Неприятные люди

На следующий день небо затягивается серыми тучами, и с самого утра моросит противный дождик. Мы едем в Джерси. Мы – это Химик, Наташа и я. Неуязвимая команда самых неприятных людей Нью-Йорка на старенькой обшарпанной Хонде. Романова, наш самоназначенный капитан, сидит за рулем. Химик на пассажирском сидении рассматривает пролетающий за окном пейзаж с энтузиазмом золотистого ретривера, которого в первый раз взяли в поездку за город. Я, не изменяя традициям, предаюсь мрачным размышлениям на заднем сидении. Я вспоминаю свой неловкий, совершенно пресный поцелуй с Наташей и странное чувство отчуждения, охватившее меня, когда я увидел Химика и его одноразового дружка. Эти мысли толкают меня в доселе неизведанные глубины отчаяния. Какого черта даже у Роджерса есть какая-то потребность в тепле человеческого тела под боком, а я просто хочу, чтобы все оставили меня в покое? Этот вопрос я заношу в свой мысленный список всего непонятного, сразу же после пункта «Почему я не могу нормально спать, когда нагревается подушка?» – Ну и какой у нас план? Куда ты нас тащишь, Стив? – спрашивает Наташа. Я все еще удивлен, что она отправилась в сраный Джерси просто потому, что Роджерс сказал, что так надо. Справедливости ради стоит заметить, что меня тоже никто не тащил силком. Но мне-то все равно особо нечем заняться, прошлой ночью мне не спалось, и я переделал всю работу на неделю вперед. Ребята из отделов разработки и внедрения будут вне себя от радости. – На одну из старейших баз Гидры, – отвечает Химик, будто это нечто само собой разумеющееся. – Смотри, в той машине бабулька за рулем! Ей лет сто, не меньше! Это замечание заставляет меня страдальчески возвести глаза к потолку и увидеть на светлой обивке странное багровое пятно, о происхождении которого я ничего не хочу знать. А вот у Роджерса явно какой-то пунктик насчет пенсионеров. – Мы едем в старый тренировочный лагерь Лихай. Сейчас он заброшен, но в семидесятых я частенько там бывал. И Баки какое-то время тоже, только он вряд ли об этом помнит. Я вздрагиваю при упоминании нашего пункта назначения, но то, что Химик говорит дальше, отправляет мое сердце прямиком в пятки. – Зола любил это место, в пятидесятых, когда он был завербован Щ.И.Т.ом, он сделал его своей основной лабораторией. Ему показалось символичным воссоздавать Гидру в самом сердце организации, которая возникла на ее руинах. – Я читала о нем в архивных материалах, он был одним из нацистских ученых. После войны он какое-то время подпольно работал на русских, а позже был завербован Щ.И.Т.ом и вывезен в США. Честно говоря, на фоне того же Менгеле он не показался мне особенно примечательным. – В этом вся суть, не правда ли? Быть на виду, при этом не привлекая к себе внимания, – по голосу я слышу, что Химик улыбается. Черт бы его побрал. – Гораздо эффективнее, чем жизнь в бегах на прицеле спецслужб. Арним был великим ученым. Сержант Барнс, так он меня называл. Противный старик с дряблыми щеками и маленькими хитрыми глазками за круглыми стеклами очков. Сейчас я помню, что именно он дал мне эту руку, и процесс был, мягко скажем, болезненным. Он придумал держать меня в крио, чтобы избежать старения, и первые попытки заморозки вышли не слишком удачными. На этом список его добрых дел заканчивается, но, как оказывается, лишь потому, что война закончилась и он был вывезен в США. Продолжи он работу со мной, возможно, у меня сейчас и был бы автозум в глазу, и встроенная цепная пила, и черт еще знает что. Он не был садистом, просто любопытным и изобретательным засранцем, а я – его подопытной крысой. Впрочем, он относился ко мне достаточно бережно и никогда не рисковал ставить слишком смелые эксперименты. Садистами были ребята, которым