Неприятные люди

Выбирая себе квартиру, я не задумывался о том, на какую сторону света будут выходить ее окна. Слишком болтливый риэлтор долго распинался о том, что южный фасад – один из главных плюсов этой халупы, но я слушал вполуха. Тогда это казалось неважным – там, где я провел большую часть своей жизни, окон вообще не было. Я руководствовался, скорее, тактическими соображениями – хороший обзор улицы, толстые стены и как можно больше потенциальных путей отступления. С первого взгляда меня все устроило, но буквально на следующий же день я понял, как облажался с выбором, начисто забыв о собственном комфорте. В самые жаркие часы безжалостное солнце разогревало квартиру, как духовку, запекая меня в собственном соку до хрустящей корочки. В качестве бонуса – всю большую часть ночи в окна пялился любопытный спутник нашей планеты, и по полнолуниям это жутко мешало мне спать. Когда я возвращаюсь домой после встречи с Наташей и Химиком, оба раздражающих элемента присутствуют – и дьявольская духота, и глазастая луна. Был бы волком – точно завыл бы. Иногда я задумываюсь: если меня так бесит все на свете, зачем я вообще живу? Я бросаю ключи на комод, шагаю к холодильнику, открываю дверцу и несколько минут гипнотизирую пустые полки. Потом набираю стакан воды из-под крана, выпиваю залпом и усаживаюсь на диван. После встречи с Наташей и Химиком я еще долго бродил по городу, просто чтобы немного обдумать все произошедшее. Они были заодно. Работали вместе у меня за спиной полтора года. Я не мог определиться, был ли смысл злиться на Наташу или нет. Я не мог решить, насколько глубоко стоило удивляться тому, что Химик предал Гидру и все еще был жив. Долгое время я был лишен доступа к собственным эмоциям и по привычке пытался рационализировать и измерить свои чувства, но мне не пришлось слишком сильно напрягать мозги на этот счет: как обычно, я не чувствовал почти ничего, кроме легкого раздражения. Совсем другое дело – пусть я так и не смог сказать это вслух – тот факт, что я согласился работать с ними, а значит, тоже стал предателем. И моя голова при этом не взорвалась, рука не взяла меня за шкирку и не притащила к ногам Пирса. Это было странно. Это было страшно. Я прокусил губу, пытаясь пережевать эти новые ощущения, и рот тут же наполнил металлический привкус крови. Наверное, это и есть вкус свободы. Когда я кивнул в ответ на его предложение, Роджерс улыбнулся до ушей, накрыл мою руку своей и слегка сжал. «Увидимся, Баки», – тихо сказал он и поднялся с места. Он распрощался с раскрасневшейся после стычки с похитителем велосипеда Наташей. Романова поцеловала его, едва коснувшись губами щеки, и он ушел, а я сидел и пялился на свою руку, словно обожженную теплом его ладони. Как странно, подумал я, почему Химик все время норовит ко мне прикоснуться. У меня странные отношения с прикосновениями. За семьдесят с лишним лет службы я, кажется, утратил концепцию тактильного способа коммуникации. Люди ведь все время трогают друг друга. Все эти поглаживания, похлопывания, объятия, поцелуи – жесты мне непонятные, но общепринятые. Со мной общались в основном кулаками на поле боя, руками в латексных перчатках в лаборатории, дубинками, шокерами, скальпелями. В прикосновениях Пирса всегда была какая-то извращенная ласка, ведь я был для него не более, чем оружием, неодушевленным предметом, лишенным воли и разума. Я видел это в прозрачных голубых глазах, когда кончики его пальцев скользили по моей коже, – он чувствовал себя фетишистом, но не мог удержаться. Поэтому через секунду он мог меня ударить, чтобы наказать за свои пороки. Наташа со мной предельно осторожна и старается лишний раз не трогать, конечно, если мы не деремся. Возможно, она думает, что я рассыплюсь от рукопожатия, в то время как хороший удар коленом под дых время от времени мне не повредит. А вот Химик просто и ненавязчиво делает то, что делают те самые нормальные люди – хлопает меня по плечу и ободряюще сжимает мою руку, словно это самая естественная вещь на свете. Может, он считает меня человеком. Не в силах больше думать о Роджерсе, я