Чебурашка

Слава проснулся посреди ночи, словно от толчка. Просто вдруг открыл глаза, а вокруг — полумрак и негромко похрапывает кто-то из дедов-соседей. В храп вплетались звуки, подозрительно напоминающие задушенные всхлипывания. Они доносились от окна — похоже, новенький парнишка плакал, заткнув рот кулаком. Слава некоторое время вслушивался в этот плач, расстраиваясь, сомневаясь и не зная, как поступить, и в конце концов решился. — Жень, — позвал шепотом, — хочешь, я посижу рядом с тобой? Будет не так страшно. Всхлипывания прекратились, и Женя почти сразу ответил, тоже шепотом: — Кому, вам? Не знал, что вы чего-то боитесь. Слава едва не выматерился. Откинул одеяло, встал и, слегка пошатываясь, босиком прошлепал к Жениной кровати. Подвинул к ней стул и уселся. — Давай руку, — велел парнишке тихо. — Ты какие-нибудь молитвы знаешь? Женя жалко шмыгнул носом — не знаю, и робко коснулся ладонью ладони, протянутой мужчиной. — У нас в детдоме не молятся, — зашептал, — но при желании молитвы всегда можно скачать в интернете, был бы смарт. Скачаете? Очень надо. Славина мобилка осталась под подушкой. Идти за ней значило прервать с Женей тактильный контакт. — Богу, — вздохнул кинолог, — без разницы, как к нему обращаются, уверен. Просто попроси у него исцеления своими словами. Женя часто-часто задышал, давясь слезами, забормотал что-то на пределе слышимости. Слава не мешал и не пытался разобрать слов — ведь слова не имели абсолютно никакого значения. — Чуток полегчало? — спросил, когда парнишка замолчал. — Да, — Женя зашебуршался, выпростал из-под одеяла вторую руку и вытер тыльной стороной кисти мокрые щеки, — спасибо. Вы были правы, вдвоем не так страшно. Повинуясь импульсу, Слава сплел свои пальцы с Жениными пальцами в замок, будто утверждая — ты обязательно поправишься, не реви, а в его душе медленно раскручивался гневный смерч. «Восемнадцатилетние мальчишки, — думал кинолог, мелко-мелко дрожа от переизбытка ранее незнакомых эмоций, — не должны плакать на больничных койках по ночам. А если беда все же случилась, их должны обнимать любящие родители, а не чужие люди». — Вас трясет, — Женя всхлипнул. — И меня трясет, блядь. Я очень боюсь умереть, Станислав Дмитрич. Инвалидом боюсь остаться еще больше, и химии боюсь… — его глаза влажно блестели в полумраке. И у Славы сорвало крышу. Коротко простонав, мужчина наклонился и обнял детдомовца поверх одеяла. Тот на мгновение замер, растерянный, не понимая, как реагировать, и вдруг разрыдался почти в голос — сдался, отпустил себя. Бедный плакал довольно долго, постепенно успокаиваясь, и наконец задремал. Слава терпеливо подождал, пока дыхание парнишки выровняется и станет глубоким, и лишь тогда осторожно высвободил руку. — Сладких снов, — шепотом пожелал спящему, встал и поплелся на свою кровать, валяться и размышлять о несовершенстве мира.