он меня оставил. Странно, что именно такие воспоминания приходят легко. Два года. Я прожил два прекрасных года в блаженном неведении, наслаждаясь иллюзией свободы. Меня не тяготил груз прошлого, меня не интересовало будущее, я прекрасно справлялся с настоящим. Моя жизнь, может, и не была насыщена яркими и счастливыми событиями, но зато она была простой и понятной, пока не явился Химик и все не испортил. Я всегда говорю, что у меня дырявая башка, но это, конечно же, не так. Моя память – это длинный коридор с тысячью запертых дверей, а я выдрессирован идти только прямо, не сворачивая и не глядя по сторонам. Тот, кем я был, и все то, что меня заставили забыть, никуда не делось, оно всегда было там, за этими дверями. Вопрос лишь в том, действительно ли я хочу их открывать? Ответ неважен, потому что процесс запущен и отменить его нельзя, Роджерс вручил мне ключ. Я много всего вспоминаю в последнее время. Где же техники, которые снова сотрут все подчистую? Даже Пирсу, похоже, уже все равно. – Он давно мертв, – говорю я, и мне нравится, как это звучит. Изворотливый и живучий, как и сама Гидра, Зола умудрился избежать заслуженного наказания после окончания войны, но от смерти не убежишь. – Что ты надеешься там найти? – Ответы на некоторые вопросы, – отвечает Химик, и это проясняет ровным счетом нихуя. – Разве Картер не работала там же? – по скептическому тону наташиного голоса могу себе представить, как она вскинула бровь. – Мне до сих пор неясно, как Гидра вообще умудрялась скрывать тебя все это время? Химик вздыхает и молчит какое-то время, словно собираясь с мыслями. – Они и не скрывали, в том-то все и дело. Сейчас-то я понимаю, что в пятидесятых они размахивали мной как флагом. Даже форму мне сделали похожую, только с соответствующей символикой… – Капитан Америка? – тихо спрашиваю я из своего угла, не надеясь на ответ, но Химик все слышит, и эта реплика вызывает очередной тяжелый вздох и невеселый смешок. – Капитан Гидра. Чтобы подразнить тех, кто создал меня. Но это был не очень удачный эксперимент, – Роджерс заливается краской. – Я был… нестабилен. Тоже мне проблемка, думаю я. В моменты моей нестабильности меня довольно быстро приводили в чувство, это я тоже помню, но решаю помалкивать – кому вообще нужна эта информация? – И кто создал тебя? – Правительство США, – Роджерс оборачивается назад и смотрит мне в глаза. – Если ты хочешь, я могу рассказать тебе. – Ты потрясающий попутчик, Роджерс. У тебя столько интересных историй, – отвечаю я, массируя потяжелевший затылок, как будто бы это может помочь. – Валяй. Наташа едва заметно качает головой. Ясно, что ей эта затея кажется не слишком удачной, но она не спорит. В конце концов, она сама всегда осуждала меня за жизнь в отрицании, а в итоге оказалось, что сама же скрывала от меня кучу сведений о моем прошлом, считая, что эти знания могут мне каким-то образом навредить. Поди разбери этих женщин. А вот Роджерс, напротив, выглядит донельзя воодушевленным. Он мягко улыбается, и глаза его сияют. – Чтобы тебе было проще, я не буду говорить о себе или о тебе. Я расскажу тебе про парня по имени Грант Стивенс, ты его не знаешь. Ему не слишком-то повезло в этой жизни. Его его детство пришлось на времена Депрессии. Он не знал своего отца, а мать была медсестрой в госпитале, и она зарабатывала ровно столько, чтобы как-то сводить концы с концами. Парень был невысоким и худым, он постоянно болел, но когда началась Вторая Мировая, он подал документы в армию. Ему признали непригодным из-за чрезвычайно низких физических данных. Он совершил еще несколько попыток, но ему неизменно отказывали. Ты в порядке? Я прислоняю висок к прохладному стеклу и закрываю глаза. Я в порядке. Я помню небо над Бруклином, затянутое