откидываю голову назад и закрываю глаза. На меня внезапно накатывает ватная сонливость, и я решаю поддаться ей и просто провалиться в сон, готовый ко всему – кошмары не могут быть хуже разбившейся на мелкие осколки реальности. Но не тут-то было, покой нам только снится. С тихим скрипом вверх скользит створка окна, и внутрь просачивается быстрая тень. – Дверь, Романова! Клянусь тебе, она не заминирована! – Давно не виделись, Барнс, – приветствует меня Наташа и сходу принимается хозяйничать на моей кухне. – Решила проверить, все ли у тебя в порядке. Ты показался мне очень расстроенным сегодня. Наташа деловито шуршит пакетами и гремит посудой. Она все еще одета в тот же легкий сарафан, только шляпка пропала, зато кольцо в носу на месте, значит, она все еще не закончила с нынешним заданием, а может, и вправду решила сменить имидж. С собой у нее оказывается несколько коробочек с готовыми блюдами из китайской закусочной на соседней улице, содержимое которых она тут же раскладывает по тарелкам. Я бы ел прямо из коробок, но в Наташином присутствии это недопустимо. У нее три квартиры только в Нью-Йорке, но ей все равно не хватает домашнего очага. У меня есть и обеденный стол, разумеется, но у нас сложилась традиция есть, сидя на ковре у низкого журнального столика, поэтому Наташа выставляет тарелки прямо поверх разложенных на нем стопками книг. Запах еды моментально приободряет меня, ведь я толком ничего не ел уже пару дней, и я сползаю с дивана на пол и принимаюсь за ужин. Иногда, увлеченный работой или мыслями, я забываю о таких простых потребностях своего организма, как еда и вода, и Наташа знает об этом. Ну, и как вот я могу на нее сердиться после этого? Все-таки в назойливых материнских инстинктах Романовой есть свои плюсы. – Расстроен? Ах да, две последние миссии пошли наперекосяк по вине твоего лучшего друга Роджерса. Он дважды меня подрезал – в Праге и Гамбурге. Наташа плюхается на пол рядом со мной и в течение долгого времени изучающе смотрит на меня, потом молча начинает с жадностью уплетать жареный рис с овощами, ловко орудуя палочками. Где бы ее не носило целый день после нашей встречи в Старбаксе, она успела нагулять зверский аппетит. – Ты злишься на меня? – спрашивает она через какое-то время. – Не говори с набитым ртом, подавишься, – бормочу я и отставляю тарелку на стол. Я сыт и доволен, и жизнь представляется мне не в таком уже мрачном свете. – Я не злюсь, но ты могла бы мне сказать. Не думал, что друзья практикуют фрагментацию информации. Дружба – это что-то такое, с чем я тоже еще не до конца разобрался. Я считаю Наташу своей подругой: она на свой лад заботится обо мне, и я, наверное, тоже что-то такое делаю, раз она все еще не забила на меня. Наташа часто говорит: мы в ответе за тех, кого приручили, даже если они ведут себя как полные кретины. Это она так намекает, что не отстанет от меня до самой смерти одного из нас. Которая, учитывая нашу профессию, может случиться в любой момент. Но, как выясняется, я не могу ей полностью доверять. Тоже мне сюрприз. Наташа глядит на меня немного печально, но ничего не говорит в ответ, и я предлагаю посмотреть после ужина какой-нибудь фильм. Она выбирает что-то динамичное, со взрывающимися машинами и перестрелками. Мы оба любим смотреть всякую шпионскую ерунду и комментировать, сколько раз у главного героя уже должны были закончиться патроны в очередной сцене погони и как удивительно, что хорошие парни всегда попадают в цель, в то время как плохие умудряются дырявить исключительно стены. Мы и есть плохие парни, и могу вас заверить: для того, чтобы я промахнулся, должно случиться нечто экстраординарное. Но сегодня фильм кажется скучным, и разговор почему-то не клеится. Я не могу заставить себя сосредоточиться на происходящем на экране, да и Наташа каждые две минуты проверяет свой телефон. Краем глаза я замечаю, что она просто пролистывает инстаграм очередной селебрити, и останавливаю видео. – Так и знала, ты злишься! – восклицает Наташа. – Да не злюсь я, – упрямо говорю я. Зачем она так настойчиво пытается меня в этом убедить? – Но