Неприятные люди

В темной кухне пусто, пусто в огромной гостиной, пусто на втором этаже в каждой из трех спален. Сияющий лунный свет льется на пол просторных комнат через высокие окна, делая все вокруг фальшивым, картонным, хрупким, как декорации к постановке, на которую забыли явиться актеры. Привычный ход событий снова нарушен, и я, совершенно сбитый с толку, просто бесцельно брожу по дому, переходя из комнаты в комнату, как в лабиринте кошмарного сна. Впервые на моей памяти я совершенно один в огромном доме Александра Пирса. Я не делаю секрета из своего присутствия ровно настолько, чтобы не заорала сигнализация. Пирс не держит большого штата прислуги или толпу охранников. Только безумец попытается забраться в дом секретаря безопасности, оснащенный самой современной системой охраны, которую только можно себе представить. При необходимости дом захлопывается, как мышеловка, и никто из нарушителей покоя не сможет выбраться наружу живым без специальной команды хозяина. Жуткое местечко, если подумать, этакая гостеприимная ловушка. Но я – совсем другое дело. Хозяин знает, что я буду здесь, я не могу не прийти. Тем не менее, самого его нигде нет, чтобы встретить гостя, и его отсутствие ощущается как пощечина. Прежде мне не приходилось подниматься наверх, по крайней мере, я такого не припомню. Проходя по широкому коридору второго этажа, я лениво осматриваю развешанные на стенах фотографии детей и внуков Александра, его ныне покойной жены, и несколько снимков его самого, жмущего руки известным людям, чьи лица я смутно помню, в отличие от имен. Все снимки заключены в одинаковые простые черные рамки из дерева, как в галерее или зале музея. Музей его памяти, думаю я. Одна из фотографий привлекает мое внимание, и, приглядевшись, я понимаю, почему. На ней – группа мужчин и женщин в официальной одежде, и рядом с Пирсом стоит Роджерс в строгом костюме, но на его лице нет ставшей для меня уже привычной немного смущенной улыбки. Он, скорее, выглядит очень серьезным и надменным, что ли. Брови сдвинуты на переносице, а губы сжаты; на контрасте с ним сдержанно улыбающийся одними уголками губ Пирс выглядит неожиданно счастливым. Я присматриваюсь к фото получше, даты на нем нет, но, судя по фасону одежды и относительно молодому лицу Пирса, я могу отнести снимок к концу восьмидесятых. Я вспоминаю: то было странное время для меня – горячие точки, череда молодых и перепуганных кураторов, очень плохая музыка. А они и правда похожи, Пирс и Роджерс, и от этого мне становится немного не по себе. Неожиданно меня осеняет: откуда у Химика вообще может быть такой шрам на затылке? Если судить по тому, как быстро он пришел в себя после нашей стычки – ссадины прошли буквально на глазах, да и продырявленное мною плечо не слишком беспокоило его уже на следующий день, – с такой скоростью регенерации на нем все должно заживать как на собаке. Это должно быть довольно серьезное ранение, не получившее своевременного внимания медиков. У меня практически нет видимых отметин на теле, хотя мне до сих пор интересно, что пошло не так с вживлением моего протеза и почему место сочленения плоти и металла выглядит так, словно операцию проводил какой-то мясник, орудуя ржавым топором и слесарными кусачками. Но если подумать – нет, совершенно неинтересно. На ощупь шрам Химика был довольно ровный, значит, все-таки был зашит хирургом с руками, растущими из правильного места. Может, что-то случилось с ним до превращения в суперсолдата. Может, он и не врал, когда сказал, что не знал другой жизни, кроме той, которая была у него в Гидре. Может, у нас есть точки соприкосновения. «Подумай хотя бы насчет работы», – грустно сказал он мне на прощание, когда мы бок о бок спускались по трапу. Кто-то толкнул меня в спину своим чемоданом, и я оглянулся, а потом Химика и след