пеленой облаков так же, как и сегодня, и шумные улицы – о боже, тогда это казалось мне шумом, а что бы я сказал, если бы знал, во что превратится город в двадцать первом веке? Если бы знал, в кого превращусь я? Я сижу на деревянном настиле и глазею по сторонам на проходящих мимо людей. Рядом этот – тощий и бледный, безымянный, его светлая криво подстриженная челка торчит вверх, отчего он выглядит как побитый жизнью воробушек. Его шея обмотана серым шерстяным шарфом; я знаю, что местами этот шарф поела моль, и где-то вязка распустилась, но зато он теплый. Безымянный хмурится и что-то бормочет – я не слышу слов, я еще не умею читать по губам. Но я все равно внимательно смотрю на потрескавшиеся губы, потом отмечаю нездоровый румянец. «Какого черта, – говорю я. – Иди домой, придурок». Придурок упрямо закусывает губу. «Нет, нет, я же обещал, – отвечает, и я наконец-то слышу, но не понимаю. Что обещал, кому? – Обещания нужно выполнять». Я прикладываю ладонь к его пылающему лбу, и в этот момент я яростно ненавижу самого себя. «Не сегодня, идиот. У тебя жар. Кони Айленд может подождать». – Вот видишь, это не работает. Опять отключился. Говорю же, он должен сам вспомнить, – Наташин голос выводит меня из минутного транса. – А может, будет лучше, если этого не произойдет. Я встряхиваю головой и смотрю на озадаченное лицо Химика. – Какой дурак будет рваться на войну? Он немного теряется, но через секунду продолжает: – Я… То есть, Грант рвался. Может, он хотел быть похожим на своего отца… тот погиб во время Первой мировой войны. – То есть он тоже хотел героически двинуть кони? – уточняю я. – Слушай, в конце концов, я с ним не знаком. Без понятия, что им двигало, – раздраженно отвечает Роджерс, и я усмехаюсь, несмотря на дичайшую головную боль, довольный тем, что мне наконец удалось вывести его из себя. Его неизменное благодушное спокойствие бесит неимоверно. – Он следовал по стопам своего лучшего друга, которого призвали в армию. Я говорил, что у Гранта был большой тупой лучший друг? Роджерс сверлит меня взглядом, и я отвожу глаза. Его попытка рассказать историю с участием третьих лиц смешна, но я ценю приложенные усилия, бонус за изобретательность. – Ну, если его призвали, что он мог с этим поделать, – замечаю я. – Действительно. В любом случае, Гранту наконец повезло. Один человек был впечатлен его желанием служить своей стране, – Роджерс делает ударение на последних словах, и я закатываю глаза. – Этот человек оказался ученым. Он поспособствовал участию Гранта в испытаниях экспериментальной сыворотки суперсолдата. Предвосхищая твой вопрос, сыворотка сработала. Грант превратился в высокого и сверхсильного человека. Ученый погиб сразу после эксперимента, и формула сыворотки была утеряна. Вместо армии сверхлюдей правительство получило всего одного, которого было решено превратить в символ для поднятия боевого духа солдат, а также сбора средств на военные действия и продвижения облигаций. Ему дали имя Капитан Америка, упаковали в забавный костюм и отправили на войну. Где он, предположительно, все-таки умудрился героически погибнуть. – Занимательно. Что стало с его другом? – О, видишь ли… точно этого никто не знает. Но он также числится погибшим. – Ты сказал, что у тебя есть письма и дневники, – кисло комментирую я, потому что не в силах больше бороться с мигренью и невыносимым звоном в ушах. Еще чуть-чуть и меня вырубит от чрезмерного напряжения. – Письма тщательно отредактированы военной цензурой. А в своем дневнике Грант не поделился деталями своей гибели. Каким-то образом он оказался в руках Гидры и принялся служить ей с усердием не меньшим, чем до этого служил США. – Добровольно? Роджерс пожимает плечами и кивает. – Добровольно. Думаю, у