ты бы слышала, какие истории рассказывает этот Роджерс! Говорит, что знает меня с сороковых, а то и раньше… Я затихаю, когда в Наташиных глазах опять появляется знакомая тоска, а потом она и вовсе отворачивается от меня. Я точно знаю, что именно сказал не так, и на секунду мне тоже становится грустно. Ровно на секунду, потому что если мне и удалось что-то усвоить за эти два года, так это следующее: да, у меня голова как решето, но раз я не могу с этим ничего поделать, есть ли смысл убиваться по этому поводу? Тем не менее, я говорю: – Прости, что так и не вспомнил тебя. – Да все нормально, – вполголоса говорит Наташа и громко чихает, а потом невесело усмехается. – Наверное, дело в том, что это был не совсем ты. Ты был на миссии – тренировал агентов Красной Комнаты, и у тебя была поддельная личность. Я была молодой и глупой, а ты был моим учителем, и стоит ли упоминать, насколько горячо ты выглядишь без футболки... – Романова, немедленно прекрати! – это даже смешно, но я чувствую, как мое лицо заливается краской. Мы прежде никогда не говорили об этом, не считая одного упоминания в день нашего знакомства. Мне не было интересно – теперь я знаю, почему, – и я не стал ее расспрашивать тогда. – Как меня звали? Она называет ничего не говорящее мне русское имя, и я пожимаю плечами. Не помню. Значит, не было. Наташа придвигается чуть ближе ко мне, и ее глаза странно блестят, а губы кривятся в дерзкой ухмылке, когда она говорит чуть хрипло: – Я хотела тебя, и ты не смог отказать, но мне кажется, что тогда тебе просто нужно было почувствовать, что ты был не один. Когда они нас поймали, стерли воспоминания обо всем. И когда мы встретились в следующий раз, ты меня не узнал и едва не убил. Меня спасло только то, что ты уже устранил цель и я не была тебе нужна. Кто бы смог отказать, думаю я, глядя на наташины полные, чуть приоткрытые губы, на завиток огненно-рыжих волос на белом округлом плече – она ведь так хороша, если на секунду забыть о том, кто она такая. Я очень хочу об этом забыть и почувствовать себя настоящим, живым и желанным. Я вспоминаю парочку, что видел в шаттле в Праге: он поцеловал ее руку, он был полон желания. Люблю воспоминания, от которых у меня не болит голова. Я наклоняюсь ближе к Наташе, так, что кончики наших носов соприкасаются. Так близко, что я могу почувствовать ее улыбку. – Напомни, – прошу я вполголоса. – На миг вдвоем, посередине жизни,* – шепчет Наташа и целует меня. Как и во всем остальном, в поцелуях Наташа – настоящий мастер спорта, да и у меня выходит вполне себе неплохо: сухо, методично, в меру энергично, без сучка, без задоринки. Это длится всего пару секунд, но как по мне – слишком долго. Я отстраняюсь от нее и говорю: – Я не могу так. Мне жаль. – Все в порядке, Джеймс, я понимаю, – Наташа горько улыбается и смотрит в сторону. – Мы с тобой люди-функции, снаружи пуленепробиваемые, но абсолютно полые внутри. Чтобы почувствовать что-то, нам нужен кто-то настоящий. Друзья? Наташа протягивает мне руку с оттопыренным в сторону мизинцем. Даже не задумываясь о том, что бы это могло означать, я повторяю жест и цепляюсь за ее мизинец своим. – Друзья, – говорю я. А потом снова запускаю фильм. Когда на экране, наконец, появляются финальные титры, я спрашиваю: – Тот, кем я чувствую себя сейчас, – тоже фальшивка? Наташа размышляет какое-то время, и под ее пристальным взглядом мне становится неуютно. В который раз мне приходит на ум: она могла бы стать отличным куратором. Или укротительницей тигров. Или капитаном атомного ледокола. Я мог бы быть механиком. Или писателем. Или математиком. Но мы стали убийцами. – Не думаю, – отвечает она в итоге. – Мне кажется, сейчас ты именно тот, кем и должен быть. А вообще поговори со Стивом. Во всем, что касается тебя, он просто ходячая энциклопедия. – Стив, Сти-и-ив, – тяну я, словно пытаясь распробовать это имя. На вкус оно горькое. – Почему ты выбрала его? Он же ненормальный. А еще он все время зовет меня Баки, это жутко бесит. – Я не выбирала его. – Наташа, в сотый раз говорю: я не злюсь на тебя, просто скажи мне правду. – Клянусь, он сам вышел на меня. Он ведь такой же, как ты… Даже в Щ.