простыл. Над зданием терминала висела огромная черная туча, как на картине с маяком, и я решил про себя – обязательно подумаю. А, да пошло оно все. Я понимаю, что изучаю фото слишком долго, и даже камера как будто смотрит на меня с осуждением из своего угла под потолком. Что-то вдруг щелкает у меня в голове, я двигаюсь дальше по коридору, и ноги сами несут меня в хозяйскую спальню. Комната оформлена в серых тонах, так же, как и у меня, обстановка строгая и немного спартанская, но при этом необходимый минимум мебели выглядит ненавязчиво роскошным – высший пилотаж интерьерного дизайна, когда важность вещей подчеркивается их немногочисленностью. В такой комнате нет пыли – ей не на чем осесть, и предметы сверкают вечной новизной, смущая любого, кто решился войти. Напольная лампа, узкий книжный шкаф, камин, пара абстрактных картин и несколько черно-белых фото на стенах. Во всем доме не слышно ни звука, кроме моего дыхания. Как странно, думаю я, должно быть спать в абсолютной тишине. В моей квартире я все время окружен какими-то звуками – скрип старого паркета у соседей за стеной, шум машин под окнами, голоса случайных прохожих. В доме Пирса тихо, как в вакууме. Огромное окно, занавешенное темными шторами, выполнено из сверхпрочного бронированного стекла, которое не пробьет, наверное, даже моя металлическая рука. Это просто дорогой аквариум, думаю я, в котором живет очень редкая рыбка. Мягкий ковер глушит мои шаги; я подхожу к широкой кровати и сажусь на нее. В этой комнате нет камер, отмечаю я про себя. Прислушиваясь к своим ощущениям, я пытаюсь понять, что я вообще здесь забыл. Я двинул к Пирсу сразу из аэропорта, и чувствую себя выжатым, как лимон; я завис где-то на грани между странным сном и реальностью, и не отдаю себе отчета в собственных действиях. Ясно же, Александра нет дома, отчитываться не перед кем, значит, надо идти домой, занять себя чем-то и ждать указаний. Я не могу оставаться здесь и рыться в его вещах, мне как-то жутко даже прикасаться к ним. Все же я осмеливаюсь опустить руку на ткань покрывала и провести живыми пальцами по ее мягкой поверхности, на ощупь она кажется мне знакомой. Я думаю: боже, я так устал, а что если я усну здесь? Я могу притвориться вещью, слиться с обстановкой, не думать, не существовать. Тяжелый, глупый, местами немного блестящий, но в целом уже бесполезный предмет. Спиной я падаю в кровать и на секунду закрываю глаза. Нет-нет, спать нельзя, не позволено. Отчего-то в мыслях всплывает слово «злоупотребление», и это странно. Но какого хрена, где же Пирс, почему не явится, чтобы наказать меня? Наверное, на какое-то время я все-таки отключаюсь. Я протираю глаза и сажусь в постели. Судя по времени на будильнике на прикроватной тумбе, прошла всего пара минут. В доме по-прежнему тихо. Внезапно мой взгляд приковывает к себе еще один объект на стене с фотографиями. Это не снимок, а старый постер времен сороковых, помещенный в раму под стекло, как и все остальные фотографии. На нем изображен какой-то мускулистый чудак в аляповатом костюме, застывший в настолько мужественной позе, что с выцветшего изображения буквально хлещет тестостерон, в руке у него звездно-полосатый щит; ни дать ни взять защитник нации и гарант независимости. Свободной рукой он отдает зрителю честь, а текст гласит: «Капитан Америка благодарит тебя за покупку военных облигаций!» А это что еще за хуй? Имя Капитан Америка звучит еще нелепее, чем выглядит сам персонаж; я невольно усмехаюсь, прикладываю пальцы правой руки ко лбу в ответном жесте и моментально кривлюсь от боли. Прекрасно. Получается, что я должен знать, что означает эта идиотская картинка, но в голове моей на этот счет пусто. Нет данных. Я подхожу вплотную к стене и внимательно изучаю изображение – цвета поблекли от времени, а плотная бумага выглядит