Неприятные люди

Мне снится сон. Я на каталке, и грудь моя стянута ремнями так туго, что я едва могу пошевелиться; я чувствую, как они врезаются в обнаженную кожу, и мне трудно дышать. Надо мной круглая операционная лампа, она беспощадно слепит глаза, но мне никак не удается зажмуриться. Я слышу голоса, и один из них кажется мне хорошо знакомым, но я не могу назвать имени человека, которому принадлежит этот голос. Я не помню имен, вообще ни одного имени, даже своего собственного. Мне холодно. Я голый и беспомощный, и я только что появился на свет. А потом надо мной склоняются два лица, одно принадлежит властному человеку в годах, а другое – совсем молодое и светлое. Эти двое чем-то похожи, как отец и сын, может; две пары голубых глаз смотрят на меня изучающе. – Добро пожаловать домой, – говорит молодой и приветливо улыбается. – Это потрясающе, – говорит старый. Выглядит он действительно крайне удивленным, но смотрит он не на меня, а на молодого. Я знаю, что в комнате гораздо больше людей, даже если я не могу их видеть – моя голова тоже зафиксирована, и я не могу оглядеться по сторонам – но я слышу шелест одежды, приглушенные голоса и страх. Да, я слышу страх, я знаю, как он звучит – как прерванные фразы, произнесенные тихим шепотом, как лязг металлических предметов, эхом отражающийся от кафельных стен, – и тоже начинаю бояться. Эта комната полна призраков, понимаю я. – Еще пара минут, и он ваш, – говорит молодой. Он исчезает из моего поля зрения и снова возвращается; я чувствую укол в предплечье, и скованность в мышцах начинает отступать. – Вот так. Сейчас будет полегче, – он склоняется надо мной и улыбается мне еще раз. Так, будто в жизни еще не был настолько рад кого-то видеть. Я тоже почему-то рад ему – его улыбка такая искренняя, такая теплая; он и сам весь яркий, как солнце, и мне хочется прикоснуться к нему, чтобы согреть свои заледеневшие руки. А потом он резко вздрагивает, и по левому плечу его белого халата начинает расползаться кровавое пятно.

***

Я прихожу в себя в постели в незнакомой мне комнате. Все мое тело гудит и ноет, но, по крайней мере, ко мне вернулся контроль над конечностями, даже над протезом, в чем я убеждаюсь, легонько пошевелив пальцами. Из одежды на мне только мои боксеры. С удивлением я обнаруживаю, что не связан, хотя все еще чувствую тяжесть стягивающих грудь ремней. Я давлю в себе инстинктивное желание вскочить и бежать, сперва оценивая обстановку. Это не госпиталь, не комната с призраками, не тюрьма и не гостиничный номер. Я в небольшой спальной обычной квартиры. Комната выглядит вполне уютно, но слишком уж нейтрально – в интерьере не хватает деталей, которые придали бы ей индивидуальность или как-то намекнули на личность хозяина. На стене висит акварель с изображением маяка, какими обычно украшают апартаменты, которые сдаются на лето на побережье абсолютно любого моря. Окна зашторены, но по голубым теням на стенах, обклеенных стандартными светлыми обоями, я могу предположить, что сейчас утро, часов восемь-девять. Я не знаю, сколько времени я провел без сознания, но, в любом случае, я опоздал на самолет. Я сажусь в кровати и осторожно потягиваюсь. Болит вообще все, но я знаю: это хорошая боль, мы с ней давно на ты. Это боль заживающих ран и срастающихся трещин в костях; мое тело лечит себя. Я провожу рукой по животу и аккуратно ощупываю ребра и грудную клетку – судя по ощущениям, завтра я буду уже более-менее в порядке. А вот пульсирующая головная боль, ритмично бьющая в середину лба, будто упрямый молоточек, совершенно иного толка. Гребаный Химик вкатил мне такую дозу наркотиков, которая могла бы свалить и слона. На прикроватной тумбочке стоит стакан с водой. Стоит мне на него взглянуть, как я понимаю, что меня мучает страшная жажда, но я даже не прикасаюсь к нему. Я облизываю пересохшие губы. Где-то за стеной негромко бухтит телевизор, вроде