И.Т.е про него почти никто не знает, а те, кто знают, предпочитают не говорить о нем. Пару лет назад он явился на похороны Пегги Картер… – Наташа замолкает и снова смотрит на меня так, будто пытается взглядом расплавить. – Ты знаешь, кто это? Я отрицательно мотаю головой. – В первый раз слышу. А кто она? – Пегги Картер стояла у истоков Щ.И.Т.а., когда-то она была врагом Гидры номер один, – усмехается Наташа, и я сразу понимаю, что опять упускаю что-то важное. Нет данных. Нет данных! – Я знал ее? – спрашиваю я осторожно. – Это я ее убил? – Нет, не думаю… Ей было девяносто пять. Она умерла от старости. Наташа отводит взгляд, резко поднимается с места и принимается наводить порядок – она всегда так делает, когда нервничает. Она убирает грязную посуду со стола и загружает посудомойку, громыхая тарелками. Потом, вооружившись тряпкой, принимается сметать крошки со всех горизонтальных поверхностей. – Наташа… – начинаю я, но она тут же прерывает меня. – Ты хотел правду? Ладно. Я не говорила тебе про Роджерса, потому что… О, Джеймс, то, что он рассказал мне про себя и про тебя, в это трудно было поверить! Я думала, что, если я вывалю это на тебя, ты… – Наташа жестом изображает что-то вроде петли на шее, и я закатываю глаза. – У него были фото, письма, какие-то документы, но ты же знаешь, как легко это все подделать, а единственного человека, который мог бы подтвердить или опровергнуть его слова, уже не было в живых. – Пегги Картер, – выдыхаю я, и Наташа кивает. – Очень удобно, правда? Я долгое время не доверяла ему. И никто в здравом уме не стал бы. Во-первых, он занимает далеко не последнее место в Гидре, а во-вторых... он же действительно немного со странностями, – Наташа вертит указательным пальцем у виска. – Никогда не задумывался, почему практически неуязвимый суперсолдат сидит в офисе, планируя чужие операции, а сам в качестве основного оружия использует яды? – Задумывался, вообще-то это пиздец как странно, – соглашаюсь я. – Ага. Ну так вот. Каждый раз, когда его выпускали поработать в поле, он устраивал настоящую бойню – в живых не оставалось никого: ни своих, ни чужих. Рано или поздно свои научились от него прятаться, но в итоге овчинка не стоила выделки. Даже по меркам Гидры этот скромняга слишком опасен для окружающих, да и для самого себя. Оказывается, он любитель трюков в духе выпрыгнуть из самолета без парашюта в озеро кипящей лавы. Большую часть двадцатого века они держали его в криосне, потому что попросту не знали, что с ним делать. Когда Арним Зола вернулся в Штаты, он научил его работать по-другому. И парень оказался настоящим гением по части химии. Кто бы мог подумать, что под этой грудой мускулов скрывался интеллект. – Да уж, – усмехаюсь я. – А еще он неплохо рисует. – Ага. Талантливый парень. В общем, я привлекала его для кое-каких операций, и он ни разу меня не подвел. На самом деле, в каком-то смысле он самый честный человек из тех, кого я знаю, ну, не считая тебя… Я удивленно смотрю на нее, ожидая подвоха. – …но тебе и врать-то не о чем, ты же вообще ничего не знаешь. А вот и он. Я запускаю в Наташу первую попавшуюся книгу с журнального столика, которую она, смеясь, ловит и аккуратно кладет рядом с собой. – Ты зато у нас все знаешь, – говорю я. А потом, понимая, что будет больно, и заранее потирая виски, спрашиваю: – Капитан Америка. Что это еще за нахрен? Наташа тут же меняется в лице. – Самый большой прокол за всю историю национальных спецслужб США. Думаю, это будет наиболее правильным ответом. Ты вспомнил это? – Не совсем. Это же Роджерс, да? – Я думаю, тебе лучше с ним поговорить на эту тему. И вообще, уже поздно, и мне пора. – На самом интересном месте, Романова. Так нечестно! – Честно, мне надо с утра одно дельце провернуть, прежде чем мы отправимся в Джерси. Ты же помнишь про Джерси? – Я не очень-то помню девяносто пять лет своей жизни, – отвечаю я. – Но про Джерси я не забыл. – Вот и славно. А, чуть не забыла еще кое-что. Наташа подходит и садится на корточки рядом со мной. На секунду я с ужасом представляю себе, что она хочет на прощание поцеловать меня еще разок, но она вытаскивает из-под столика картонную коробку с надписью «Зимний С». Жучки и камеры, что вернул мне Рамлоу. – Я заберу это, можно? – Так это ты следила за мной? – я стараюсь изобразить на своем лице крайнюю степень обиды, потому что в кои-то веки я действительно задет, просто от неожиданности еще не успел сообразить, насколько. – Ну, не то чтобы я… – отвечает Наташа, растягивая слова. – Задание от Щ.