так, будто когда-то была смята и впоследствии расправлена, один из уголков плаката надорван. Несмотря на то, что плакат, как и остальные снимки, помещен в строгую черную раму, по смыслу он настолько выбивается из интерьера комнаты и общей композиции с другими фото, что просто обязан что-то обозначать. Пошловатая картинка совершенно не похожа на что-то, что могло бы прийтись Пирсу по вкусу. Судя по галерее в коридоре и картинам в гостиной, он любит абстрактную живопись и напоминать себе о своих успехах. Я не решаюсь снять плакат со стены или даже прикоснуться к раме, будто она может быть заминирована. Что за нелепая мысль. Мой телефон мягко вибрирует, и я проверяю входящие сообщения. Ну конечно же, это Пирс. «Занят. Ты молодец. Отправляйся домой». Я отскакиваю от стены, как ошпаренный. Камер нет, напоминаю я себе, но, проверив записи из других комнат, он заметит, что я надолго завис в его спальной. С другой стороны – ему явно плевать, раз он позволил мне спокойно разгуливать по его дому. Так не должно быть. Я прекрасно знаю, чего стоит моя свобода – каждый мой шаг тщательно спланирован, вся моя жизнь отслеживается и скрупулезно документируется целым штатом сотрудников, а в последствии хранится в архивах по меньшей мере два года. Но сейчас все рушится, все катится к черту, я чувствую это кожей. И да, я отправляюсь домой. *** Даже в кровати в строго горизонтальном положении меня не покидает ощущение, что у меня выбили почву из-под ног. Я ворочаюсь в смятых простынях, проклиная сдавленную подушку и слишком теплое одеяло. Духота давит на грудь, но стоит открыть окно – становится слишком шумно. Где-то лает собака, у кого-то слишком громко орет телевизор. На часах три утра, но Нью-Йорк никогда не спит, и сегодня я, видимо, решил составить ему компанию. Несмотря на явное переутомление, сон не идет ко мне, как бы я ни старался приказать своему уставшему телу отключиться. В итоге я плюю на это дохлое дело и выбираюсь из постели. Я негромко включаю спокойную музыку, без привычного мрачного рвения выуживаю все свежие жучки и бросаю их в коробку Рамлоу к остальным, попутно протирая пыль на полках и расставляя книги по местам. Уже прочитанные – на верхние полки, те, что на очереди – на уровень глаз, чтобы они могли спокойно обвинять меня своими несмятыми еще корешками каждый раз, когда я прохожу мимо. На это занятие у меня уходит ровно час. Затем я раскатываю на полу коврик, но заниматься не хочется, и сил заставлять себя нет. В итоге я сижу на полу, обняв колени, и сверлю взглядом стену, пока меня не выводит из состояния оцепенения какой-то звук из квартиры внизу – кто-то вломился в квартиру к Рамлоу. Сам он ну никак не мог так быстро добраться. Секунду поразмыслив, я натягиваю толстовку и выхожу на пожарную лестницу, стараясь особо не шуметь. На улице свежо и ветренно, я вдыхаю ночной воздух полной грудью и в который раз за эти прямо-таки нескончаемые сутки задаюсь вопросом, что же я, собственно, делаю, зачем и куда я лезу. Мне приходится себе напомнить – кто бы ни пытался насолить Рамлоу, доставил немало неприятностей и мне. Теперь я граната с сорванной чекой и могу рвануть в любой момент. Бойтесь меня. Бу-у-у! Мимоходом я бросаю взгляд на здание напротив – окна Роджерса плотно зашторены, внутри нет света. Вот у кого уж точно нет проблем со сном, думаю я не без зависти. Окно в гостиной Рамлоу приоткрыто, и я какое-то время прислушиваюсь к звукам, доносящимся из полутемной квартиры. Судя по всему, там находится всего один человек, и, когда он перемещается в спальню, я поднимаю створку окна и просачиваюсь внутрь. Я сразу же бросаюсь в тень к холодильнику – обстановку в квартире Брока я знаю, как свои пять пальцев, хотя бы потому, что она точь-в-точь повторяет мою. Еще я знаю, что в холодильнике Брока так же пусто, как