бы на немецком, но мне не разобрать слов. По всему выходит, гениальный в своей дерзости план Химика все же сработал: он вытащил нас из оцепленного полицией магазинчика, но теперь наши лица должны быть во всех новостных выпусках. В тот момент я вряд ли посчитал бы такой расклад удачным, но сейчас понимаю, что мы так отделали друг друга, что едва держались на ногах и маловероятно, что смогли бы улизнуть незаметно каким-то другим способом. Но что за драка это была, я ведь почти надрал зад Роджерсу! Если бы изворотливый ублюдок не накачал меня, я бы его уложил на обе лопатки. Ну, и нас бы схватила полиция. Я ощупываю пальцами свою шею, но на месте укола не осталось и следа, словно и это тоже было лишь частью сна, в котором причудливо сплелись обрывки воспоминаний и бред взбесившегося подсознания. Неожиданно я понимаю – молодой человек из моего сна, я ведь знаю его. Это Химик. Вопрос только в том, был ли он частью воспоминаний, или так достал меня за последние дни, что проник даже в мои ночные кошмары. Ну уж нет, думаю, это мой личный ад, посторонним вход воспрещен. Я едва не падаю с кровати, когда уютную тишину разрезает трель дверного звонка. За стеной раздаются шаги, скрипит паркет, бряцает цепочка на входной двери, а потом я слышу знакомые голоса и понимаю, насколько я влип. – Заходи, – говорит Роджерс. Мне не стоит никакого труда вообразить, как при этом он немного застенчиво улыбается. И как этому чудовищу вообще удается прикидываться такой невинной овечкой? – Химик?! – удивленно спрашивает Рамлоу. – Ты кого-то другого ждал? – в голосе Роджерса слышится едкий сарказм, которого я прежде за ним не замечал. – Где он? – спрашивает Рамлоу. Даже через стену я могу сказать, что спокойствие в его голосе настолько фальшивое, что не смогло бы обмануть и пятилетнего ребенка, не то что Химика. Судя по изменившейся звуковой картине, они переместились в комнату с телевизором. – Что ты с ним сделал? – В Нью-Йорке, где ему и положено быть. По времени я бы предположил, что мирно спит в своей постели. Я попросил друга отослать сообщение с его номера. Подумал, что иначе ты не придешь. – Правильно подумал. У тебя совершенно нет совести, Роджерс, – рычит Брок, и в кои-то веки я с ним полностью согласен. – Приму за комплимент. Чаю? – Нет, спасибо, – предусмотрительно отказывается Рамлоу. – Зачем ты меня позвал? – Учитывая твои вчерашние эскапады на автобане, думаю, что тебе и твоим ребятам потребуется моя помощь, чтобы покинуть страну. Рамлоу молчит какое-то время, а потом тихо отвечает: – Да, мы знатно обосрались. Только нет больше ребят, мне одному удалось смыться. Так что я как-нибудь сам разберусь. – Мне очень жаль это слышать. – И с чего ты вообще вдруг такой добрый? Я смотрел новости, ты и наш общий друг Барнс сами в полной заднице. Отлично выглядишь на фотороботе, кстати. – Да, у полиции вчера выдался весьма занятой денек, – беззаботным тоном замечает Роджерс. Наверное, рассуждаю я, пора мне заявить о себе, раз уж мое имя всплыло в беседе. В кресле напротив аккуратной стопочкой сложена моя одежда. И тут до меня доходит, что Химик раздел меня, пока я был в отключке. При мысли об этом у меня холодеют ладони. Не то, чтобы я стеснялся. Мне не впервой – меня семьдесят лет одевали и раздевали, как куклу, нисколько не заботясь о моей приватности. Почему я думаю об этом сейчас, мне же действительно всегда было плевать? Мигрень издевательски нежно целует затылок и сдавливает виски. У кровати на полу я нахожу свой рюкзак – в нем пачка паспортов на все случаи жизни, мой лэптоп, носки, белье и пара чистых футболок, а вот оружия и след простыл. Чертов Химик. Меня никогда прежде не заботило, кто он такой и откуда он взялся. Надо будет попросить Наташу откопать его досье. Кофе во вторник, напоминаю я себе. Сегодня воскресенье. Меня разыскивает интерпол. Ну что за жизнь. Я натягиваю на себя