Неприятные люди

– Какого хрена ты творишь, придурошный?! – тихо цедит сквозь зубы Роджерс, впивается своей пятерней в мои волосы и резко тянет вниз. У него глубокая ссадина на виске, по щеке размазана кровь, а на лбу под взлохмаченной светлой челкой блестят капельки пота. Несмотря ни на что, он по-прежнему выглядит хладнокровным и собранным, и это невероятно бесит. Я принимаюсь душить его еще усердней. Конечно, было бы сподручней делать это металлической рукой, но она временно не функционирует – этот гад ухитрился прилепить на нее какую-то мелкую хреновину, которая задорно сыплет синими искрами и бьет меня током раз в пару секунд. Я слышу, как под титановым корпусом протеза в тщетных попытках перезапуститься гудит блок управления, и искренне надеюсь, что он не погорит. Я крепче сжимаю пальцы на каменной от напряжения шее Химика, его лицо багровеет, и он с двойным усилием тянет меня за шевелюру. Врать не буду, когда тебя вот так дерут за волосы – это не столько больно, сколько обидно. Надо было подстричься еще давно, думаю я. Но я все откладывал: не люблю, когда кто-то лишний раз трогает меня, тем более за голову. Теперь приходится пожинать плоды. Собравшись с силами, я бросаюсь вперед и впечатываю Химика в стену, снося по пути стенд с жвачкой и шоколадками, который с грохотом рушится на пол. От неожиданности он наконец отпускает меня, и, готов поклясться, у него в кулаке остается клок моих волос. Я пользуюсь моментом, чтобы задать себе тот же интригующий вопрос – а какого хрена я, собственно, творю? – и не получить на него внятного ответа. Я без понятия, что происходит, но злость моя начинает понемногу остывать, сменяясь замешательством. Химик же в свою очередь пользуется этим самым моментом, чтобы вцепиться в мое предплечье и сдавить нерв. Это чертовски больно, и, хотя мне удается сдержать рефлекторный импульс отдернуть руку, моя хватка на его шее тут же заметно слабеет, и он жадно хватает воздух ртом. Я замечаю, что из его левого плеча торчит нож со знакомой мне черной прорезиненной рукояткой – я спонтанно купил этот нож в оружейной лавке только этим утром, когда бродил по центру, убивая свободное время. Вот прекрасно знаю же, каким геморроем оборачиваются попытки протащить холодное оружие в ручной клади, а все равно не могу удержаться. Ладно, думаю, значит, в какой-то момент я умудрился отомстить за выведенную из строя руку и уравнять наши силы. Жаль только, что я совершенно не помню, как это произошло и из-за чего мы, собственно, деремся, но это не повод сдаваться. Что будет, если непреодолимая сила столкнется с неподвижным объектом? А вот что. Мы стоим, сцепившись, посреди разгромленного продуктового магазинчика, который расположен на узенькой улочке позади Главного железнодорожного вокзала, Гамбург, Германия, планета Земля, Солнечная Система Млечного пути, посреди космоса, мрака и хаоса, почти равные друг другу, ни один не может переломить перевес сил на свою сторону. Наверное, это могло бы продлиться вечно. Я ощущаю течение времени почти физически; этому немало способствуют бьющие в левое плечо электрические разряды, безжалостным метрономом отсчитывающие секунды, и боль от сломанного ребра, которую я до сих пор умудрялся игнорировать. Будь я обычным человеком, я бы уже, наверное, вырубился. Как хорошо, что я не