комбинезон с жирафом

Ближе к утру Антон перебирается из кровати на улицу и разваливается на траве за домом, как буквально, так и на ментальном уровне. Какое-то время лежит, раскинув руки в стороны и прикрыв глаза. Потом переворачивается на живот, одну руку подкладывает под голову, а другую запускает в траву, медленно двигая пальцами и играясь с травинками. Момент кажется Антону таким призрачным, мимолётным и эфемерным, что — он думает — закроет глаза и всё исчезнет. Не закрывает. — Антон? — зовёт Паша и Шастун оборачивается, глядя на Добровольского, стоящего на лестнице веранды. — Ты чего не спишь так рано? — спрашивает Антон. — Рано? Девять утра вообще-то, — несильно усмехается Паша. — Там уже завтрак готов. Антон пребывает в лёгком шоке от того, что время идёт настолько быстро. Кажется, словно он всего пару минут назад ещё лежал в своей постели. — А, ладно, хорошо, — кивает Антон, поднимаясь на ноги. Парень перебирается на кухню, едва слышно адресует своей семье «доброе утро», и падает на стул. Он смотрит на стол и пробегает взглядом по всей еде, которую приготовила бабушка. И, Антон уверен, отцу она позволила только помыть фрукты. Под рёбрами что-то сводит приятной судорогой, когда бабушка ставит перед Антоном тарелку с омлетом и двумя поджаренными сосисками. Антона откидывает в детство, где утром он просыпался не по будильнику и не от бессонницы, а из-за того, что чувствовал этот запах завтрака будучи на втором этаже. В какой-то момент он даже понимает, что этот завтрак, пусть и очень простой, но имеет огромное значение здесь. Антон бы не радовался омлету и двум сосискам, будучи в Москве. Там он бы, наверное, заказал какой-нибудь салат с кофе из доставки, или выпил бы стакан молока. Потому что только дома этот омлет с двумя сосисками кажется чем-то магически-потусторонним и является чрезвычайно важным обрядом. Парень не понимает, когда стал уделять таким мелочам внимание, но когда он возвращается из своих мыслей в реальность, отец с бабушкой уже доедают свои порции. Паша приходит с улицы через пару минут после того, как Антон приходит в реальность. — Ну, как она там? — спрашивает Андрей. — Часовые пояса сложная штука, — говорит Добровольский, а потом занимает место за столом. — Пытается уснуть перед завтрашней съёмкой. — Где она? — хмурится Антон, понимая, что разница во времени огромная, раз Ляйсян уже ложится спать. — Лос-Анджелес. Антон вскидывает брови, удивляясь, а сам понимает, что не особо-то и удивлён, а мимика изменяется, словно по какой-то команде извне. Будто кто-то посторонний управляет его мозгом и шепчет что-то вроде: «ты устал и ты не удивлён, но ты должен быть удивлён, в нормальном своём состоянии ты бы удивился. Так что удивляйся». И Антон выполняет. — Вау, — выдыхает Антон, размышляя о Лос-Анджелесе, и отламывает вилкой омлет. — Ну ладно, мальчики, вы завтракайте, а мне нужно на рынок, — улыбается Надежда Паше с Антоном, пока Андрей крутится у раковины. — А у тебя какие планы на сегодня, пап? — спрашивает Антон, понимая, что, на самом деле, для него это не имеет никакого значения. Но в голове звучит: «сделай это, ты должен спросить, нормальный сын спросил бы». — В конюшне надо прибраться, заодно, может, подковы Ветерку поменяю, — пожимает плечами Андрей. — Позавтракайте — вымоете за собой посуду, — даёт указание он и уходит на улицу. Антон с Пашей завтракают в тишине, и в тот момент, когда Добровольский съедает свой омлет, начинает говорить. — Я видел какую-то листовку с концертом на журнальном столе. Здесь бывают концерты? — интересуется Паша, глядя на Антона, что вызывает у второго усмешку. Шастун узнаёт в Добровольском себя, который только приехал из Москвы и ужасно хотел обратно. — Ну, это не совсем концерты. Местные собираются в ресторанчике, и желающие выступают на сцене с разными песнями. Под конец вечера это всё сводится к танцам, — объясняет Антон. — В таком случае, тебе нужно там выступить. — Ну, не-е-ет, — тут же отмахивается Антон, отпивая чай из кружки. — Да ладно тебе, пару песен из концертного тура и несколько постов для социальных сетей обеспечены, — убеждает его Паша. — Я не хочу там выступать, — отвечает парень. — Почему? У Антона нет ответа на этот вопрос. Это просто огромное нежелание внутри, с которым парень ничего не может поделать. — Давай так, либо причина твоего нежелания, либо выступление всего лишь с тремя треками, — предлагает Паша. Шастун раздумывает над причиной, даже подумывая сказать что-то вроде: «мне страшно выступать», но потом понимает, что сцена — второй дом, и он уже давно не боится. — Ладно, — соглашается Антон. — Всего три трека. — Отличненько, когда там этот концерт? — Завтра в шесть вечера, — отвечает Антон.

