Неприятные люди

– Да ну какого ж хрена. Мы же договорились разделиться, – говорю я ворчливо, когда Химик протискивается мимо невероятно древнего и туговатого на ухо дедули на место В рядом со мной. Разумеется, я сижу на месте А. В самолетах меня порой накрывает что-то вроде клаустрофобии, а учитывая события предыдущих дней, вероятность этого составляет приблизительно девяносто девять процентов – я совершенно не в форме, как ни обидно это признавать. В былые времена меня бы отправили на техобслуживание, после которого я вышел бы в состоянии tabula rasa¹ с поправкой на намертво вколоченные рефлексы. Теперь вместо зачистки памяти я подписываю договор о неразглашении, а с последствиями психнагрузки мне приходится разбираться самому. Я не жалуюсь, у меня есть выработанная система – я зарегистрировался на рейс онлайн для того, чтобы занять место у иллюминатора над крылом, закачал новой музыки и заранее подготовил все документы для работы; полет должен пройти незаметно. Главное – не пить слишком много жидкости, чтобы не пришлось слишком часто мотаться в туалет. Дома я планирую заказать коробок десять пиццы, залечь на мой любимый диван и уйти в сериальный запой – Наташа составила для меня гигантский список того, что стоит посмотреть, – это всегда приводит меня в чувство. Обожаю двадцать первый век. – Нет, мы не договаривались, – с тихим вздохом отвечает Роджерс и плюхается в свое кресло. – Ты сбежал. Он как всегда невыносим – чист, свеж, идеально причесан и пахнет дорогим лосьоном после бритья. Я не спрашиваю его, как он меня нашел. Если мне кто-то понадобится – я этого человека из-под земли достану; думаю, у Роджерса имеются схожие навыки. Однако вопрос «на кой черт я вообще ему сдался» все еще остается открытым. Я отворачиваюсь от него и смотрю в иллюминатор, там по бетонному полю ползет маленький тягач с тележками, нагруженными разноцветными чемоданами. В ядовито-синем небе меж взрывов белоснежных облаков мелькают самолеты, они взлетают и садятся каждые две минуты, перенося тысячи людей на огромные расстояния, и я в который раз удивляюсь тому, что все еще жив, чтобы увидеть это. – Ладно, признаю, это было тупо, – оправдываюсь я, хотя не должен. Не за что. Ну подумаешь, проломил череп одному дебилко с базукой – он вообще-то хотел нас убить. Я вспоминаю эпический бой в лавандовом поле, и то, как по его завершении я немного психанул и оставил Химика разбираться с последствиями – все равно это дело по его части. Готов поспорить, что, аккуратно разложив среди полевых цветов тела так, будто они сами друг друга пришибли, он еще и нашел время зарисовать поле, и берег, и дамбу в своем блокноте смерти. Я же вернулся в квартиру, забрал свои шмотки и поспешно смылся. Эта мысль заставляет меня сморщиться. – Меня иногда перекрывает, когда все идет вразрез с намеченным планом. – В последнее время все идет не по плану, и на тебя слишком много всего свалилось, – понимающе кивает Роджерс. По правде сказать, мне очень хочется, чтобы он запихнул это понимание себе куда-нибудь поглубже. Я повел себя как трус, и за это меня надо наказать, а не проявлять сочувствие. Но Химик настроен ко мне исключительно доброжелательно. Это и подозрительно, и бесит неимоверно, и все же есть в этом что-то… привычное, что ли. Когда я ничего не отвечаю, он продолжает заговорщическим тоном: – Я все-таки успел поболтать со вторым чехом. – Миленько, и что он сказал? К нашему ряду подходит стюардесса, и я, приподняв руки, прилежно демонстрирую свой пристегнутый ремень. Она без особого интереса кивает мне и одаривает Химика белозубой улыбкой. Дедок с места С тут же цепляется к ней и начинает дотошно расспрашивать о времени, когда будет подан обед, и я мысленно проклинаю эконом-класс, немецких пенсионеров и все, что с ними связано. Когда стюардессе удается от него отделаться, Роджерс чуть склоняется в мою сторону и тихо говорит: – Назвал имя одного поляка-оружейника, активно сотрудничающего с нашей организацией. Тоже мне сюрприз, уже было