обычный человек. Со стороны кассы доносится поток стремительной немецкой речи – из маленького телевизора диктор взволнованно вещает о вооруженном нападении на магазин: прохожие слышали выстрелы, предположительно есть жертвы, изнутри доносятся звуки борьбы. Черт, да это же про нас. Я поворачиваю голову и замечаю очень мертвого кассира с аккуратной дыркой во лбу. Он сидит, прислонившись к стене, украшенной кровавой кашей и желтоватыми ошметками его мозгов, в мертвых глазах застыло выражение удивления. На улице взвизгивает полицейская сирена. Приплыли. Что я натворил? – Угомонись уже, нам пора убираться отсюда, – хрипит Роджерс. Он уже отпустил мое предплечье и сейчас практически безвольно болтается в моей руке, позволяя себя душить. – Давай же, Бак. Я отрицательно мотаю головой, хотя понимаю, что он прав. Но что-то не дает мне разжать пальцы на его шее, как будто мою живую руку тоже заклинило. В голове рождается жуткая мысль – а вдруг она только выглядит живой? Вдруг внутри ее тоже только электроприводы, подшипники и набор микросхем? Вдруг я только выгляжу живым? Я встряхиваю головой, чтобы разогнать все эти бредовые идеи, мне сейчас совсем нельзя зависать. – Ты не оставляешь мне выбора, – говорит Роджерс, и в ту же секунду я чувствую легкий укол в шею. – Прости. По опыту знаю, что обычные транквилизаторы на меня не очень-то действуют, но, судя по тому, как у меня моментально начинает кружиться голова и неметь конечности, это какая-то улучшенная формула с лошадиной дозой опиатов. Я с укором смотрю на Химика, потому что это чистой воды читерство, но чего еще можно ждать от отравителя. Моя рука на его горле наконец разжимается, и я медленно оседаю на пол. Химик смотрит на меня сверху вниз со странным выражением сожаления, может быть, даже сочувствия на лице; в его руке тонкий шприц. Из задницы он его достал, что ли? Тут я понимаю, что он мог бы вколоть мне свой чудо-наркотик намного раньше, но почему-то предпочел сперва немного подраться и попытаться меня вразумить. Я жду, когда наконец отключусь, но этого не происходит. Каким-то образом я умудряюсь даже поддерживать свое ватное тело в сидячем положении. Роджерс садится рядом со мной на корточки, легонько хлопает меня по щекам, потом, приподняв верхнее веко, заглядывает в мой правый глаз. Меня охватывает немой ужас. Это совершенно особый сорт беспомощности, странно знакомый, как кошмарное дежавю, – когда ты в полном сознании низвержен до предмета и твоим телом беспардонно распоряжается кто-то другой. Затем Химик снимает надоедливый мини-электрошокер с металлической руки и кладет его в карман своей куртки. Я сдерживаю вздох облегчения, чтобы сохранить хоть какие-то остатки достоинства. – Слушай меня внимательно. Сейчас мы выходим отсюда, изображаем жертв нападения, и садимся в машину скорой помощи. Пока они будут разбираться, что к чему, мы уже будем далеко. Говорить можешь? Картинка в глазах плывет, и я смотрю на него, как сквозь толщу мутной воды. Я пытаюсь открыть рот, чтобы послать его куда подальше, но получается только булькнуть что-то нечленораздельное – я едва могу дышать. Мысленно я даю себе обещание: однажды я убью его. – Вот и славненько, – солнечно улыбается Химик. А потом он выдергивает мой нож из своего левого плеча; по светлой ткани расползается багровое пятно.

