Люминофор

— Нет-нет, все прекрасно. Карла тяжело вздохнула на другом конце провода. — Германн, я по твоему голосу слышу, что что-то не так. Германн закрыл лицо руками и откинулся на кровать. На бедре у него лежала грелка, больная нога была приподнята. Боль никак не способствовала хорошему расположению духа, и, как бы ему ни было неприятно признавать это, он сегодня не сможет работать в лаборатории. — Нет, просто я… — Мне казалось, ты будешь рад, что я выхожу замуж. Ты же был знаком с Эвереттом, и он тебе нравился. Его работа с… Германн прервал ее, заговорив ровным голосом. — Карла, дело не в этом… — О боже! Германн, ты все еще… Ты думаешь, что это значит сдаться, да?! Карла рассмеялась, и по тому, как она подавила смех, Германн понял, что она не хотела говорить так резко. — Ох, Германн. Я знаю, что ты давно увлечен идеей Свечения, но… Германн сел, чуть не ударившись головой о трубу над кроватью. Комнаты во владивостокском Шаттердоме были гораздо меньше, чем в токийском, и он еще не привык к этому. Он почувствовал, как к щекам прилила кровь, а в груди вспыхнул жар. — Это не… Я совсем не об этом… Карла снова глубоко и протяжно вздохнула. — Какой же ты еще ребенок. — Мне тридцать два, Карла. Едва ли меня можно назвать ребенком даже при самом бурном воображении. Она снова засмеялась. — Тогда почему ты ведешь себя как влюбленный подросток? Ты — один из самых блестящих ученых в наш технический век. И все же ты обожаешь идею соулмейтов, как мальчишка, верящий в сказки. Ты на редкость романтичен для человека с твоим складом ума. Самое неприятное заключалось в том, что Герман понимал: она была права. Он хотел возразить, но передумал. В этом не было никакого смысла. Вместо этого он обвел взглядом распакованные коробки, плотно расставленные у цементных стен его крошечной квадратной комнаты. Карла задела его болевую точку, и он ничего не мог с этим сделать. — А как продвигается твоя работа над вероятностным счетчиком Анимы? Он сжался в комок и снова плюхнулся на кровать, натянув на плечи одеяло. Во Владивостоке было ужасно: температура воздуха даже днем почти не поднималась, и комнаты больше напоминали холодильники. — Ты же знаешь, что у меня не было времени, чтобы заниматься им… С тех пор, как я оказался в Академии. — Ох, да. Но даже если ты закончишь его, Германн… не думаю, что у тебя получится найти свою вторую половинку. Она устало вздохнула. — Это и до войны было очень сложно, а теперь… просто сейчас слишком много проблем, более важных, чем эта. Ты понимаешь… другие приоритеты. Я… я слышала сообщения о смертях Аним. Такое может случиться с каждым… — Но мой-то еще не умер, Карла! Германн вздрогнул, услышав испуг в своем голосе. Некоторое время он ничего не говорил, разглядывая ржавые трубы над своей кроватью. Он почти мог рассмотреть стайку рыб в узорах ржавчины. Карла терпеливо ждала, а затем снова заговорила, извиняясь. — Германн, штернхен?.. Прости. Я знаю, как много это для тебя значит. Не переставай искать его, если это приносит тебе счастье. Нам всем нужно что-то хорошее, когда существа из ночных кошмаров разрушают целые города. Кто знает, как скоро мы можем потерять… Он резко перебил ее: — Когда ваша свадьба? Карла замолчала, и тишина была такой долгой, что Германн решил, что связь прервалась. Сотовые телефоны в Шаттердоме не работали, и ему приходилось пользоваться обычным аппаратом, который находился у него в комнате. Он был так же надежен, как подача электроэнергии, то есть работал с внезапными перебоями. — В ноябре. Шестнадцатого. Я знаю, что это очень скоро, но мне бы очень хотелось, чтобы ты приехал. Ты мог бы быть свидетелем. — А отец будет там? Повисла еще одна долгая пауза. Германн слышал тихий шум на заднем плане, что-то вроде помех радио или телевизора. — Эверетт считает… Ларс очень важен для его отдела, и если бы я не пригласила его, то у Эверетта возникли бы проблемы на работе. Германн… пожалуйста. Это всего-навсего несколько дней, вам даже не придется общаться. Германн положил руку на грудь, пытаясь погасить вспыхнувший мягкий красный свет и вернуть в комнату прежний полумрак. Он был рад, что сестра не видит его в этот момент. Именно поэтому ему приходилось постоянно носить проклятый затемнитель. Сейчас он так же плохо управлял своим люминофором, как и в десять лет. — Я постараюсь… Ничего не могу обещать, слишком много дел… Но я постараюсь. Она не поверила ему, но спорить не стала, довольствуясь тем, что все осталось по-прежнему. — Я пришлю тебе приглашение… Я тебя люблю, Sternchen. Германн вздохнул и крепко закрыл глаза. Он прикусил нижнюю губу, отгоняя мысли обо всем недосказанном. — Я тоже люблю тебя. Береги себя. — Я серьезно, Германн. Тебе нужно быть осторожнее. Ты не железный. — Не волнуйся, я смогу позаботиться о себе.