него всегда были самые искренние помыслы, и они использовали это, чтобы убедить его в том, что он находится на правильной стороне. Парень просто хотел сделать этот мир лучше. Впрочем, после нескольких десятков лет работы на Гидру его энтузиазм несколько поутих. – Фантастика, – говорю я и отворачиваюсь к окну. Я его не осуждаю, мне, как всегда, от всей души наплевать. Сейчас мне кажется, что я действительно помню, как несколько раз пытался бежать, как меня ловили и производили рекалибровку. Наверное, дело в том, что я никогда не отличался чистотой помыслов и не хотел сделать мир лучше. Специалисты Гидры умеют мотивировать своих сотрудников. Меня заставили, Роджерса обманули, и ничего уже не исправить. – В общем, когда известный всей стране Капитан Америка напялил костюмчик с новым логотипом и начал вытворять черт знает что, правительство не придумало ничего лучше, чем сделать вид, что ничего и не было, а если и было – они здесь совершенно не при делах. Я думаю, в итоге это и стало самой первой миссией Щ.И.Т.а – уничтожить всякие упоминания о существовании Капитана Америка и всем, что было с ним связано. И, надо сказать, они неплохо поработали – ни в одном архиве ты не найдешь о нем никаких данных. Такая вот история. Сейчас, когда я владею некоторой информацией, я вижу во всем этом некоторую иронию. Так называемые хорошие парни не могут взять на себя ответственность за свой прокол, они даже думать не хотят, как сильно облажались – созданный ими единственный в своем роде супергерой перешел на сторону заклятого врага. А Капитана Гидру из-за нестабильности заморозили до лучших времен, а после и вовсе отказались от идеи использования этого образа. – Тебя это злит? – Нисколько. Костюм был жутко неудобный. – Да нет, я про то, что ты вроде как из героя стал злодеем. Роджерс задумывается на какое-то время, а потом качает головой. – Нет. Конкретно это меня не злит. В конце концов, добро и зло – понятия относительные. И я действительно хорошо справляюсь со своей работой. Не уверен, что я был бы так же успешен в роли героя, я не умею толкать пафосные речи. Я вспоминаю плакат из дома Пирса: волевую позу Капитана Америки, его гордо вздернутый подбородок, дешевый слоган, пропечатанный поверх жирным шрифтом. Картонный супергерой, яркий символ для стимуляции продаж военных облигаций. Наверное, он мог бы стать чем-то большим, но мы об этом уже никогда не узнаем. Потому что, если верить истории, его никогда не было. И меня не было. У него белая звезда на груди и совершенно идиотский шлем. Но даже не беря в расчет этот антураж, он так изменился, что, хотя я бы не признался в этом под пытками, это приводит меня в отчаяние. Мне двадцать шесть, и я уже многое знаю о пытках. Я тоже изменился. «Ты же оставишь этот костюм?» – я слабо улыбаюсь, и мой голос тонет в шуме отчаянно празднующей толпы – что они празднуют? мы ведь никогда, никогда не вернемся домой! – но он слышит меня и усмехается. Пока никто не видит, я касаюсь его руки, и на секунду наши пальцы переплетаются; я так хочу отвести его домой. – Ты не единственный в своем роде, – говорю я тихо, и Химик кивает. – Расскажешь про большого тупого друга? Роджерс печально улыбается. – Нет, я думаю, пока хватит, – говорит он. – Ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит. – Только не в моей машине, – просит Наташа. В зеркале заднего вида я замечаю, как встревоженно блестят ее глаза; вряд ли ее беспокоит вытертая обивка сидений, она переживает из-за меня. – Давайте лучше музыку послушаем, что ли. С этими словами Наташа врубает радио. Но вместо музыки включается новостной канал, и под монотонный бубнеж диктора я снова ненадолго зависаю, глядя на пролетающие за окном деревья и здания. Наташа