свои шмотки, которые – сюрприз! – оказываются свежевыстиранными, они приятно пахнут кондиционером для белья. Сколько же времени я был в отключке? Еще раз смотрю на стакан с водой. В конце концов, если бы Химик действительно хотел меня убить, он бы давно уже это сделал, решаю я, и выпиваю воду жадными глотками. Она теплая и противная, но мне моментально становится легче. Я выхожу в темный коридор и, ориентируясь на звук, нахожу небольшую кухню, совмещенную с гостиной. Спиной ко мне за столом, чуть ссутулившись, сидит Брок, а у окна напротив стоит Роджерс. Ссадина на его виске выглядит не серьезнее царапины, он аккуратно причесан, на нем свежая футболка и светлые брюки. Вопреки моим ожиданиям, он приветливо улыбается мне, как старому другу, встречи с которым он ждал целую вечность. Во всем мире, похоже, только один человек неизменно счастлив меня видеть, и это гребаный Химик. – Как самочувствие? – вежливо осведомляется он. Рамлоу вздрагивает и оглядывается на меня. – Твою мать, Зимний. Ненавижу, когда ты так подкрадываешься. Я пожимаю плечами. Не то, чтобы я специально старался быть тихим, оно само по себе так выходит. – Я бы чувствовал себя гораздо лучше, если бы не отходняки. Ну, от наркоты, которой ты меня накачал, – говорю я Роджерсу, не обращая внимания на Рамлоу. – Прости, не знал, как еще тебя угомонить. Брок растерянно переводит взгляд с меня на Роджерса и обратно. – Он вчера немного разбушевался, – услужливо поясняет Химик, кивая в мою сторону, и я вспоминаю, как хотел убить его. Все еще хочу, на самом деле. – Ну, ты сам видел. Брок снова поворачивается ко мне, на его губах расцветает до невозможности довольная улыбка, которую так и хочется стереть железным кулаком. – Видел, но все мы знаем, как делают новости. Жажду услышать подробности из первых уст, – говорит он. Но только Роджерс открывает рот, я перебиваю его: – А я вот хочу узнать, что у Рамлоу пошло не так. Какого хрена он разворотил полгорода и устроил погоню с перестрелкой, хотя я подозреваю, что цель у него была та же, что и у нас, – престарелый любитель китайской кухни. – У меня были неверные параметры миссии, и мы угодили в ловушку – вломились в дом, полный вооруженных наемников. Из моей команды выжил только я. На этом месте Брок останавливается, будто забыл, к чему он вообще вел. На долю секунду он выглядит таким растерянным и несчастным, что Роджерс даже протягивает руку, чтобы потрепать его по плечу, но в какой-то момент передумывает и вместо этого в порыве настойчивого гостеприимства пододвигает Броку кружку с чаем поближе. Тот хмурится и продолжает: – Ну все, я отчитался. Твоя очередь. Может, ты все-таки расскажешь, зачем уложил абсолютно случайного гражданского и разнес магазин в центре? – злобно скалится на меня Рамлоу. – Сбой в программе или несчастный кассир в чем-то провинился? – Я этого не делал, – возражаю я неуверенно, перебирая в уме скудные воспоминания о том, что накануне произошло в магазине. Я помню кассира с дыркой во лбу, но совершенно не помню, чтобы я в него стрелял. – Сбой в программе, – удовлетворенно кивает Рамлоу и поворачивается к Роджерсу. – Наш tovarisch как-то половину команды техподдержки уложил, проснувшись в дурном настроении. – С чего ты взял, что это я убил кассира, тебя там не было, – перебиваю я. Большую часть своей жизни я провел в криокамере и пропустил много важных и интересных событий – конец второй мировой, первый человек в космосе, Битлз, высадка на луну, Вудсток, рождение интернета, возведение и падение Берлинской стены. Все это меркнет по сравнению с тем, что, благодаря регулярной зачистке памяти, я пропустил львиную долю этой самой так называемой жизни. Как правило, мне удается относиться к этому по-философски. Ровно до тех пор, пока кто-то не начинает вдруг рассказывать всякие занятные истории, непосредственным участником которых я был, в то время как сам