Чебурашка

На завтрак Слава, конечно, припоздал, но буфетчица, чем-то напоминающая Тому толстая тетка, голодным мужчину не оставила — наделила его тарелкой жидковатой овсянки, вареным яйцом и булочкой с изюмом. А какао не налила — закончилось. С детства на дух не переносящий какао кинолог не слишком расстроился, поблагодарил тетку и присел за ближайший столик, повышать свои низкие альбумин с гемоглобином. «Сплошные углеводы, — размышлял мрачно. — Откуда при таком питании возьмется, например, железо? — и еще: — Женя, наверное, обрадовался бы булочке — дети любят сладкое». Припрятывать для детдомовца гостинец не имело смысла — после операции парнишку стопроцентно ждала, на сутки-трое, реанимация, и Слава, вздыхая, ее съел. Неслышно подошедшая буфетчица забрала грязную тарелку, спросила сочувственно: что, не лезет? Кинолог кивнул — угу, не лезет, взглянул в теткины печальные глаза и вдруг, неожиданно для себя, начал говорить. Рассказал незнакомке про Женю и обидевшую его, неприкаянного сироту с жутким диагнозом, Змею и понурился. Буфетчица слушала очень внимательно, вполне искренне приохивала: вот Любка тварина, хмурилась и трясла двойным подбородком — в общем, расстроилась. — Когда мальчонку вернут в палату, — попросила, прощаясь с кинологом, — сообщите мне, хорошо? Слава повторно поблагодарил тетку и побрел погулять. Спустился, держась за перила и шаркая тапками, по лестнице в довольно просторное лобби и немного посидел в углу на диванчике, попялился на развешенные по стенам убогие картины в простеньких деревянных рамках. Устав от созерцания картин, поплелся обратно с намерением завалиться поспать. Место у окна пугало пустотой, на него пока не прикатили новой кровати с новым пациентом. «Пусть и не прикатят, господи!» — беззвучно взмолился мужчина наверх, в потолок, вспомнил Крока с Рексом и совсем скис, прилег. Едва задремал, в палату явился врач — худой, серьезный дядька в очках. Врач проверил Славины зрачки и рефлексы, повздыхал и выписал кинологу какое-то лекарство для улучшения работы мозга, а вдогонку за лекарством — лечебную физкультуру. Только он ушел — прицокала на каблучках Змея, потащила Славу обрабатывать ожоги. Перевязками, слава богу, занималась другая медсестра, приятная блондинка средних лет. Эта женщина имела золотые руки в точности, как Денис, и необыкновенно солнечно улыбалась всем пациентам. После перевязочной подыхающий от скуки Слава опять спустился в лобби, тупо попялиться на картины. Он впервые в жизни начал жалеть, что не курит, потому что в курилке постоянно тусили люди, с которыми можно поболтать, и не знал, куда себя девать, неприкаянного. На диванчике в облюбованном кинологом двумя часами ранее углу обнаружилась книжка — средней толщины детективчик в мягкой потрепанной обложке. Слава жадно схватил ее — добыча! Воровато огляделся, не видит ли кто, сунул находку за пазуху и чуть ли не бегом рванул к лестнице, позабыв про головокружение.

***

Петр Михайлович лежал на спине с закрытыми глазами и вроде спал, но не храпел, против обыкновения. Его лицо было настолько спокойным, что напоминало восковую маску. Возле старика сидел на стуле, перебирая в корявых пальцах крупные деревянные четки, придверный дед. Он не повернул головы на звук шагов. — Кликните Змею, — попросил тихо, пришамкивая, — скажите ей — тут человек умер. Слава споткнулся и едва не растянулся на полу. — Что значит — умер, Николай Палыч? — не понял. Придверный дед вздохнул: — То и значит. Михалычу, вообще-то, девяносто пять лет недавно стукнуло, не пугайся так. Просто очередной инсульт, просто глубокая старость. Мы все там со временем окажемся. Слава недоверчиво прищурился. — Девяносто пять? — переспросил. — Девяносто пять, — подтвердил прикроватный дед спокойно. — Легко отошел, без мучений, — встряхнул четки и продолжил: — Радуйся, дурачок, смерть очень редко в одну и ту же палату дважды за сутки является. Значит, наш Женька еще поживет, поборется. Слава икнул, крутанулся на пятках и метнулся в коридор, теряя тапки. Змеи на посту не оказалось — наверное, засандаливала по палатам, пофыркивая, внутрижопочные инъекции, и кинолог растерялся — где искать тварюку? Заозирался, выискивая взглядом кого-то из персонала, увидел семенящую к туалетам уборщицу с ведром и устремился за ней. В мозгу мужчины билось пульсом: смерть очень редко… смерть очень редко… И не завоешь, блядь — а смысл?