***

Медсестра — не Тома, другая, гораздо моложе Томы и стервозная на вид — явилась в палату ровно в семь утра. Безжалостно растолкала Женю, без каких-либо объяснений вручила ему, зевающему и толком ничего не соображающему, одноразовый пластиковый флакон-клизму и раздала таблетки остальным. — Маркелов, на анализы, — кивнула свысока придверному деду и удалилась, покачивая крутыми бедрами, фифа-фифой, каблучками — цок-цок-цок. Слава с удовольствием плюнул бы вслед девице, но сдержал порыв души — не пожелал добавлять работы санитаркам и осквернять полы. Сосед придверного деда, Петр Михалыч, проводил медсестру тяжелым взлядом — Пиздец нам сегодня, — прошамкал, выуживая из стакана на тумбочке вставные зубы. — На смене Змея. На самом деле фифу звали Любой, но любовью от нее и не пахло. Зато самомнением и высокомерием разило за версту. — Что мне с этим делать? — взбудораженный неожиданным нападением медсестры, Женя сел и спустил с кровати босые ступни. — Кто-нибудь знает? Хмурый Петр Михалыч фыркнул: что-что, в жопу вставлять. Женя не понял, заморгал, и старик рассмеялся неприятным, дребезжащим смехом. — Ты никогда не видел клизм, мальчик? — удивился. Женя кивком подтвердил — не видел, и Петр Михалыч принялся объяснять: — Снимаешь с наконечника колпачок, вводишь наконечник, — дедок для наглядности соорудил из пальцев колечко, — нажимаешь на флакон… Женя внимал, постепенно округляя испуганные голубые глаза. Дослушал, густо покраснел и, вскочив, убежал с клизмой в туалет, выполнять неприятную очистительную процедуру. Вернулся парнишка спустя минут двадцать и сразу лег лицом к стене, скукожился в уже привычную Славе гусеничку. Он наверняка чувствовал себя униженным и гадал, какие еще гадкие процедуры ждут впереди. Прицокавшая Змея, опять не утруждаясь объяснениями, вкатила ему в ягодицу инъекцию премедикации и, протянув рубашку-распашонку, велела холодным тоном: — Снимай все, одевай это. Подобных распашонок Женя в жизни никогда не видел точно так же, как и клизм и растерялся окончательно. — Совсем все снимать? — мяукнул, судорожно сглотнув. — И трусы? — И трусы, — равнодушно подтвердила Змея. — Переоденешься — ложись и больше не вставай, тебя скоро увезут в операционную, — и снова уцокала, а Женя остался сидеть на кровати. — Как это надевают, блядь?! — возмутился он, ни к кому конкретно не обращаясь, с истерическим надрывом, прижимая распашонку к груди — вот-вот заплачет. — Задом наперед, — сжалился над бедолажкой собирающийся на завтрак Слава. — Если вдруг стесняешься раздеваться при нас — трусы оставь, потом под одеялом снимешь. Женя благодарно кивнул и принялся разоблачаться. Стянул футболку и джинсы, кинул их на спинку стула. Сунул худющие руки-плети в отверстия рукавов и, юркнув под одеяло мышонком, завозился, избавляясь от боксеров. Если Славе не изменял слух, детдомовец стучал зубами. «Черт», — про себя выругался мужчина и резко передумал завтракать. Ну не мог он уйти в столовку следом за уже уковылявшими дедами и бросить парнишку одного! Так было… неправильно, что ли. Непорядочно. — Вы чего? — удивился Женя, когда Слава присел на стул возле его кровати. — Ничего, — кинолог пожал плечами. — Побуду с тобой, пока премедикация не подействует. Женя не знал, что есть премедикация, заморгал. — Смесь седативки с наркотиком, — Слава успокаивающе улыбнулся. — Просто расслабься и закрой глаза, скоро поплывешь. Женя зевнул — уже поплыл, и обессиленно смежил веки. — Спать охота, — прошептал. — Прочухаюсь после операции — раскажете мне, как стали Славой. Договор? — Договор, — Слава, не спрашивая разрешения, взял детдомовца за руку. — Расскажу конечно, — почему-то кинологу казалось — они с Женей прощаются навсегда. Откуда взялось это сосущее под ложечкой ледяное, мерзкое предчувствие? — Охота спать — спи, — разрешил мужчина. — И помни, даже под наркозом — я жду тебя обратно. — Буду помнить, — невнятно прошелестел Женя, не открывая глаз, и ровно задышал. Его остроскулое, слегка курносое лицо приобрело умиротворенное выражение — исчезла строгая складочка между русых трогательных бровей-стрелочек, уголки бледноватых губ приподнялись в едва заметной улыбке. — Спи, — Слава, с трудом сдерживая подступающие слезы, баюкал безвольные пальцы парнишки в ладони. — Ты должен вернуться, обязан…