я об этом ничего не помню. – Ну, раз уж об этом зашла речь, вот, посмотри, – вмешивается Роджерс. Он показывает на стоящий на столе лэптоп. Я подхожу ближе, и он включает запись; это видео из того самого магазина, снятое камерой системы видеонаблюдения магазина. Камера – я помню ее, я заметил ее еще тогда – была установлена на потолке за местом кассира так, чтобы просматривать и вход в магазин, и действия работника за кассой. На записи прекрасно видно, что этот самый работник пялился в телевизор, когда мы с Роджерсом зашли в магазин, и не обратил на нас никакого внимания. Я отправился прогуливаться между рядов в поисках чего-нибудь вкусненького, а Роджерс застыл у кассы и присоединился к просмотру новостной сводки. Я тычу пальцем в экран: – По телеку как раз показывали твои выкрутасы, Рамлоу. – Угу, а сейчас мы посмотрим на твои, – мрачно парирует Брок. На видео я возвращаюсь к кассе и ставлю на прилавок бутылку с водой. Брок может злорадствовать сколько угодно, но моего лица как раз не видно из-за козырька кепки, а вот Роджерс просматривается во всей красе. Мне кажется, я даже могу рассмотреть румянец, появившийся на его щеках, когда он тронул меня за рукав в тот момент, когда я хотел нахамить кассиру. А потом я наблюдаю, как я достаю пушку из своего рюкзака и практически в упор стреляю в лоб ни в чем не повинного кассира. Ну, если не считать отвратительный уровень обслуживания покупателей. После этого я стреляю в камеру, предварительно внимательно в нее посмотрев, при этом идеально засветив свою физиономию. Естественно, на этом запись заканчивается. – Очень профессионально, – комментирует Рамлоу. – Ну, а потом ты набросился на меня и попытался убить, – добавляет Роджерс, чтобы дополнить картину произошедшего. – А, так вот почему вы оба такие помятые, – усмехается Рамлоу. Хотя из всех нас именно он выглядит так, будто его только что из мясорубки выдавили. Я раздраженно смотрю на него, чувствуя, как у меня начинают гореть уши, но ничего не отвечаю, потому что, во-первых, мне абсолютно нечего сказать, а во-вторых, я физически не могу выдавить из себя ни слова. Роджерс наливает мне кружку чая и ставит ее на стол, жестом приглашая меня сесть, что я и делаю. За окном кричат чайки, и мне кажется, что где-то рядом должно быть море. Я понятия не имею, где я. Да и хрен с ним, я даже толком не знаю, кто я и что я. Сижу вот за столом с двумя людьми, которых обычно стараюсь избегать всеми силами, пью чай с ромашкой и пытаюсь найти в себе хоть каплю сожаления по поводу убийства кассира, но нет, ничего. А вот мысль о том, что от меня опять ускользнула часть воспоминаний, меня несколько тревожит. Я-то думал, что с этим покончено. – Откуда у тебя эта запись? – спрашиваю я Роджерса, когда у меня наконец восстанавливается способность говорить. – Попросил друга вытащить файлы из облака, где хранились записи с камер магазина. Полиция не успела до них добраться, – Роджерс буквально сияет от гордости, говоря это, явно довольный своей сообразительностью. – Там было еще две камеры, – уточняю я на всякий случай. Не то, чтобы я сомневался в компетентности Роджерса, но всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. – О, да, эти записи мы тоже изъяли. – Ну что, объяснишься? – говорит Брок, насмешливо улыбаясь. По какой-то причине происходящее начинает его забавлять. – С чего тебя вдруг переклинило? – Я не помню, как и почему я это сделал. – Он не помнит, – передразнивает меня Брок. – Какая неожиданность! – И я не должен тебе ничего объяснять, – упрямо добавляю я. Лицо Рамлоу тут же мрачнеет, и в его карих глазах вспыхивает злой огонек. – Знаешь, в чем твоя проблема? – говорит он, тыча в меня указательным пальцем. – Тебя достали из холодильника, и ты тут же возомнил себя настоящим мальчиком! На самом деле, Барнс, ничего не поменялось, ты все та же говорящая винтовка с расширенным