ясно, что информацию слили свои. Самолет плавно трогается с места, я прикрываю глаза и вздыхаю. Мне нужно гораздо больше времени, чем пара дней, чтобы осознать тот факт, что организация, сделавшая меня тем, что я есть, чем бы я не был, и более полувека контролирующая каждый мой вдох и каждую мою мысль, по неизвестной мне причине обернулась против меня же. При этом они продолжают мне исправно платить, отправлять на миссии и присылать задания по переводу – моя почта ломится от писем из отделов разработки и внедрения. В свою очередь, самому мне совершенно не ясно, в какой отдел писать и кому адресовать свои вопросы и жалобы. Первое – я не google translate, притормозите хотя бы немного или наймите профессионального переводчика, он явно дешевле обойдется. Второе – какого хрена вообще происходит с миссиями? Остается только заявиться непосредственно к Пирсу и спросить у него. Ах, если бы я только мог спросить у него хоть что-нибудь, но набор рефлексов не дремлет – Солдат не задает вопросов куратору. В совершенно буквальном смысле. Не знаю, кто придумал прописать это у меня на подкорке, но это дико усложняет жизнь, если призадуматься. – Можно было бы перетереть и с ним, но я проверил его контакты, в основном переговоры с ним вел – угадай кто? Стюардесса демонстрирует, как правильно надувать спасательный жилет, а дед в кресле С уже громко храпит. – Ситуэлл, – говорю я. Больше, в общем-то, некому, за поставки оружия в восточноевропейские отделы отвечает именно он. Да и кому еще пришло бы в голову подставлять Рамлоу, которого все нормальные люди стараются избегать. Не трогай, и не завоняет, как говорится. Роджерс беззвучно аплодирует мне. – Правильно! – Надо с ним поболтать, – без особого энтузиазма предлагаю я. Не очень-то я хорош в деле выпытывании информации. – О, я возьму его на себя. У меня с ним дружеские отношения. «Такие же дружеские, как со мной?» – угрюмо думаю я. Не так давно я уяснил, что Химик с его этой застенчивой улыбочкой – насквозь фальшивка. Не то, чтобы я считал, что мир полон искренних и честных людей, скорее, даже наоборот – я видел его изнанку и знаю, из чего сделано человечество. Из первосортного дерьма, но речь сейчас не об этом. Я всегда недолюбливал Роджерса по целому ряду причин, но при этом до недавних пор ни на секунду не сомневался в его безусловной преданности Гидре и, как оказалось, ошибался. Оттого-то так сложно ему доверять. Он прячется ото всех под оболочкой джентльменской вежливости, неизменной доброжелательности и поистине пугающего хладнокровия, но кто знает, что там внутри на самом деле. Может, как и у меня – пустота. Пару секунд мы с Химиком безмолвно боремся за подлокотник – и я побеждаю, без особых усилий скинув его руку. Его правый подлокотник тоже занят – храпящим дедком – но я не испытываю никакого сочувствия по этому поводу. В итоге он достает из кармана в спинке впереди стоящего кресла журнал и принимается перелистывать его со скучающим видом, то и дело врезаясь локтями в подлокотники. Он слишком большой для этого кресла, и для самолета, и для меня. Я все еще не знаю, как мне к нему относиться. Самолет отрывается от земли с мягким скачком и взмывает ввысь – я с восторгом смотрю в иллюминатор на то, как все внезапно становится маленьким и ненастоящим. Когда мы наконец набираем высоту и гаснет табло «Пристегните ремни», Роджерс вскакивает со своего места и направляется в конец салона. Я же достаю свой лэптоп и принимаюсь за работу. Меня успокаивают мягкие щелчки клавиш и гудение вентиляции, через какое-то время разговоры других пассажиров сливаются в ровный гул, и мне становится лень лезть в рюкзак за наушниками. – Ну что, готов к разговору? – вполголоса спрашивает Роджерс, и я невольно дергаюсь. С головой уйдя в процесс перевода, я даже не заметил, как и когда он вернулся. – Нет, не готов, – говорю я. По зрелому размышлению – правда ведь не готов, потому-то и смылся от него после той драки. Про то, что я туго соображаю и все время зависаю, мне и Рамлоу