Эпилог. Начало
31 декабря 2013 г., 05:48
- Мистер Холмс, вы имеете представление о передаче, в которой согласились принять участие?
- Да, я видел несколько выпусков.
- Ну и как вам?
- Иногда вы задаёте очень неудобные вопросы.
- Вы понимаете, что я вам тоже буду задавать такие вопросы.
- Вы понимаете, что самые неудобные вопросы мне уже однажды задавали.
- Ха-ха, в самом деле, я ведь должна была догадаться.
- Вряд ли я выйду из себя.
- Тогда начнём?
- Конечно.
- Вас вырастили: садомитка-аферистка, два гея-авантюриста и помешанный на контроле политик. Что вы можете сказать о своём воспитании?
- Оно безупречно, и Джон Ватсон не одобрил бы вашей формулировки. Он никогда не считал себя геем, а мою мать садомиткой.
- А ваш отец?
- Мой отец был мастером навешивать ярлыки. Но чего он точно не делал – не классифицировал людей по их сексуальной ориентации.
- Тогда вспомним о том, что он сделал. Итак, ваш отец изобрёл профессию детектива-консультанта, его теорию дедукции преподают почти во всех европейских университетах, он раскрыл 1895 преступлений, четверть из них пока был в заключении. Королева Елизавета Третья пожаловала ему рыцарский титул, он дважды удостаивался звания человек года, получил премию мира, был назван самым сексуальным из ныне живущих и считался иконой стиля. Но что впечатляет больше всего - последние десять лет он возглавляет топ самых популярных личностей в истории нашей цивилизации. Иисус Христос и Джон Леннон в этом списке после него. Чем можете похвастаться вы?
- Намекаете на то, что вино превращается в уксус?
- А разве нет?
- Мне двадцать пять, я заканчиваю Оксфордский Университет и уже кое-что изобрёл.
- У вас на пальце кольцо, которое всегда носил Джон Ватсон. Он передал его вам, потому что одобрил выбор вашей профессии?
- Это кольцо семейная реликвия, оно принадлежало моему прадеду, служившему военным врачом. Мой отец передал его своему партнёру Джону Ватсону, а тот вручил его мне при поступлении в Оксфорд на отделение клинических лабораторных наук.
- Ваш отец одобрил ваш выбор?
- Думаю – да, поскольку возмущался он не слишком убедительно.
- Вы упомянули об изобретении, что именно вы изобрели?
- В последние десятилетия в Австралии сильно увеличилась популяция воронковых пауков. Человек так усердно стремился сократить численность этих насекомых, что ответной реакцией вида стала его неблагоприятная мутация. Противоядие было изобретено очень давно, но зачастую нападениям ядовитых насекомых подвергаются маленькие дети. Если рядом нет взрослых, которые своевременно ввели бы противоядие, ребёнок погибает, а в пяти случаях из десяти противоядие не эффективно даже при своевременном введении. Моим изобретением стала вакцина против нейротоксина, вырабатываемого воронковыми пауками. Вещество прошло все этапы испытаний, и со следующего года поступит в серийное производство.
- О-о полагаю это повод для гордости, и ваш отец был бы очень доволен своим отпрыском. Однако цель достигнута, нужно двигаться дальше.
- На воронковых пауках я лишь разминался. Моя цель - вакцина против укусов тайпана.
- Тайпан? Это ведь самая красивая и самая ядовитая змея в мире. И в этом есть особый смысл?
- Во всём, что делает человек, есть особый смысл, даже если все окружающие считают его действия бессмысленными.
- И этот ответ тоже бы понравился вашему отцу. Насколько мне известно, он и сам не плохо разбирался в ядах и токсинах.
- Разумеется. А тайпаны стали в некотором роде объектом его фетиша.
- Почему?
- В первый свой приезд в Австралию, он умудрился в зарослях тростника наткнуться на Oxyuranus temporalis. Рептилия так очаровала его, что он задался целью её отловить и исследовать на свой манер. Так он боролся со скукой и со своими демонами.
- Вам не приходило в голову, что ваш отец обликом своим и повадками очень похож на тайпана? Может быть, он пытался отловить самого себя?
- Может быть. Но мой отец не был жестоким человеком.
- Однако предпочитал нападать первым.
- Я не считаю это недостатком.
- Он поймал тайпана?
- Да, четыре года спустя.
- Вы помните вашу первую с ним встречу.
- О-да! Это было в день, когда его выпустили из Пентонвиль. Мне тогда было десять лет. Я, моя мать, Джон и дядя Майкрофт – все мы – встречали его у ворот тюрьмы. Увидав его, я испугался. Такой невероятно высокий, тощий, с копной седых волос, обрамляющих странное лицо - он выглядел совсем не так, как на фотографиях. Этот мрачный тип подошёл к нам, искоса посмотрел на своего брата и бросил небрежно: «Привет, родня». Потом он обратился к Джону: «Предпочитаю, чтобы мой личный доктор был гладко брит». На что Джон смущённо погладил свои усы, тем же вечером он избавился от всей растительности на своём лице. Между прочим, без усов Джон казался мне совсем чужим. Когда отец подошёл ко мне, то я от страха вдавился в живот моей матери. Он и ей собрался что-то сказать, но почему-то передумал и, присев на корточки, пристально всмотрелся в моё лицо. Именно тогда я понял, что испытывали бандерлоги.
- Тем не менее, вы поладили.
- А как иначе, но в какой-то момент его стало слишком много.
- Это началось после смерти вашей матери?
- Это началось с первого дня нашего знакомства.
- Полагаю, вам доставалось от него?
- Не без этого. Но Джон находил способ умерить его пыл в воспитательной работе.
- Все знают, какие отношения связывали вашего отца с его другом Джоном Ватсоном, но мало что известно об отношениях вашего отца и вашей матери.
- Не думаю, что знаю намного больше того, о чём Джон написал в своих книгах. Говоря о моей матери со мной, он называл её «Твоя Мать», говоря о ней с Джоном, он называл её «Эта Женщина», обращаясь к ней напрямую он использовал «Мисс Адлер», что невероятно меня бесило.
- Он, в самом деле, так ни разу и не назвал её по имени?
- Всего один раз, но это не считается, потому что она его уже не слышала.
- Смерть вашей матери была несчастным случаем, не так ли?
- Смерть моей матери было очень странной, даже для моего отца. В тот раз отец приехал в Австралию вместе с Джоном и навязчивой идеей построить лодку. Реализация этого замысла увлекла нас. Мы целыми днями торчали в амбаре. В один из дней, у отца ни с того ни с сего резко разболелась правая нога. Он снял ботинок, задрал штанину и осмотрел ногу, однако не обнаружил ничего такого, что могло быть причиной болевого эффекта. Затем отец выбежал из амбара так стремительно, что мы с Джоном даже моргнуть не успели. Спустя пару минут мы вошли в дом. Отец носился из комнаты в комнату и громко, почти истерично, звал мою мать по имени: «Ирен! Ирен! Ирен!»