***

Наверное, хотя я и сам это не до конца понял, стоит попытаться объяснить, как я вообще оказался в этой идиотской ситуации. Для этого надо отмотать немного назад, к сегодняшнему утру. Сегодня утром, помятый и полусонный, проходя паспортный контроль в аэропорту, я размышлял о том, что мне, пожалуй, пора переезжать из своей уютной квартирки в Бруклине, раз я каким-то загадочным оказался в плотном окружении своих замечательных коллег. Как будто мне не хватало Рамлоу, теперь еще и Роджерс поселился под боком. Похоже, я каким-то образом пропустил тот момент, когда мой район оказался в списке престижных и все ринулись покупать в нем квартиры. А Гидре неплохо было бы завести себе врагов в бассейне Карибского моря и перестать гонять меня на другую сторону земного шара для их устранения. В Пуэрто-Рико вечное солнце, сладкий ром и один часовой пояс с Нью-Йорком. В Гамбурге меня встретил джетлэг¹, порывистый ветер и тяжелое небо в тучах, серое, как потемневшее от времени серебро. Первым делом я отправился за экипировкой в местный офис Гидры, убедительно замаскированный под детскую библиотеку. Там меня снабдили всем необходимым, а именно – пушкой с глушителем. Из-за новоприобретенной страсти нашего руководства к экономии во всем, я вынужден летать регулярными рейсами, как какой-то фрилансер вроде Рамлоу, и не могу таскать с собой свое оружие. С другой стороны, не так жалко бросать его по окончанию миссии, как того порой требует необходимость. Я крепко привязываюсь к вещам. Во время полета я решил не придерживаться предложенного мне плана миссии и не пытаться снять цель с большого расстояния, как в прошлый раз, в обозначенное в параметрах задания время. Вместо этого я решил сделать это раньше, во время переговоров в китайском ресторане, на которых должна была находиться цель в полдень. Рано было делать предположения, но почему-то мне заранее казалось, что и в этот раз все пойдет по пи… наклонной. Я немного пошатался по центру города, купил замечательный нож и поел отличного итальянского мороженого – мята и лимон, объедение. Когда пришло время, я двинул к ресторану. Для проведения переговоров оба зала небольшого китайского ресторанчика на тихой улочке были выкуплены и закрыты для посетителей; у главного входа терлись два охранника, еще двое – у выхода со стороны кухни. Чуть по диагонали от главного входа был расположен небольшой скверик, где я и устроился на скамейке. Чтобы никто не вздумал ко мне подсаживаться, я кинул рядом свой рюкзак, надвинул кепку на глаза, надел поверх капюшон толстовки и открыл банку пива. Думаю, я был похож на усредненного представителя ультралевых течений, греющегося на несуществующем солнышке и замышляющего свержение капиталистического строя. Короче, на парня, с которым никто не захочет связываться. В ожидаемое время цель не вышла из ресторана. Не вышла и через пять, и через десять минут, несмотря на назначенную на другом конце города встречу. Когда охранники начали нервно переговариваться, теребить наушники и куда-то звонить, я тоже забеспокоился. Я закрыл нижнюю половину лица повязанным на шее черным платком и направился к заднему входу. Охранники на той стороне здания тоже выглядели озадаченными. Я огляделся – на узенькой улочке никого не было. Сняв пистолет с предохранителя и отведя руку за спину, я направился ко входу. Охранники заметно напряглись, увидев меня, и один тут же двинулся мне навстречу. – Suchst du nach was Bestimmten? – пробасил охранник. – Ich hab’s schon², – пожал я плечами и выпустил пулю ему в лоб, а долю секунды спустя еще одну – его ошарашенному товарищу. Еще раз посмотрев по сторонам и не заметив ничего подозрительного на улице, я нырнул внутрь. Небольшая кухня ресторана выглядела так, будто повара в спешке побросали свои приборы и куда-то смылись. Я сразу понял, что все-таки опоздал, и бросился в зал. То, что я увидел внутри, поражало своей театральной постановочностью. Все окна были зашторены, в зале царил полумрак, а единственный накрытый стол