то и дело отпускает едкие комментарии к звучащим новостям, а Роджерс хихикает; как будто им не все равно, что творится в этом безумном мире. А потом до меня доходит, над чем они смеются – мы ведь и есть те самые люди, которые создают немалую часть новостей своей работой, и эта мысль заставляет меня улыбнуться. Я как будто бы даже начинаю наслаждаться поездкой. Можно представить себе, что мы едем на пикник. Но потом Наташа и Химик замолкают, и в воздухе возникает странное напряжение. – …убийство было совершено из оружия, зарегистрированного на имя подозреваемого. В данный момент место нахождения Рамлоу неизвестно. Напоминаю, что ранее поступали сведения о других преступлениях, предположительно совершенных подозреваемым на территории стран Европейского Содружества за последние месяцы. Послушаем комментарий нашего коллеги-журналиста из Германии, он сейчас на связи… – Похоже, у Рамлоу опять неприятности, – усмехаюсь я, и Наташа шикает на меня. Потом журналист из Германии бойко рапортует о приключениях Брока на гамбургском автобане, и переводчик едва поспевает за ним. Я замечаю, что он пропустил как минимум два предложения, и раздраженно фыркаю. – Твою мать, – говорит Роджерс шепотом, – Наташа, выключи радио. Сейчас же. – Чего? – спрашивает Наташа, и я тут же понимаю, что сейчас произойдет, но не успеваю ей объяснить. *** Ледяной ветер безжалостно лупит меня по щекам, и острые мелкие снежинки впиваются в кожу. Свистя и плюясь паром, по обледеневшей одноколейке мчится поезд, он то и дело ныряет в тоннели, прошивая горы, как стальная игла с черной нитью. Остались только я и этот парень со звездой на груди; вместе мы непобедимы, но этого мало. Я уже знаю, что это последний день моей жизни. О, это странное чувство свободы. Придавленный к земле немалым весом Химика, я лежу на обочине, а он держит меня за плечи. Его глаза в обрамлении густых и длинных черных ресниц сияют небесной синевой, и, поняв, что я пришел в себя, он улыбается мне. – Добро пожаловать в наш хреновый мир обратно, – сердечно приветствует меня Роджерс, как будто мы месяц не виделись. – Неплохо повеселились, дружище. Внезапно меня озаряет. Я вспоминаю бесконечно потерянного, безнадежного пьяного Роллинза, обыскивающего квартиру Брока. Он напился вовсе не потому, что беспокоился за пропавшего товарища. Он сам сказал – ему предложили должность Рамлоу в Гидре, и я предполагаю, что взамен его попросили сделать кое-что довольно мерзкое. – Я думаю, что это Роллинз стащил пушку из квартиры Брока и подкинул ее на место преступления, чтобы подставить его. Вот тебе и друг... Я смотрю на Химика, который какое-то время обдумывает мои слова, при этом прижимая меня крепче к земле, несмотря на то, что я совсем не сопротивляюсь. – Да, похоже на то, – говорит он наконец. – Они всерьез за него взялись. – Точно. Ты можешь меня больше не держать, – говорю я, и Роджерс тут же отпускает мои плечи, сползает с меня и садится рядом. А я остаюсь лежать, глядя в серое небо. Дождь все еще моросит; мелкие капли падают мне на лицо, остужая горячую кожу, и я мог бы остаться здесь навечно. Смотреть сквозь дождь и ждать, пока все разрешится само собой. – А что случилось? Почему мы здесь и где машина? – Если коротко, то диктор произнес ту самую фразу, ты взбесился, и, в общем, дальше нам придется идти пешком. Без руля машина далеко не уедет, а еще ты, кажется, сломал мне руку, – охотно отвечает Роджерс. – Прости, – говорю я и в кои-то веки действительно сожалею. Мне чертовски стыдно, что я опять все испортил. – Я отключился. – Ничего, до свадьбы заживет… – Барнс, ты просто сказочный долбоеб, – доносится со стороны простуженный голос Наташи, и я лениво озираюсь. Растрепанная Романова сидит на корточках