может рассказать. Про то, что мы с Роджерсом знакомы дольше, чем я помню, мне физически больно даже думать. Про мое слепое повиновение начальству и размытые понятия о добре и зле – мне действительно неинтересно слушать, все равно это ничего не меняет. – Но ты же от меня не отстанешь, и на высоте десять тысяч метров мне просто некуда деваться. Краем глаза я замечаю, что уголки его губ ползут вверх в бессовестно довольной улыбке. Он то и дело бросает быстрые взгляды на мой лэптоп, пытаясь прочитать, над чем я работаю, но на экран наклеена защитная пленка, спасающая от любопытных взглядов. Видеть то, что на экране, можно лишь с моей точки зрения. Роджерс быстро это понимает и практически ложится мне на плечо. До чего же упрямый сукин сын. – Что ты, блять, делаешь, – недовольно бурчу я и дергаю плечом, чтобы сбросить с него тяжеленную башку Химика. Его волосы пахнут шампунем с лавандой. В итоге и здесь победа остается за мной, когда он с максимально недоуменным лицом смотрит на меня и спрашивает: – Это что, китайский? – Угу, – бубню я. – А я-то думал, ты все на свете знаешь. – Все, кроме китайского, – мягко ухмыльнувшись, Роджерс откидывается на спинку своего кресла. – Ладно, говори, – соглашаюсь я наконец, потому что даже я не могу выпендриваться вечно. – Я хочу предложить тебе работу. О, и он туда же. И этот разговор он откладывал десять лет? Я вздыхаю, но решаю не посылать его на хер сию же секунду просто из вежливости. – И что надо будет делать? – То же, что и сейчас, но без всей этой идеологической мишуры и пафосных кричалок. И у нас будут принципы. Скажем, мы не будем трогать женщин и детей. Хотя нет. Лучше мы не будем трогать детей и животных. – С какой стати все пытаются меня трудоустроить? У меня уже есть работа. – Потому что ты объективно чертовски хорош в своем деле и в Гидре тебе не место. – Ой, да пошел ты, – вот, я продержался целых тридцать секунд и все же послал его на хер. Впрочем, чтобы немного смягчить эффект, я тут же добавляю: – Ты же так много обо мне знаешь, значит, должен быть в курсе, что я не могу согласиться на твое предложение. Моя лояльность… лежит где-то на уровне инстинктов. Внезапно я стихаю, потому что меня осеняет. Все-таки я тот еще тормоз. – Ты все это подстроил. Хотел поставить меня в безвыходное положение, чтобы я точно согласился. Никто не портачил с назначением заданий – ты просто меня преследуешь, потому что ты долбаный маньяк и по-другому не умеешь. И ты знал про эту фигню с программированием! – Ну, допустим… а Рамлоу мне тогда зачем подставлять? – Потому что он тебе не нравится. – С чего ты это взял? – Он никому не нравится. Он же наимудейший из всех мудаков. – Спорный вопрос, но в любом случае, я этого не делал, Баки. Я никогда бы не стал тебя ни к чему принуждать. Он смотрит на меня своими честными-честными глазами, и я понимаю, что веду себя как долбаный параноик. А потом я вспоминаю, как он накачал меня в том магазинчике, и мне хочется сломать ему нос. Нельзя ему верить, просто нельзя. Точка. Я ничего ему не отвечаю и переключаюсь на работу. Выходит хреново, я все время проваливаюсь в свои мысли, а точнее, в их полное отсутствие – густое черное небытие внутри моего подчистую выскобленного черепа, где нет ничего, только полезные для выполнения моей основной функции навыки и ничего не значащие обрывки воспоминаний. На самом деле, я и есть функция, в данный момент не слишком полезная. В итоге получается, что я просто пялюсь в экран невидящим взором и паникую – очень-очень тихо, где-то глубоко внутри. – Знаешь, большую часть двадцатого века я тоже провел в крио, – доверительным тоном сообщает мне Химик через какое-то время. Он ищет точки соприкосновения, сразу понимаю я, и это просто смешно – я очень сомневаюсь, что у нас в принципе может быть что-то общее. И при мысли об этом я вдруг взрываюсь. Но тоже как-то локализовано и очень тихо, почти шепотом. – Я сейчас должен солидарностью проникнуться? Хочешь обсудить ужасы разморозки, сравнить