тысченку сунешь тихонько. Тысченки Слава не имел, вздохнул. Он вообще сейчас ничего не имел, кроме самого себя, покоцанного, и подаренного Денисом брелока-Чебурашки. Игрушка покоилась под подушкой напоминанием — как бы не совсем один в этом мире. — Ты женат, сынок? — дедок поставил банку на тумбочку и закопался в выдвижном ящичке. — Шоколадку хочешь? Слава растерянно кивнул, и ему в грудь тут же прилетела шоколадка — стограммовая, в яркой красно-синей обертке. — Цените молодость, — дедок облизал ложечку, — молодость это здоровье. Гляди, — он дернул дверцу тумбочки, — у меня тут все забито сладостями и фруктами, а толку? С диабетом не разбежишься, не полакомишься. Банан дать? Совершенно не голодный Слава зачем-то согласился на банан, и дедок оживился. Зашуршал пакетами, достал гроздь из пяти-шести зрелых, желтых в коричневую крапинку бананов. Отломил один и кинул кинологу. — Портятся, — покачал, сокрушаясь, седой головой, — перезревают. А, сестричкам отдам, не успеют сгнить. Собирающий вещи Семеныч буркнул: а мне? Дедок погрозил мужику пальцем — но-но, жиртрест, ты с утра уже два слопал, и встал, опираясь на невесть откуда взявшуюся палку. Лысый, похоже, на жиртреста обиделся, насупился. — А что тут еще делать-то? — возразил. — Только жрать, — и вжикнул молнией. — Поправляйтесь, — пожелал остающимся долечиваться и с сумкой в руке устремился на выход, заметно подволакивая левую ногу. — Редкий случай, — пояснил дедок, когда за лысым захлопнулась дверь. — Неоперабельная эхинококковая киста левого полушария. Выписывается и через месяц-три опять госпитализируется на пару суток — внутричерепное давление сбивать. Несчастный человек. Жена бросила, сын в Канаде… Дверь снова открылась, и прижимающая к животу стопку чистого белья Тома втолкнула в палату сутулого парнишку лет восемнадцати-двадцати, с давно не стриженными русыми волосами, местами выкрашенными в розовый. — Встречайте новенького, из детского перевели по возрасту, — женщина ласково потрепала чужого подросшего ребенка по спине. — Мальчонку не обижать, ему завтра под скальпель. —  Завтра? — дедок пристукнул палкой о пол. — Эх… Тома величаво прошествовала мимо старика к освободившейся кровати и принялась менять белье. Слава с сочувствием смотрел на жмущегося к стене парнишку и гадал, что именно ему будут оперировать — наверное, удалять какую-нибудь опухоль в мозгу, отделение-то нейрохирургическое, вяло жевал шоколадку. Поменяв белье, Тома взбила подушку и уплыла, оставив новенького обустраиваться. От протянутых дедком бананов женщина отказалась. — Присаживайся, малец, — предложил Слава парнишке. — Будем знакомиться. Я — Станислав Дмитрич, можно просто Слава. — Слава? — новенький стряхнул на тумбочку с костлявого плеча объемистый черный рюкзак и послушно присел на свою кровать, занавесился длинной челкой, — не Стас? — Слава, — кинолог хмыкнул. — Почему, расскажу позже, если захочешь. Юнец зыркал из-под челки затравленным зверьком. Молчал, ломая тонкие пальцы. — Не захочу, — буркнул, намолчавшись, и как был, в кроссовках, прилег поверх одеяла, скукожился в жалкую, потерянную гусеничку, лицом к стене. — Отстаньте от меня все, — прошептал тихо-тихо, с отчаянием, но Слава почему-то услышал и внутренне передернулся, заледенел. Не отъебитесь — отстаньте. «То ли очень воспитанный, то ли уже настолько устал и убит свалившимся на голову диагнозом, что нет силенок гонориться, — решил кинолог. — Бедный мальчишка, и не утешить ведь ничем». Кажется, мужчина начинал понимать, почему придверный дедок направо и налево, не скупясь, раздает недешевые сладости с бананами. Наивный глупец, он даже еще примерно не представлял, что есть подлинное понимание. Тома вернулась спустя минуту, принесла полотенце, ножницы и одноразовый бритвенный станок. Прямиком подошла к парнишке, чуть ли не силой стащила его с кровати и куда-то увела. — Куда-куда, — дед уселся на стул обратно, уронил бананы на колени, — готовить к операции. Обчекрыжит пацана налысо, и пиши-пропало его розовая челка. Ненавижу рак, ненавижу болезни, — он затрясся, словно в приступе плача. — Рак? — заморгал Слава. — Рак, — дедок со злостью притопнул норовящим свалиться с ноги тапком. — Здесь, на отделении, полно народа с раком. Онкологию-то закрыли на ремонт месяц назад. А ты не знал, сынок? Слава не знал — откуда ему было знать, и побледнел. У мужчины вдруг резко закружилась голова. — Думаете, у мальчика рак? — спросил он с ужасом и поспешно прилег, чтобы не грохнуться. Дедок пожал плечами. — Я ничего не думаю, — прошамкал. — После обеда шепотом поспрошаю Тому, может, просветит, — и опять закопался в тумбочке, демонстрируя нежелание продолжать тягостный для обоих разговор. Слава внял, отстал. Лежал, пялясь в потолок, вспоминал своих собак, Чебурашку, случайно пойманный страдающий, мечущийся взгляд уводимого Томой новенького, тосковал о свободе и постепенно задремал.

***

Денис прибежал около пяти, переодетый в гражданское. Принес Славе мешочек желтых груш, двухлитровую бутылку минералки, пакет с разными гигиеническими принадлежностями и… очень знакомую кинологу мобилку. — Держите, — парень сиял. — Вы даже не представляете, какой скандал я устроил на складе, добывая вашу трубу — мировой! К мобилке он добавил новую, в упаковке, подзарядку с тщательно замазанной черным наклейкой цены. Напрасно старался, чиркал маркером — Слава прекрасно знал, сколько стоят в магазинах подобные подзарядки. — Ты зачем так потратился? — укорил рыжика, впрочем, принимая подарок. — Выпишусь — верну тебе все до копейки! Денис смеялся, довольный — угодил, совал кинологу в ладонь клочок бумажки. — Мой номер, — объяснил. — Если нужно что-то еще — звоните, не стесняйтесь! Рыжик развлекал Славу болтовней около часа, извинился и убежал готовиться к какому-то зачету, и в палате будто выключили свет. Прикроватный дед присел на стул вместо него, наклонился к кинологу и прошептал, созвучно со Славиными ощущениями:  — Солнышко и, кажись, в тебя влюблен, сынок. Обалдевший Слава захватал ртом воздух — камминг аут, кошмар, и старик загадочно прижмурился, прижал к губам изуродованный артритом палец, мол — тсс, не дергайся. — Ужин везут! — подорвался. — Слышишь, в коридоре погромыхивает, не?