неподалеку, рукав ее куртки разодран. Изрядно помятый багажник Хонды торчит из кювета в пятидесяти метрах от нас. Полиции не видно и не слышно, а мимо нас со свистом на огромной скорости пролетают машины, и никому даже в голову не приходит остановиться и узнать, что здесь произошло и не нужна ли нам помощь. Судя по тому, как чувствуют себя мои ребра и грудная клетка, Роджерсу пришлось нехило меня отмутузить, прежде чем я угомонился. В опухшей скуле пульсирует кровь, и мои губы болят, когда я пытаюсь улыбнуться. – Спасибо, – рассеянно отвечаю я. – Ты в порядке? – спрашивает Наташа, подозрительно сощурившись, и я мотаю головой. – В порядке. Хватит обо мне беспокоиться. Ты как? – Лучше не бывает. Стоимость тачки я вычту из твоей первой зарплаты. Почему ты не рассказал мне о триггере? – брови Наташи сходятся на переносице; она выглядит очень забавно, когда сердится, и я усмехаюсь. – Ах, это… прости, как-то не до этого было, – отвечаю я, и Наташа неодобрительно качает головой. Наверняка она знает кое-что о таких штуках, ведь ее тренировали те же люди, но я решаю отложить этот разговор на потом. – Что теперь будем делать? Конечно же, я предпочел бы не делать ничего. Дома, на мягком диване. Я, может, заказал бы пиццу и посмотрел сериал. – Ну, мы уже проехали большую часть пути. Будем ловить тачку, – решительно отвечает Наташа. Она встает на ноги, отряхивается и поправляет прическу. – Рамлоу в беде. – Ради всего святого, Романова, почему тебе не пофиг? – спрашиваю я. Я с трудом сажусь и аккуратно ощупываю свою щеку, морщась от боли. Все-таки у Роджерса железный кулак. – Ну… потому что он мой внештатный сотрудник, – сообщает Романова, и я удивленно смотрю на нее. – Серьезно? Рамлоу? – вяло возмущаюсь я, не в силах скорчить обиженную мину. – А что? Я говорила, что хочу собрать команду лучших, разве нет? – хитро улыбается Наташа. – Рамлоу – один из самых надежных и универсальных людей в нашей профессии. Видел бы ты, как он освобождает заложников в рядах Щ.И.Т.а, которых сам же и захватил по заданию Гидры. – И когда ты собиралась мне об этом сказать?! – Когда-нибудь обязательно собиралась сказать, – говорит Наташа, встает у самого края дороги полубоком, изящно выгнув бедро, как модель из рекламы бикини, и взмахивает рукой. В ту же секунду у обочины тормозит минивэн, из которого выглядывает лысеющий мужчина средних лет и спрашивает: – Вас подвезти? – Ага, – отвечает Наташа и кивает в нашу с Роджерсом сторону. – Со мной эти двое. Водитель нерешительно оглядывается на нас, и его можно понять – выглядим мы как отпетые уголовники только что после драки. Наташа не теряется; она наклоняется чуть вперед, заглядывая в окно минивэна. Я не сомневаюсь, что у нее получится уболтать этого упыря. Романова – мастер ведения переговоров, а обтягивающая майка с глубоким декольте, которая на ней надета, – отличный помощник в деле. Роджерс растерянно чешет затылок, глядя в сторону минивэна, явно не разделяя моей уверенности в успехе предприятия. – Теперь я помню, – говорю я ему, сам не знаю, зачем. – Шел снег. Я упал с огромной высоты. Я падал и падал, и я знал, что умру. Ты тоже был там, ты не смог мне помочь. Роджерс моментально бледнеет как смерть. – Нет, – без всякого выражения отвечает он. – Я не смог. – Поэтому ты прыгнул вслед за мной, – продолжаю я. Это не имеет никакого смысла, но, как и тогда, на берегу Северного моря, слова сами сыплются из меня, и я не могу их остановить, и как только они срываются с моих пересохших губ, они становятся правдой. Наверное, я уже вспоминал это раньше, потому что Роджерс совсем не удивлен. Вдруг его глаза словно теряют цвет, и на секунду я действительно могу поверить в то, что ему больше ста лет. – Да, Бак, похоже, что так и было.