впечатления? Рассказать, как боролся с побочными эффектами? – спрашиваю я негромко, тщательно проговаривая каждое слово. Он опускает взгляд и молчит, а меня продолжает нести, и я выплевываю с горечью: – Сейчас скажешь, что тебя тоже разбирали на части и по новой собирали, порой забыв что-нибудь прикрутить на место? Дрессировали, как собаку, держали в клетке и при каждой попытке сопротивления херачили током, пока единственным, на что ты в итоге был способен, не оказывался твой невъебенный талант пускать слюни и мочиться в штаны у всех на глазах? Я не очень-то ясно даже сам себе представляю, о чем говорю. Обнуление работает очень эффективно, если надо затереть мысли и переживания. Но кое-что помнит тело, а мускульная память – надежный способ хранения определенного рода информации. Но я говорю и говорю, потому что никогда ни с кем не говорил об этом, потому что мне не с кем, да и незачем – все, наверное, есть в моем деле. Однако, в этот момент вдруг становится важным высказать это вслух, выпустить из себя, потому что теперь никто уже не поможет мне об этом забыть, никогда. – У тебя как-то не наблюдается приступов паники или провалов в памяти. Для меня ты выглядишь вполне себе состоявшимся киллером с собственным почерком и отличной зарплатой. Спорим, у тебя не бывает внезапных озарений о том, кем ты был когда-то и кем мог бы стать, но не стал, потому что кто-то отнял все это у тебя и ничего не дал взамен, кроме дурацких мотивашек про порядок и, о, этот дивный новый мир? Когда я наконец замолкаю – я снова пуст и безразличен ко всему, каким и должен быть, – я жду, что он снова начнет это свое: о, я понимаю, о, мне так жаль. Но Роджерс вдруг хватает мою ладонь и прикладывает ее к своему затылку. Захваченный врасплох, я даже не сопротивляюсь. Подушечками пальцев в ежике волос я нащупываю изогнутый выпуклый шрам. – О, – говорю я. – В отличие от тебя, я не испытываю проблем с самоопределением или флешбеками из моей юности. Я просто не помню ничего из того, что было до Гидры. Меня собрали по кусочкам только раз, а после меня даже не надо было дрессировать, я был готов поверить всему, что мне скажут. И все, что они говорили, звучало чертовски логично и справедливо. Он выпускает мою ладонь, но какое-то время я молча изучаю шрам, проводя пальцами по всей его выпуклой длине, ощупывая небольшое уплотнение на левом конце, там, где, судя по всему, шов был толще. Потом, сообразив, что это Химик и я ему не доверяю, и мы в самолете, и я очень хочу домой, я отдергиваю свою руку. – Но ты помнишь меня, – говорю я. – Не совсем, – вздыхает Химик, и я понимаю, что вот она, самая интересная часть разговора – по тому, как стремительно падает мой к нему интерес. Я изо всех сил концентрируюсь на предмете, но это будет посложнее, чем китайский. – Ты знаешь мое детское прозвище, – говорю я, собравшись с мыслями. – Этого не было в деле. – Я нашел тебя, все о тебе. Пришлось повозиться, ведь они буквально изъяли нас из истории, но я нашел. Кое-кто сохранил старые фото, письма, альбомы, дневники... – Так. Любопытно. – Нет. Тебе это даже близко не интересно. Ты опять уставился в окно. А там нихрена нет, кроме облаков. – Прости, – извиняюсь я на автомате, мысленно купаясь в сияющей белой пене. – Я думаю, мы были друзьями до Гидры, до всего этого... То есть, я знаю это. Только не помню. Я думаю, тебе знакомо это чувство. Оно мне знакомо, как и адская головная боль, накатывающая каждый раз, когда я пытаюсь его преодолеть. Она обрушивается на меня грудой гранитных блоков, и я едва могу дышать. Я закрываю лэптоп и вскакиваю с места. – Мне нужно отлить, – говорю я, чтобы успокоить побелевшего как полотно Роджерса, протискиваясь через него к проходу. Он наверняка подумал, что я попробую выбраться из самолета в попытках убежать от своего прошлого. Но, несмотря на то, что я, похоже, запрограммирован не копаться в своей же истории, я все-таки не конченный идиот. Мне просто надо побыть где-то в другом месте. Спящий дед, вопреки моим опасениям, не