был подсвечен свисающей с потолка лампой в красном абажуре; в центре стола стояло блюдо с уткой по-пекински. За столом сидели четверо. Ну как сидели – головы троих мужчин, один из которых был моей целью, а двое других – бизнесменами из Китая, с которыми он вел переговоры, были опущены в стоящие перед ними тарелки; руки мужчин безжизненно свисали вниз. Четвертой была женщина-переводчица. Она сидела ровно, словно линейку проглотила, едва дыша и глядя прямо перед собой. Я опустил пушку и обошел зал по кругу. – Ты уже позвонила в полицию? – спросил я переводчицу. Женщина быстро помотала головой. Я подошел ближе, приподнял голову моей цели за редкие седые волосы на затылке и повернул лицом к себе. Хотя я не заметил никаких явных ранений, старик был однозначно мертв. Толстые стекла его очков были покрыты коричневой гущей. Утку по-пекински подают с соусом, сделанным из жира птицы, который выделяется в процессе ее готовки. Я отдернул руку, и голова упала обратно в тарелку; соус брызнул в разные стороны, покрывая скатерть темными пятнами. Я посмотрел на переводчицу. Она была белее упомянутой скатерти и едва дышала, по ее щекам катились слезы. Такой шок трудно подделать, хотя Наташа, например, справилась бы на отлично. – Хайль Гидра? – спросил я просто ради проформы. Женщина непонимающе уставилась на меня, и я вздохнул. Все происходящее было до крайности нелепо и больше всего на свете мне хотелось вернуться домой и лечь спать. Но дом был слишком далеко. – Я ничего не делала, клянусь! – затараторила женщина. – Они просто перестали дышать… А потом свет выключился… а когда включился – они лежали так… Пожалуйста, не стреляйте! – О чем они говорили? – Немец… хотел купить оружие. Они долго торговались, а потом… Господи… я подругу подменяю, она не смогла выйти сегодня. Я не знала, о чем будут переговоры… я бы ни за что не согласилась! Я не знаю... я не знала этих людей! Пожалуйста, не стреляйте! Я внимательно изучал ее лицо, пытаясь понять, говорила она правду или просто пыталась купить себе еще пару минут жизни. Потом я вдруг понял, что мне, по большому счету, было все равно. Все очень просто – ее не было в задании. Я навел на нее пистолет. – Опиши меня. – Что? – Как ты опишешь меня полиции? – Я скажу, что никого не видела. Я обещаю. Не стреляйте, пожалуйста! – Так не годится, попробуй еще раз, – покачал я головой и прицелился промеж ее глаз. Женщина в ужасе уставилась на меня и нерешительно подняла вверх дрожащие руки. – Я не понимаю… я не понимаю… – заикаясь, выговорила она. – Правильный ответ: ты вообще не будешь говорить с полицией, иначе тебя загребут за пособничество в нелегальной торговле оружием. Ты сейчас встанешь и выйдешь на улицу через кухню, забудешь, что когда-то была здесь, а еще лучше – соберешь чемоданы и покинешь страну немедленно. Теперь поняла? Она быстро закивала, потом нерешительно встала и на негнущихся ногах побрела в указанном направлении. Стоило ей скрыться за дверью кухни, как в зал ворвались охранники, которые дежурили у главного входа. Я избавился от них двумя меткими выстрелами, мысленно похвалил себя и вышел на улицу. Четыре трупа на моем счету, и ни один из них не был моей целью. Плюс один живой свидетель, отпущенный в каком-то сентиментальном порыве. Бывают в жизни неудачные дни, это нормально, но сегодняшний просто побил все рекорды. В сквере на скамейке, на которой до этого протирал штаны я, сидел Химик со своим идиотским Молескином в руках, полностью поглощенный рисованием. Я подошел к нему и заглянул в скетчбук – Роджерс рисовал увитый плющом фасад ресторана. Похоже, понял я, как у любого уважающего себя маньяка, у него тоже была привычка забирать с собой сувениры – он рисовал места своих преступлений. Внезапно мне стало до жути любопытно взглянуть на его другие работы. Роджерс даже не поднял головы, но мне показалось, что я увидел промелькнувшую на его губах улыбку. – Поздравляю, два-ноль в твою пользу, – сказал я негромко, зная, что он поймет, о чем речь, развернулся