и в моем. Из своего угла я отлично могу осмотреть комнату. Все перевернуто вверх дном, как и было, когда я заглядывал к Рамлоу в последний раз и он отдал мне коробку с жучками. Это было всего-то на прошлой неделе, но есть ощущение, что я успел прожить еще одну маленькую жизнь. Все-таки время – довольно абстрактная структура, как ни крути. Таинственный гость, не слишком церемонясь, обыскивает спальную – я слышу звуки выдвигаемых ящиков и открывающихся дверец шкафов. Незнакомец громко ругается и возвращается в гостиную. Он поворачивается к окну, и я тут же узнаю в ночном посетителе Джека Роллинса, любителя подымить на балконе, бывшего сослуживца Рамлоу. Он частенько наведывается к Броку в гости, а теперь, по всей видимости, решил навестить своего товарища посреди ночи во время его отсутствия. Я пытаюсь представить, как он может быть задействован во всей этой неразберихе. Может ли Роллинс быть заодно с Ситуэллом? С Броком они всегда были не разлей вода, это было заметно в их слаженных действиях на операциях, странной синхронности их движений, а также тому злому огоньку, что загорался в глазах одного и тут же передавался другому, когда им приходилось поработать кулаками при получении какой-либо информации. Парочка отменных садистов, нашедших друг друга в нашем непростом переменчивом мире. Для меня оставалось загадкой, почему, уйдя из Гидры, Брок не забрал своего мерзкого дружка с собой. В лунном свете лисья морда Роллинса кажется еще острее и резче обычного, словно высечена в граните. Он какое-то время стоит посреди комнаты с обычно несвойственным ему растерянным видом, а потом, слегка пошатнувшись, разворачивается и направляется к выходу. Однако когда он уже берется за ручку двери, вдруг раздается звук входящего сообщения. Кто в этом веке вообще держит включенным звук на телефоне, спрашиваю я про себя. Ответ очевиден: Роллинс, черт бы его побрал! Он останавливается, достает из кармана телефон и читает сообщение. Его освещенное экраном устройства лицо принимает еще более озадаченное выражение, он щелкает выключателем, и комнату заливает тусклый зеленоватый свет. Я мысленно проклинаю все на свете и максимально прижимаюсь к чертовому холодильнику. Теперь мне уже не смыться, и остается только надеяться на то, что поглощенный перепиской, он меня не заметит. Роллинс подходит к дивану, плюхается прямо поверх разбросанной по нему скомканной одежды, и принимается строчить ответное сообщение. При этом его телефон издает мягкие щелкающие звуки – у ублюдка еще и звук клавиатуры включен, и я закатываю глаза. По всей видимости, я делаю это как-то слишком громко, потому что звуки клавиатуры замолкают и Роллинс хрипло спрашивает: – Кто здесь? И с этими словами я моментально улавливаю наполнивший комнату сильный запах алкоголя. Придурок пьян. Я прикидываю, не лучше ли просто убить его, чтобы избежать позора. Если меня застукают при проникновении в квартиру гребаного Рамлоу, я потеряю свое право называться призраком. – Барнс! – вскрикивает Роллинс и вскакивает с дивана, явно готовый в любую секунду наброситься на меня. Хотя я бы на его месте этого не делал. – Можешь звать меня Джеймс. Хотя нет, для тебя – Зимний Солдат, – отвечаю я. Роллинс принимает более расслабленную позу, и на губах его расцветает самодовольная ухмылка. – Хрен там. Проект «Зимний Солдат» закрыли неделю назад, и всех, кто был в нем хоть как-то задействован, включая иностранные подразделения, убедительно попросили о нем забыть. Официально Зимнего Солдата никогда не существовало, а ты – Джеймс Барнс, гражданин США 1986 года рождения. Ты что, не получил письмо? – Видимо, меня опять забыли включить в рассылку, – бормочу я, крайне сбитый с толку поступившей информацией. – Какого хрена ты здесь делаешь? – Какого хрена ты здесь делаешь? Где Брок? Пересекает