функционалом! – Рамлоу, – пытается вмешаться Химик, но Брок не дает ему вставить ни слова. – У тебя же каша вместо мозгов! Ты в любой момент можешь слететь с катушек и начать палить в разные стороны, а потом ничего не будешь об этом не помнить, что, собственно, вчера и произошло. До сих пор не понимаю, кому вообще пришла в голову гениальная идея выпустить тебя к нормальным людям. Положа руку на сердце, мне очень, очень хочется засветить ему промеж глаз, но я понимаю, что кое в чем он абсолютно прав. Как бы я ни притворялся, я вряд ли могу назвать себя «нормальным» человеком. И самое интересное, что по этому поводу я тоже не чувствую абсолютно ровным счетом ничего. Пустота. Зеро. Nada¹. – Экономистам, – говорю я, пожимаю плечами и делаю глоток из своей кружки. В комнате повисает напряженная тишина. Притихший Роджерс печально смотрит в пол. Рамлоу тоже молчит, не очень-то довольный произведенным эффектом. Он явно ожидал чего-то другого. Рамлоу обожает меня задирать, я задираю его в ответ; так мы сосуществуем с тех пор, как меня «достали из холодильника» и он поселился в моем доме. Но сегодня за его подъебками стоит что-то другое. Вдруг я понимаю: он вовсе не от скуки нарывается. Я не очень-то в ладах с собственными эмоциями, но чужие улавливаю неплохо. Брок хочет выбесить меня, чтобы я на него набросился. Он винит себя в гибели своих людей и думает, что если я ударю его, то ему станет легче. Это довольно странная интерпретация гидровской мотивашки про порядок через боль, но, как говорится, на вкус и цвет. Да вот только что бы он там себе ни надумал, я умею держать себя в руках. Возможно, это единственное, что я умею делать действительно хорошо. Ко всему прочему, если я ударю его, то, скорее всего, убью на месте. – Я думаю, все было немного не так, – нарушает затянувшееся молчание Роджерс. – Кто-то запрограммировал тебя, чтобы ты убил того кассира. – Новая фича, о которой я ничего не знаю? – Брок с интересом пододвигается ближе к столу и, на секунду забывшись, делает глоток из кружки. Я жду, когда же он упадет замертво, но этого не происходит. Похоже, что слухи о кровожадности Химика все-таки сильно преувеличены. – Хорошо забытая старая фича, о которой лучше бы вообще никто не знал, – со вздохом говорит Роджерс. – Объяснять долго, да и в это довольно трудно поверить. Я продемонстрирую. Он кладет на стол невесть откуда взявшийся пистолет и поворачивает к себе лэптоп. Какое-то время он в нем ковыряется, потом снова поворачивает ко мне и, немного поколебавшись, запускает видео ролик. – Смотри, – говорит он тихо и отходит в сторону. Видео оказывается тем самым выпуском новостей, который показывали по телевизору, когда мы вошли в тот магазин. На нем Рамлоу удирает от полиции по автобану на побитом Volkswagen Transporter, попутно отстреливаясь из автомата. – Ты издеваешься, Роджерс? – цедит сквозь зубы Брок, когда в правом углу экрана возникает знакомое мутное фото с его физиономией. – Ну твою ж мать, – говорю я и хватаю со стола пистолет. А потом я опять зависаю. А когда развисаю, Рамлоу смотрит на меня, затаив дыхание. Я внимательно присматриваюсь к нему, силясь понять, чего он так напрягся. Никогда раньше не замечал, что в его черных волосах пробивается седина. – Боже, какой ты старый, – говорю я ему. – У тебя же вся башка седая. – Есть идеи, почему? – неестественно спокойным голосом спрашивает Рамлоу; на его лбу, разрезанном надвое глубокой продольной морщиной, проступают капельки пота. И только тогда я замечаю, что в этот самый лоб уперлось дуло пистолета, который я держу в руках. Я еще раз нажимаю на курок, но ничего не происходит. Пистолет не заряжен. Поморгав, я опускаю руку вниз и смотрю на Брока. – Мда, – говорит он. – Ну как бы вот, – резюмирует Роджерс. Мне же ничего не остается, кроме как скромно поинтересоваться: – Кто-нибудь объяснит мне, что тут, блядь, вообще происходит?