просыпается, когда я неловко перешагиваю через его кривые ноги. Он больше не храпит. Конечно же, оба туалета оказываются заняты, и я стою в проходе, чувствуя себя полным кретином. А он хорош, этот чертов Химик. Загнал меня на высоту в десять тысяч метров, чтобы я уж точно никуда не делся. По праву лучший, сука, стратег Гидры. Эта мысль вызывает у меня невольную усмешку, и внезапно ураган паники внутри меня стихает. Я пропускаю в проход женщину в мятом платье и ныряю в освободившуюся кабинку, где тут же умываю лицо холодной водой и, оперевшись о стену, смотрю на себя в зеркало. Морда хмурая – ни дать ни взять уголовник, хорошо еще, что все синяки и ссадины успели зажить. Я неважно выбрит, и волосы опять растрепались – когда-то я должен уговорить себя подстричься. Мне сто лет, но чувствую я себя на тысячу. Может быть, от того, что жизнь моя распалась на дюжину отдельных маленьких жизней, одна хуже другой. И только я решил, что наконец мне удалось сшить их все в одно, пусть дырявое, полотно и обрести твердую почву под ногами, как все снова перевернулось с ног на голову. Ненавижу все это, ненавижу. Возвращаясь на место, я обращаю внимание на любопытную деталь – все пассажиры, сидящие на пяти рядах до моего и на пяти рядах после, причем по обе стороны прохода, спят. Я специально прошел дальше своего ряда, чтобы проверить. Вернувшись назад, я аккуратно, но довольно сильно наступаю деду из кресла С на ногу, и, когда за этим не следует никакой реакции, у меня холодеет затылок. – Что ты с ними сделал, чудовище? – спрашиваю я, садясь в свое кресло. – На кой черт ты их всех… – Усыпил, – прерывает меня Роджерс. – Они всего лишь спят. Хотел убедиться, что никто не будет греть уши. Этот дедок, да будет тебе известно, был завербован еще в пятидесятых. – То-то он мне так не понравился, – бурчу я и снова открываю лэптоп. Переводы мои, переводы. Какое-то время я бодро стучу по клавишам, периодически сверяясь со словарем, и игнорирую ерзающего в соседнем кресле Роджерса, и все вроде бы снова кажется нормальным, но он теребит меня за рукав. – Нет, – говорю я, стоит ему только открыть рот. – Даже не думай. Молчи. – Через полчаса подадут обед. Чтобы экипаж ничего не заподозрил, я рассчитал дозу так, что минут через двадцать пять пассажиры начнут просыпаться. – И первым, конечно же, подскочит дед. – Нет, этот, боюсь, действительно отдал концы. Позволишь продолжить? Это какой-то непрекращающийся пиздец. Я неохотно киваю, продолжая тупо пялиться в экран. – Ладно… – Роджерс делает глубокий вдох, потом выдыхает, потом повторяет это упражнение, словно теперь ему вдруг никак не решиться. Странный он все-таки тип. – Ладно. Когда они привезли тебя в девяносто первом, я был безумно рад. Сам не знал, чему, просто будто нашел что-то, что очень давно искал. Ты был… идеален, я никогда не видел ничего подобного. Пирс был против – да многие были, мы ведь все считали, что Зимний Солдат – это легенда, даже люди с самой высокой формой допуска не знали о тебе. Фрагментация данных, понимаешь? Но, черт побери, в деле тебе не было равных, случались сбои, конечно, нас об этом предупреждали, но мы быстро научились с ними управляться относительно простыми средствами. Поверь, я не позволил им применить и половину из того, что было в методичке, которую прислали нам русские. А потом… – Не говори, – предостерегаю его я, сам не зная, от чего. – Не надо. – Ты вспомнил меня. Я думал, это какая-то ошибка. Ты сказал… – Не говори, – почти умоляю его я. Это уже слишком. С этим я не смогу справиться. У меня взорвется голова, мне кажется, я знаю, она начинена гвоздями – салон разгерметизируется, самолет упадет в океан, я в этом уверен. Но Химик не слушает меня, он качает головой и упрямо продолжает: – Ты сказал: Стиви, что происходит, что мы делаем? – он снова судорожно вздыхает, а я смотрю в окно, но уже не могу отключиться, я слышу каждое слово, слетающее с его губ. Негромко, неумолимо, невыносимо. – Я думал, что это сбой, и все исправил. Но потом это