Атлантику на каком-нибудь ржавом контейнеровозе, думаю я, любуется на бескрайние воды океана, жрет заварную лапшу и ни о чем не беспокоится. Хотел бы я сейчас быть на его месте. – Без понятия, – отвечаю я вслух. – Я за ним не слежу. – И тем не менее ты здесь, – скептическим тоном замечает Роллинс. И не поспоришь ведь. – Смит, Далтон и Лэйн убиты при задержании после попытки проникновения на охраняемый объект в Гамбурге, Рамлоу удалось скрыться – Интерпол запрашивает его данные. Потрудишься объяснить? – С чего ты решил, что я знаю, о чем идет речь? Мне даже не надо притворяться удивленным, я на самом деле поражен до глубины души, что этот дубина считает, что я по собственной воле мог каким-то образом взаимодействовать с Рамлоу. Наши с ним отношения основаны на сильнейшей неприязни, и она абсолютно взаимна. Просто теперь у нас появился общий враг, и Роллинс, похоже, не в курсе. – Только не надо делать вид, что ты не при делах. Есть запрос на чувака, подозрительно похожего на тебя. Что вы делали в Германии? Вы были там вместе, почему вернулся ты один? – С чего ты взял, что мы были там вместе? – Послушай, если думаешь, что можешь меня обмануть – брось. Я хорошо тебя знаю, мы ведь столько лет работали вместе, – говоря это, он хищно улыбается, и у меня неприятный холодок пробегает по коже. Роллинс – всего лишь еще одно лицо в длинной веренице других, еще одна пара глаз, которая видела меня как в моменты славы и ярости, так и крайней слабости – связанным и беспомощным. Впрочем, с этим покончено. К тому же Роллинс не имеет высокого уровня допуска и ничего не знает о моих заданиях, если они не совместные, поэтому он может даже не пытаться взять меня на слабо, в этом ему далеко даже до того же Рамлоу. – Не сомневаюсь, – говорю я, потеряв к нему всяческий интерес. – На твоем месте, я бы тут немного прибрался, а то Брок будет не в восторге от устроенного тобой срача. А я пошел домой. – Никуда ты не пойдешь, пока не объяснишь, куда ты его дел, – шипит Роллинз, и его лицо искажается столь нечеловеческой злобой, что я вдруг вспоминаю – да, это тот самый парень, который однажды после особо нервной миссии ломал пленнику пальцы по одному уже после того, как тот выдал все необходимые данные. – Что ты с ним сделал? Вдруг он срывается с места и бросается на меня с таким остервенением, что я позволяю ему припечатать меня к стене просто из уважения к переполняющим его чувствам. Но когда он достает пушку, я выворачиваю ему руку, сбиваю его с ног и сажусь ему на спину; оружие я отталкиваю ногой в сторону так, что оно отлетает к стене. Роллинс возмущенно стонет и брыкается, но я крепко его держу. – Слушай, будешь так шуметь – придет домовладелец, а я терпеть его не могу. Мерзкий тип тебе под стать, сам и будешь с ним разговаривать. – Я не буду шуметь, отпусти. Роллинс отчаянно ерзает подо мной, и, чтобы угомонить его, я слегка подпрыгиваю и приземляюсь на его спину всем своим весом, что вызывает еще один приглушенный стон. Стоило бы вообще ему хребет сломать. – Так я тебе и поверил, – говорю я. – А теперь поподробнее, в чем ты меня обвиняешь? – Последнее сообщение, отправленное с моего телефона, адресовано Рамлоу, якобы я прошу его о встрече в каком-то немецком захолустье, и я готов поклясться, что я его не отправлял. Я пробил это место, и знаешь что? Оно внезапно стало знаменитым, ведь не далее, как вчера, там устроили разборки какие-то мафиози – найдено два трупа, обезображенных до неузнаваемости. Кто-то воспользовался моим телефоном, чтобы заманить его туда. О, боги, вот о ком так беспокоился Рамлоу в Германии. Получил сообщение от своего дружка и тут же помчался к нему навстречу, несмотря на полицию, висящую у него на хвосте. А теперь этот самый дружок докопался до меня, разыскивая своего товарища. И кто сказал, что романтика