Чебурашка

Грядку Слава не дополол, временно плюнул на сорняки. Вернулся в дом и остановился у двери комнаты, которую давно превратил в кладовку, чуть ли не до потолка забив разным старым хламом. Погладил ладонью дверной косяк, вздохнул и решительно взялся за дверную ручку. Работа мужчине предстояла тяжелая, но… ничейных восемнадцатилетних полуживых пацанов не должны выписывать из больниц на верную смерть. Вера вон собаку, и ту усыпить не смогла, а Женька — не собака. Перетаскивая из кладовой в сарай перевязанные бечевкой кипы пожелтевших, остро пахнущих плесенью газет, насквозь пропыленные рулоны ковров и обломки мебели, Слава пыхтел от натуги отнюдь не во имя своих отношений с Денисом, ведь любовника действительно можно найти другого, пусть и не столь желанного — он отстаивал собственное право называться человеком. «Если не я, то кто? — размышлял, мрачный. — Именно — никто. Мы в ответе за тех, кого приручили». Провозился до сумерек, прерываясь, лишь чтобы глотнуть воды, да покормить собак. Измотался так — ноги не держали, подкашивались, зато освободил комнату практически полностью. Кровать для Жени найдет в интернете подержанную, стул и тумбочка есть. Помоет окно, соберет по углам клочья паутины — и опля, апартамент готов к приему гостя. Не пять звезд, конечно, зато за стеной — друг, а не горланящие песни бухие, равнодушные чужаки. Спал этой ночью Слава, как в омут провалился, без сновидений, и сразу после бутербродно-чайного завтрака продолжил уборку. Навел в комнате чистоту и с мобилкой залег на диван, листать объявления о продаже кровати. Подходящий вариант — полуторку с матрасом — нашел быстро в соседнем районе, договорился со знакомым-грузчиком о перевозке и расслабился, тихо радуясь — пока все получается. К кровати кинолог приобрел у тех же людей за сотку узкий, выкрашенный голубой краской потрепанный шкафчик высотой два метра, для Жениного небогатого имущества. Грузовичок с меблирашкой подкатил к дому около девяти вечера. Грузчик — молодой, рослый и крепкий мужик, являлся теперешним бой-френдом одного из Славиных бывших. Со Славой плотно не общался, но несколько раз в год созванивались по делу — в основном, чтобы на пару, без обязательств, ужраться до состояния мычащих бревен. — Вообще сейчас не пьешь? — пробасил сей мужик, поднимаясь, со шкафчиком на спине, на крыльцо. — Хуево, бро. А комната для кого? Ребенка усыновляешь, что ли? Почти угадал, и Слава хмыкнул: ага, ребенка. За ребенка грузчик отдельной платы взять не пожелал, попросил только за бензин, и уехал, напоследок по-братски обняв кинолога, домой, к любимому парню. Он уехал, а Слава, держа в зубах фонарик, закопался в сваленное в сарае тряпье. Отрыл в одном из тюков мятый, но целый, без дырок, сероватый тюль, замочил его на ночь в тазу со стиральным порошком, сжевал две холодные сосиски и рухнул в постель, не чуя рук с ногами. Денису мужчина про комнату для Жени пока не намекнул ни словечка — будет сюрприз.