повторилось. Я никому не сказал – я сразу понял, это важно, чтобы никто об этом не знал. В этот момент я настолько близок к тому, чтобы оторвать башку самому себе, лишь бы эта жуткая боль в висках и затылке прекратилась, что даже не замечаю, как Роджерс берет меня за руку – наверное, как раз для того, чтобы я этого не сделал. – Ты действительно ждал десять лет, или у нас уже был этот разговор? – уточняю я, стараясь проявить хоть какие-то остатки профессионализма и сдержанности, и высвобождаю свою ладонь. Роджерс не отвечает, он кривится, словно проглотил дольку лимона, а после небольшой паузы тихо продолжает: – Я проверил все документы, все архивы, это было просто невозможно, чтобы мы были знакомы, мы ведь никогда не работали вместе до девяностых, да и после – довольно редко. Я убедил себя в том, что у тебя все в голове перемешалось, что это ошибка, и ее так легко было исправить. Он печально качает головой, и я невесело усмехаюсь. Действительно. А кто потом исправит то, что сейчас происходит? – Потом был этот дурацкий кризис, и пара дочерних компаний спалились на поставках оружия в страны третьего мира, и Гидра затеяла ребрендинг, всех разогнали, кто-то сам ушел, тебя вот отправили на удаленку… У меня тоже освободилась куча времени, и я стал искать хоть кого-то, кто мог бы знать нас, тебя или меня, в прошлом. И я нашел ее, одну женщину, до которой не дотянулись щупальца нашей чудной конторы, – у нее было все, письма и фото, и мои старые альбомы. Я глазам своим не поверил – ничего подобного не было ни в исторических архивах, ни в базах данных Гидры. Они уничтожили даже память о нас, словно нас никогда и не было. А мы были, Бак, и какими мы были… настоящими. Что-то в моей голове щелкает, и с этим щелчком вдруг исчезает мигрень, и я перестаю дрожать, паниковать, надеяться, грустить и вообще чувствовать что-либо еще. Роджерс смотрит на меня выжидающе, и глаза его чистые и прозрачные, как лед. Пустота внутри меня, злая и холодная, приказывает мне рассмеяться ему в лицо и назвать его идиотом, но в его словах я слышу до боли знакомое мне одиночество, и оно просит меня заткнуться. – Ты за это время столько раз вспоминал и снова забывал меня, а я… В итоге я наизусть выучил все, что смог найти о тебе, и так ничего не вспомнил. Представляешь? Но я вроде как узнал тебя заново. Он замолкает и снова улыбается мне. Я понимаю, что у него все. Он высказался так же, как и я высказался ранее, и ему, наверное, тоже немного полегчало. Ну что ж, время подводить итоги. – Я могу поговорить с этой женщиной? – Нет, она умерла… Бак, ей было девяносто пять лет. – Я могу увидеть документы, которые ты нашел? – Я не держу все при себе. Мне пришлось все очень надежно спрятать, никто не должен знать… но, когда все это кончится, я обещаю, что я… – Ладно, тогда чего ты хочешь от меня сейчас? – спрашиваю я безразличным тоном. Мне и правда все равно. То, что он говорит, звучит как бред, он ничего не может доказать, и я не собираюсь ему верить. Мне много с чем надо разобраться, с той же Гидрой, наконец. А Химик, ну что ж, я его действительно помню. В моем сне накануне он был одним из техников, когда я впервые пришел в себя в Штатах после совка. Я тогда еще долго говорил только по-русски, пока они кулаками не сбросили меня к языковым настройкам по умолчанию. – Я хочу исправить свою ошибку. Я хочу помочь тебе. Я молча отрицательно качаю головой и возвращаюсь к своей работе. Роджерс больше не отвлекает меня, но по какой-то причине мне так и не удается сосредоточиться, поэтому я убираю лэптоп в рюкзак, достаю свои наушники, врубаю заранее составленный плейлист и пытаюсь заснуть под слишком бодрую музыку, отвернувшись от Химика и прижавшись к шершавому пластику внутренней обшивки. В конечном итоге, не так уж мне нужен этот гребаный обед с сухой курицей и несчастным зеленым горошком. Я буду в порядке, думаю я, все будет хорошо. Когда-нибудь это закончится. Мне просто нужно добраться до дома и постараться никого не убить в процессе.