умерла? А Химик хорош, думаю я, испытывая внезапный прилив уважения к его макиавеллистским замашкам. – И ты думаешь, что это был я? Ты же сам только что сказал, что я был в Германии. – А ты был? Блядь, как же он меня бесит. С другой стороны – приятно встретить человека с такой же степенью осведомленности о происходящем, как у тебя, то есть с нулевой. Если бы я не сидел на нем верхом, заломив ему руки на спину, – дал бы пять. – Возможно, – отвечаю я уклончиво. Соглашение о неразглашении еще никто не отменял. – Я думаю, ты знаешь, что там произошло и куда делся Рамлоу. – Возможно, – повторяю я, слезаю с его спины и отползаю в сторону. Издеваться над пьяным и ослабленным Роллинсом дальше у меня нет никакого желания. Чувствуя себя полностью обесточенным и не находя в себе сил встать, я опираюсь спиной на захламленный диван и, откинув голову назад, тру лицо руками, чтобы хоть как-то взбодриться. Роллинс с трудом садится и пытается выровнять сбившееся дыхание. Неуклюже поднявшись, он отправляется к кухонной секции, где достает из шкафчика непочатую бутылку, ловко открывает ее и делает мощный глоток, а затем вопросительно смотрит на меня. Я отрицательно мотаю головой. – Да ладно тебе, ты же любишь хороший алкоголь, – пьяно улыбается он. – Помнится, мы как-то тебя ромом угостили ради научного эксперимента. Тебе так понравилось, что ты вылакал полтора литра, а потом тебя рвало полночи, вот была умора. Самое занятное, что ты, похоже, остался при этом трезв. Захватив с собой бутылку, он возвращается и садится на ковер у другого конца дивана. Ром был сладкий, думаю я, ночь была темная и жаркая, в небе сияли удивительно яркие звезды – Сириус и созвездие Ориона. Я люблю сладкое. Я ненавижу Роллинса и все воспоминания, связанные с ним. Мне не нравится то, что он сидит слишком близко ко мне. В этой комнате достаточно мебели, в конце концов, он мог бы выбрать себе другое место. – Пошел ты в жопу, – устало говорю я. – Таким ты мне больше нравишься, – удовлетворенно кивает Роллинс и делает еще глоток из бутылки. – Вольная жизнь идет тебе на пользу. Рожа у тебя, конечно, по-прежнему стремная, но в остальном ты бодренький такой, разговорчивый, огрызаешься вот. Он снова ухмыляется, но в его глазах нет и следа веселья, и я сразу вспоминаю Брока на маленькой кухне на берегу Северного моря, как он набрасывался на меня в надежде, что я отвечу. Он был в отчаянии из-за гибели своих людей, а с этим ебанатом что не так? – Рамлоу все еще считает меня говорящей винтовкой. – Любопытно. Он ведь уволился из-за тебя, – тихо говорит Роллинс с каким-то непонятным мне выражением. Я чуть ли не давлюсь воздухом. – Он сделал что? И пока я всеми силами удерживаю свою челюсть от падения на пол, Роллинс объясняет совсем уже пьяным голосом. – Это знаешь, как с едой: если любишь колбасу, не пытайся узнать, из чего ее делают. Миссии с тобой всегда были нашими любимыми. Чистый восторг. Это же как будто тебе выдали настоящего Терминатора поиграться, и мы никогда не задумывались, откуда ты такой взялся, пока нам допуск не повысили и мы своими глазами не увидели, как тебя… ну, это… – Роллинс делает неопределенный жест рукой в воздухе, пытаясь подобрать слова, и заканчивает тем, что просто бьет сам себя в висок кулаком и морщится от боли, явно перестаравшись. – Признаю, это пиздец, но ты же вот, например, совсем не паришься. А он такой – все кончится тем, что из нас таких же зомбаков сделают… А я ведь парюсь, прямо здесь и сейчас парюсь, но не поправляю его, чтобы не рушить его святую веру в мою бесчеловечность. Роллинс на секунду замирает, будто прислушиваясь к чему-то, потом встряхивает головой и продолжает: – В общем, его нехило тогда перекрыло, а потом началась вся эта корпоративная хрень, ну ты помнишь, дресс-код ввели и попросили не разговаривать с