и пошел прочь. Еще одно испорченное дело. Пирс будет просто в восторге. Быстрым шагом я двинулся через город на автопилоте, мне нужно было убить остаток дня до моего обратного рейса, и я понятия не имел, чем себя занять. Может, стоило попытаться прикрыть свой зад и немедленно накатать жалобу в проектный отдел. Или пойти утопиться в Эльбе. В какой-то момент я услышал натруженное дыхание у себя за плечом. Роджерс догонял меня. – Баки, нам нужно поговорить… – начал он. Не сбавляя шага, я повернул голову и посмотрел на него. – Прекратишь ты уже это делать? – Что именно? – вполне искренне удивился Химик. – Убирать мои цели, вот что, – сказал я чуть более злобно, чем хотелось бы. – И называть меня этим дурацким именем. – Но это твое имя, – глаза Роджерса сверкнули синевой, потом он опустил взгляд и смущенно улыбнулся. Точно, подумал я, все дело в его честных голубых глазах. Если б не знал, в жизни бы не догадался, что на счету этого парня было несколько десятков изощренных хладнокровных убийств, причем по слухам половину из них он совершил даже не на заказ, а по собственной инициативе, читай – ради удовольствия. Он был совершенно другим типом убийцы, иным видом человека даже. Самое смешное, он, похоже, действительно верил в тот дивный новый мир, который работники Гидры пытались построить с разной долей усердия, в отличие от того же Рамлоу, который работал исключительно за деньги. На шкале преданности общему делу я был где-то посередине – я просто не знал другой жизни. Наверное, это неправильно и, если подумать, немного грустно. Это роднило меня с Наташей, и, возможно, даже делало меня в какой-то степени русским. Это и умение материться почти без акцента. Когда Роджерс довольно безуспешно пытался наладить дружескую беседу со мной на той Рождественской вечеринке, он восторженно сказал: «Не правда ли это прекрасно, то, что мы делаем… создаем новый справедливый мир!» Тогда я ответил ему: «Неправда», потому что все эти идиотские лозунги давно уже вызывали у меня рвотный рефлекс. – С чего ты взял? – Твое второе имя – Бьюкенен, и в детстве ты не мог это выговорить, как бы ни старался. Твоя сестра посчитала это уморительным и дала тебе прозвище – Баки, и оно прижилось. Я остановился на месте как вкопанный. До сего момента я и сам не знал, оно просто было у меня в голове, и, когда Роджерс сказал это вслух, – вдруг стало истиной. У меня ведь действительно когда-то была сестра, ее звали Бекка, и... Я зажмурился и потер виски, отгоняя приближающуюся мигрень. – Ты не можешь этого знать, – сказал я тихо, чувствуя, что задыхаюсь. Во всем мире вдруг стало недостаточно воздуха. – Но я знаю, Бак, – сказав это, Роджерс уставился себе под ноги, как отчитанный за хулиганство школьник, как будто это не он отправил на тот свет троих буквально полчаса назад. Была вероятность, что Химик имел такую высокую форму допуска в нашей организации, что мог получить почти любые данные; наверняка он знал даже, кто убил Кеннеди. Он ведь был учеником самого Золы, подумал я, отца-основателя современной Гидры. Я не знал Арнима Золу, я не помнил его, но я ненавидел само его имя, а значит, должен был ненавидеть и Роджерса. – Просто из любопытства, зачем ты убил их всех? – спросил я раздраженно, чтобы сменить тему, и снова двинулся с места. – Целью был только немец. Китайцев не было в параметрах миссии. – О, рад, что ты спросил, – просиял Роджерс, как ни в чем ни бывало. Все-таки он обожал трепаться о работе. – Он пытался перекупить то, что принадлежит Гидре. Они были готовы пойти на сделку. Рано или поздно их все равно пришлось бы убрать. – Почему тогда не тронул женщину? – А это уже чистая случайность. Девушка, подменяющая заболевшую переводчицу, оказалась вегетарианкой. Скажем так, я оставил ее тебе. Ублюдок отравил гребаную утку, устранил мою цель, а несчастную перепуганную переводчицу оставил мне в качестве подачки. Мысленно проклиная все на свете, вместо ответа я немного ускорил шаг. – Но ты, как я понимаю, оставил ее в