И.Т.а. Но я знала, что ты догадаешься и найдешь жучки, ты же профессионал. И я не шибко хорошо их прятала. Я усмехаюсь, вспоминая камеру за настенной лампой, которую я заметил, стоило мне только перешагнуть порог. – Все, вот теперь я злюсь, – говорю я. – Беги, пока я тебя не придушил. Коробку можешь забрать. В ответ Наташа довольно улыбается и разве что не облизывается, как кошка, наевшаяся сметаны. – Это барахло бешеных бабок стоит. В будущей работе нам пригодится. Все равно их уже списали, я-то докладывала, что ты все уничтожил. – Меня приучили беречь расходники, – пожимаю я плечами, стараясь не слишком задумываться, кто и как это сделал. Наверное, это был долгий и мучительный процесс, я ведь не слишком аккуратен, судя по беспорядку в моей квартире. – Я рада, что ты согласился работать с нами, – говорит Романова мне на прощание, когда я провожаю ее до двери. – Я тебя два года обрабатывала, а у Роджерса ушло на это пять минут. Даже обидно как-то. – У Роджерса на это ушла неделя, два испорченных задания и один мертвый кассир, – поправляю я ее. – И вообще, скажи спасибо, что Ситуэлл решил меня подставить. Я просто спасаю свою задницу. Романова хрипло смеется в ответ и убегает, а я выключаю весь свет в гостиной, сажусь на подоконник и прислушиваюсь к звукам ночного города. В привычном шуме машин и бормотании соседского телека есть какой-то оттенок уютной неизбежности. Это мой город. Я им вечно недоволен, но порой он – все, что у меня есть. Шторы в окне Химика не задернуты, и внутри горит яркий свет, отчего его гостиная замечательно просматривается в деталях. Очень, очень не по-шпионски, качаю я головой. Потом появляется и сам Роджерс, непривычно растрепанный, в одних пижамных штанах, и я на секунду зависаю, глядя на его мощный торс; на плече его все еще виден бледно-розовый шрам от удара ножом. Да уж, я бы тоже не заподозрил у него наличие мозгов, с такими-то мышцами. Роджерс рассеянно улыбается кому-то, и этот кто-то тут же появляется в кадре, оказываясь чуть более одетым брюнетом. Незнакомец подходит к Роджерсу, и я даже подаюсь вперед, ожидая увидеть в его руке нож или пистолет, но вместо этого он проводит ладонью по щеке Химика, а после целует его. От удивления я чуть не вываливаюсь из окна. В этом поцелуе нет страсти, нет нежности, он как безупречно выполненный маневр, точно рассчитанный выстрел. Идеальный, как произведение искусства. Я не должен смотреть, но не в силах отвести взгляд. Рука брюнета ложится на плечо Роджерса и накрывает оставленный мной след на его теле. В этот момент я хочу злиться или недоумевать, я хочу быть настоящим, но ничего не происходит. На секунду они застывают без движения, а после Роджерс игриво отталкивает любовника, и я не сразу замечаю, что в его руке зажаты несколько купюр. Он протягивает деньги брюнету, которые тот сразу прячет в карман. Химик вымученно улыбается и что-то говорит гостю. Тот отвечает, и по губам я читаю: «Надеюсь, еще увидимся», после чего парень исчезает из поля зрения. Через какое-то время он появляется внизу на улице, а Химик вздыхает с видимым облегчением. Вот те на, думаю я. Собственно, это все, что я успеваю подумать, потому что он замечает меня – разумеется, моя долбанная металлическая рука отражает свет гребаной луны, – и смотрит на меня испуганно и даже виновато, будто я застукал его на месте преступления. А я любуюсь его замешательством и покрасневшими губами и устало улыбаюсь ему, зная, что вряд ли он может увидеть в темноте мое лицо. Между нами улица и ночная прохлада, и все, что я чувствую, так это то, как сильно я хочу спать.