начальством матом – так он психанул и послал Ситуэлла на хуй. Кризис среднего возраста или еще чего, я не знаю. Зная Рамлоу, я точно могу утверждать – он абсолютно точно не из тех, кто может испытывать какие-либо кризисы веры или самоосознания хотя бы потому, что он ни во что не верит. Таких, как он, не терзают сомнения, они живут и дерутся, пока не умрут, и если подумать, то в этом есть своя правда и жестокая красота, как и в рассекающем волны акульем плавнике. – При всем уважении, Джек, а точнее, при его полном отсутствии, я думаю, он взъелся из-за того, что ему какую-нибудь премию недодали. После этой реплики Роллинс внимательно смотрит на меня какое-то время, склонив голову набок, точь-в-точь как Рамлоу это делает порой, а потом невесело усмехается. – Странно говорить об этом с тобой, но… Послушай, мы никогда особо не вникали во все эти идеологические дебри, это же просто работа, за которую платят отличные бабки. А кто мы в итоге – хорошие, плохие, злые, так ли это важно? Мы видели много странного дерьма, и порой я завидую тебе, что ты нихрена не помнишь, но с другой стороны – мы вроде как стараемся поддерживать хоть какой-то порядок в этом хаотичном мире. А потом случилось озарение – он взбрыкнул, сказал, что это уже слишком. Я пытался его вразумить – нахрена вот срать себе в карман, но он уперся, мы разругались в пух и прах. Больше года я его не видел, в какой-то момент даже думал, что его и правда убрали. А потом он объявился, словно не было ничего… Он начал свое дело и поднялся даже. Только смысл? Для него ведь ничего не поменялось, разве что в офис таскаться не надо с отчетами. А меня вот повысили, поставили на его место, и я… слушай, ты точно выпить не хочешь? Я пожимаю плечами, беру предложенную бутылку и делаю глоток. Годы идут, а ничего не меняется, и виски по-прежнему на вкус как бензин. Я корчу кислую рожу, и Роллинс тихо смеется. – На тебя только напитки переводить. – Он ведь дорог тебе. Почему ты не ушел с ним? – спрашиваю я, сам не знаю зачем. Может, от того, что привык уже злиться на то, как они молча смолят на балконе, как пара неразлучников, разве что за ручки не держатся. Роллинс злобно скалится на меня. – Что ты имеешь ввиду? Что значит дорог? Да, мы знакомы тысячу лет и переплыли вместе через океан дерьма, спорить не буду, но губить свою жизнь из-за его придури я не намерен. Свободу ему подавай, равенство, братство. Он предал нас. Еще и ребят за собой утащил, и вот они мертвы. Гидра все равно победит, и те, кто вздумает сопротивляться, дороги они кому-то или нет, будут уничтожены, ты же знаешь это. Поэтому ты все еще с нами. Я скалюсь в ответ – как он может не понимать, насколько он заблуждается, если сам все видел? Я с ними, потому что я не могу иначе, физически, на клеточном уровне. – Я думаю, ты знаешь, о чем я. Ты боишься за него. Решив, что он может быть мертв, ты напился, вломился в его квартиру и разговариваешь с винтовкой. Это очень… трогательно. За окном улица купается в сиреневом молоке предрассветных сумерек, и Роллинс уже клюет носом. Он безнадежно пьян, а я измотан этими бесконечными сутками, больше похожими на затяжной прыжок без парашюта в море совершенно ненужной мне информации. С трудом поднявшись – дайте мне точку опоры и я усну, – я направляюсь к окну. Уже закинув одну ногу на подоконник, я поворачиваюсь к нему – он почти спит, свесив голову на грудь. Бутылка опрокинулась в его расслабленной руке, и вокруг ее горлышка по ковру расползается темное пятно пролитого виски. Рамлоу будет в восторге, когда вернется домой. Приблизительно через две недели. Я не уверен, что Роллинс услышит меня, но все же говорю: – Он жив, с ним все в порядке, Джек. Роллинс лениво приоткрывает глаза, вяло улыбается мне, потом его голова запрокидывается назад и он, похоже, действительно засыпает.