***

Дальнейшему обустройству комнаты помешали сразу два события: утром — встреча со следователем, днем — неожиданный приезд Дениса. Рыжик и возвращавшийся домой кинолог встретились у калитки. Денис благоухал смесью табачного дыма и водки, плохо зажеванной мятной жвачкой, и заметно пошатывался. — Я сдал!!! — завопил, бросаясь обнимать любовника. — Сдал, сдал!!! Свобода до сентября!!! Осуждать студента, обмывшего с сокурсниками успешное окончание сесии, Слава не собирался. Нежно чмокнул в подставленные обветренные, шершавые губы и поволок кормить. Основные привычки Дениса уже худо-бедно изучил и был уверен — рыжик стопроцентно носится с рассвета голодный. — Не завтракал, да, — подтвердил опасения кинолога Денис, жадно вгрызаясь в наскоро слепленный из булки и колбасы бутерброд. — И не обедал. Из универа сразу к тебе. Жрать хочу — подыхаю, — содержащиеся в колбасе вредные канцерогены лопоушика на данный момент не волновали вообще. Прожевав, парень спросил: — Что у тебя во дворе за хлам навален? Наводишь порядок в сарае? На кухню из коридора на запах съестного вперевалочку вбежала толстушка-Манюня, и Денис резко замолчал, округлил глаза. Питбулиха, колыхая сосцами, приблизилась к незнакомому человеку, шлепнулась на жопку и заскулила, прося его поделиться вкусняшкой. Морду сука соорудила умильную до чрезвычайности, в нетерпении облизывала нос языком. Щенок вкатился в дверной проем с небольшим опозданием и тоже уселся, подражая матери, замолотил о половицы хвостом. — Бля! — громко, с ненавистью выдохнул Денис, отмирая. — Ну вот зачем тебе в доме эта гадость?! Меня мало?! Манюня заворчала на пределе слышимости, давясь слюной. — Сам ты гадость! — вспыхнул гневом Слава. — Может, объяснишь наконец, чем тебе собаки не угодили?! Денис искривил рот: они переносят бешенство, и быстро отвернулся к окну, сел. — Бешенство?! — изумился кинолог. — Динь, бред! Большинство собак привиты и не переносят никакого бешенства! Денис тоскливо вздернул брови: вот и мама верила в прививки, и схватился за чашку, будто утопающий — за соломинку, поднес ее к губам, расплескав немного чая на джинсы. — Выведи собак во двор, пожалуйста, — прошептал. Глотнул из чашки, обжегся и зашипел. Слава решил не спорить. Взял Манюню за ошейник и потащил, упирающуюся, на улицу. Мужчина по-прежнему не понимал, чем Денису не угодили собаки, и расстроился. «Теоретически, какая-то собака могла через укус заразить кого-то из дорогих Диньке людей бешенством, — размышлял, — не маму точно — мама жива-здорова. Но даже если это так — причем здесь все собаки? Подобные случаи единичны!» Когда он вернулся, Денис пытался взмахами скрученного в жгут полотенца выгнать из кухни щенка. Перепуганный нападением, малыш забился в угол у холодильника и сотворил лужу. Окончательно взбешенный, Слава схватил любовника за запястье и выволок в прихожую, толчком в грудь припечатал к стене лопатками. — Немедленно прекрати!!! — потребовал. — Ты совсем бухой?! Денис смотрел кротко, но в глубине его серых, прищуренных глаз ворочалось нечто темное и весьма пугающее. — Я. Ненавижу. Собак. — выговорил четко, разделяя слова звенящими паузами — возможным признаком скорой истерики, и без связи, умоляюще: — Слав, плесни мне грамм сто водки. Очень надо. И кинолог сдался, отпустил парня. — Плесну, — поморщился. — Если внятно объяснишь про бешенство. Может, лучше не водки — таблетку-две седативки? Денис фыркнул, отстраняя Славу: нет, водки, и потянул мужчину обратно на кухню. — Я сегодня напьюсь, — пообещал в пространство с оттенком угрозы, хватая со столешницы пачку сигарет. — Спасибо твоим ебаным собакам. Поведение рыжика напоминало неконтролируемый приступ панической атаки, и Слава озадачился. Кого он получит вместо Дениса, позволив парню напиться? Ласкового, лепечущего чушь котенка, агрессивное чудовище? Рыдающую в тридцать три ручья, размазывающую по лицу краем скатерти сопли-слезы быдло-девку? — Ешь, — велел Денису строго, подвигая к нему тарелку. — На пустой желудок развезет после пары рюмок — приветы Ихтиандру передавать замаешься. Как поешь, достану бутылку. Рыжик покорно закивал, потянулся за надкушенным бутербродом. Жевал вяло — похоже, утратил аппетит, пялился в окно. Слава присел напротив, наблюдал за любовником через стол. — Фобии, — вымолвил, намолчавшись, внезапно осененный догадкой, — лечатся не водкой, Динь. Тяжелые воспоминания — тоже. Расскажи о сестре, и станет полегче. Денис подавился булкой. Отпрянул, белея щеками, закашлялся, замахал на кинолога рукой. Судя по его бурной реакции, с сестрой Слава попал точно в яблочко.