живых. Почему? – Из солидарности. Не могу убить человека, который на своей шкуре познал, что такое трудности перевода. Роджерс оценивающе посмотрел на меня и вдруг кивнул. – Она не была целью и вообще оказалась на месте случайно. Вряд ли она смогла бы запомнить твое лицо. Ты поступил справедливо. Я страдальчески возвел глаза к небу. Не хватало мне еще уроков морали от настоящего маньяка. – Я хочу пить, – вздохнул я и резко свернул к первому попавшемуся продуктовому магазинчику в надежде, что он наконец отвяжется. – Не рад был повидаться. – Погоди, нам и правда нужно кое о чем поговорить! – вскрикнул Роджерс и ринулся вслед за мной. В душном магазинчике не было других посетителей. Кассир, не обращая на нас никакого внимания, пялился в небольшой телевизор, стоящий на прилавке у кассы, – был включен новостной канал, передавали какую-то полицейскую сводку. Роджерс немедленно заинтересовался и тоже уставился в телик. Я прошелся между рядов, не нашел на прилавках ничего интересного для себя, поэтому просто взял бутылку воды из холодильника и вернулся к кассе. Кассир даже не посмотрел в мою сторону. Я с грохотом поставил бутылку на прилавок, чтобы привлечь его внимание, но тот только шикнул на меня. – Entschuldigung³, – начал я максимально ядовитым тоном, порядком взбешенный таким обслуживанием, но Роджерс остановил меня, аккуратно тронув за рукав. Он молча кивнул в сторону телевизора. На экране под бодрый речитатив диктора в прямом эфире транслировали погоню с перестрелкой, которая происходила где-то на автобане. Полиция преследовала изрядно потрепанный Volkswagen Transporter, водитель которого, несмотря на огромную скорость, умудрялся отстреливаться через вырванную с корнем заднюю дверь и отправил в кювет уже несколько автомобилей полиции. В верхней правой части экрана отображается мутное фото подозреваемого, удивительно похожего на моего бруклинского соседа, Брока, мать его, Рамлоу. Давно не виделись. – Да ну какого ж… – проворчал я, выуживая из своего рюкзака пистолет. А потом я, кажется, опять завис. А когда развис, моя рука была сжата на горле Химика. – Какого хрена ты творишь, придурошный?!

***

– Helfen Sie mir, mein Freund ist verletzt! Der Mann hält da drin Geiseln! Bitte, schießen Sie nicht!⁴ – выкрикивает Роджерс, когда мы выходим из магазина, и поднимает вверх правую руку. Снаружи все так светло, ярко и громко, что у меня все скачет перед глазами. Я болтаюсь на левом плече Химика, едва волоча ноги, все еще практически полностью обездвиженный наркотиком. Но, памятуя о том, что он ранен, я стараюсь надавить на его плечо посильнее. Он стоически терпит; ему приходится практически тащить меня на себе, и при ходьбе он чуть прихрамывает, пыхтит и постанывает. Каким-то образом он умудряется казаться меньше, слабее и даже еще более добропорядочным, чем обычно. С ужасом я понимаю, что стопроцентно купился бы на этот спектакль. Полицейские опускают стволы и пропускают нас за кольцо оцепления, навстречу бросаются медики и тащат нас к машине скорой, которая стоит неподалеку, сверкая мигалкой. Люди из толпы зевак бросают на нас сочувственные взоры. Руководящий операцией офицер полиции хватает громкоговоритель и начинает вести переговоры с несуществующим террористом. Оценив наспех наше состояние как критическое, – а выглядим мы полуживыми, – медики немедленно направляют нас в госпиталь. Меня зачем-то пристегивают к каталке и запихивают фургон, и скорая немедленно трогается с места. И, хотя я понимаю, что это только часть плана нашего побега с места преступления, на меня тут же обрушивается ледяной водопад паники и клаустрофобии, я пытаюсь приподняться на локтях и напрягаю плечи, чтобы хоть чуть-чуть ослабить стягивающие мое тело ремни, но чья-то рука ложится мне на грудь. Как сквозь вату в ушах я слышу голос Роджерса, он говорит: «Потерпи немного, все под контролем, Бак», и я ему почему-то верю. Я закрываю глаза – и проваливаюсь в черную бездну. Последнее, что я слышу, как кто-то шипит: – Ah du Scheiße!⁵