х

Паша с Антоном обговорили три песни на концерт ещё утром, и Шастун точно знал последовательность. Шастун исполняет первую песню, оглядывается на Пашу, который переключает на следующий бит. Антон оборачивается обратно к присутствующим, крепче сжимает микрофон на стойке и начинает глубоко дышать. Парень детально слышит бит из колонок и прямо сейчас может мысленно разложить его на дорожки в fl studio. Повторить без проблем всё то же самое, — вот насколько хорошо он знает каждый свой бит. Но при этом он понимает, что слышит то же самое, что и в предыдущем треке. Старается найти отличие в интро — не находит. Всё кажется, до невозможности одинаковым и монотонными и в какой-то момент Антон даже подумывает, что всё это время выступал с одним и тем же битом, но разными текстами. В голове Антона каша, он слышит одно и то же. Одинаковые биты, одинаковые тексты, одинаковые мысли и перманентная усталость от всего подряд. Он замечает нахмуренные взгляды некоторых посетителей и понимает, что пропустил уже половину первого куплета. — Простите, — шепчет Антон в микрофон, а потом оборачивается на Пашу. — Останови пожалуйста, — просит парень, отворачиваясь обратно. — Я… Антон запинается, толком не понимая, что собирается делать и говорить. Он чувствует, как все мышцы в теле напряглись. Ни разу за всю историю своих выступлений, он не говорил с публикой. Сейчас чувствует, что должен. Потому что здесь не просто публика, здесь дом и все свои. А Антон слишком давно не говорил с такими людьми о том, что чувствует на самом деле. В какой-то момент он нервно сглатывает, и бесшумно выдыхает, расслабляясь. — Я не был до конца честен с вами, даже с самим собой, — усмехается Антон. — Вся суть в том, что я не хочу этого, — парень смотрит на отца, у которого на лице вырисовывается знак вопроса. — Альбом, который я выпустил пару месяцев назад — я не хотел его выпускать, и записывать не хотел. И на студии не хотел часами напролёт сидеть. Но мне снились кошмары, и студия казалась чуть меньшим Адом. В общем, вся фишка в том, что я не знаю, что делаю, и не знаю, кто я. И я просто охренеть, как сильно устал, — усмехается Антон, глядя себе под ноги, а потом смотрит в зал, недолго смотрит на отца с бабушкой, потом на Арсения, а в заключение мельком оборачивается на Пашу и обратно в зал. — И, у некоторых я хочу попросить прощение ещё и за то, что долгое время пытался сделать вид, будто это не так.

х

Антон набирает Диме часов в восемь вечера, в надежде, что тот не занят. — Привет, Тох, что-то случилось? — интересуется Позов. — Что? — спрашивает Антон, продолжая нервно гулять по комнате. — Ну, ты обычно не звонишь мне, — усмехается Дима. — Я насчёт трека. — Тебе что-то не понравилось? — тут же интересуется парень. — Нет-нет, всё круто, — успокаивает его Антон. — Я хотел сказать, чтобы ты забрал его себе. — Но… это же фит, — не понимает Дима. — Поставь своё имя первым, — прямым текстом говорит Шастун. — Ну, знаешь, это вообще-то не очень честно по отношению к тому, что ты вложил в этот трек. — Дим, — останавливает его Антон и более медленно и чётко проговаривает. — Забирай его себе. — Ладно, если ты так хочешь, хорошо, — соглашается Дима. — Отлично, у меня всё, — в завершение произносит Шастун, слышит: «окей, до связи» и сбрасывает.