***

Тело Петра Михалыча увезли на каталке в морг два веселых, зубоскалящих санитара, потом опустевшую кровать тоже куда-то увезли, а на ее место привезли другую, занятую. На этой кровати лежал молодой мужчина примерно Славиного возраста и обычного сложения, с забинтованной головой. Его левая, приподнятая нога покоилась в растяжке. — Здрасти, — поздоровался мужчина сразу со всеми. — Я Федя, неудачно пытался, бухой, сбить автобус. Ни отчества, ни фамилии. Просто Федя бухарик, жертва автобуса — кратко и понятно. — Ну привет, — Слава отложил едва открытую книжку. — А я — Слава, ДТП, машина в хлам. Приятно познакомиться. — Николай Палыч, прооперированная возвратная менингиома, — откликнулся придверный дед и отмахнул в сторону пустой кровати у стены: — Лекс Максимыч, опухоль спинного мозга, прооперированный, сейчас на процедурах. Еще есть Женька, славный пацан — он на операции. Слава невольно хмыкнул на Лекса — Алексею Максимычу было лет эдак восемьдесят, и сел. Покосился на зияющую у окна неизвестность — улыбаться перехотелось от слова совсем. — На операции? — Федя белозубо оскалился, дурак-дураком. — А чо с ним? Надеюсь, не рак? Пусть поскорее поправляется, раз славный! — и резко посерьезнел, услышав двойное мрачное «аминь». — Рак, да? — пробормотал, стушевавшись и растеряв всю веселость. — У-у-у, блядь, бедолага, нахуй пизда… Славе Федя, пожалуй, понравился, хотя явно не блистал особым умом и матерился. — Так нахуй или пизда? — кинолог хлопнул ладонью по подушке. — Может, жопа? Федя заморгал. — Жопа, — возразил он, поразмышляв, не слишком уверенно, — когда пиздец, склеил ласты, — поскреб ногтями плохо выбритый подбородок и закончил: — Жопа — это крест на могиле. Теперь новичок нравился Славе без «пожалуй» — оптимист. «Подружимся, если не гомофоб», — решил мужчина и маленько расслабился, опять взялся за книжку.

***

Женю сюрпризом привезли в палату уже в сознании около пяти вечера. Одурманенный лекарствами, парнишка дремал, смежив кажущиеся полупрозрачными желтоватые веки, и выглядел более чем не очень — серо-бледный, вокруг запавших глаз — синеватые тени, бескровные губы пересушены и кое-где потрескались. Змея с кислой миной прикатила к его кровати стойку с капельницей, подключила нежданчика к инфузии и уцокала, бросив через плечо: начнет рыгать или стонать — позовете. Как же Слава мечтал убить эту бессердечную суку! Пока мечтал, Николай Палыч порылся в тумбочке и достал тюбик бесцветной гигиенической помады. — Детка, детка, — кряхтел, сползая с кровати и наклоняясь над Женей, — эх, детка… — И Славе: — Срочно беги на пост, скандаль, добывай вторую подушку — как бы тут пролежни не приключились! Слава подчинился, но вместо поста отправился в перевязочную, надеясь на медсестру-блондинку. Увы и ах — та уже закончила смену, ушла. Оставалась буфетчица, добрая тетка. Спустя полчаса он гордо внес в палату подушку в свежей наволочке. — Ай молодец! — просиял сидящий возле Жени на стуле Николай Палыч. — Сейчас обиходим дите по высшему разряду! Женя частично вынырнул, когда его затеребили — залепетал невнятные протесты, сиплым шепотом запросил пить. Слава дал парнишке на пробу немного воды с ложечки, потом, по указанию Николая Палыча, повернул беспомощного, ничем не помогающего детдомовца на бок и подложил ему под спину данную буфетчицей подушку. — Укрываем, — вздохнул, морщась — закружилась голова, затошнило. — Дело сделано. На ужин идем по очереди, да? — бросать Женю без присмотра кинолог не собирался, ибо еще утром смекнул, что при Змее к чему.