Неприятные люди

– Сержант Барнс, не думал, что когда-нибудь встречу вас снова, – говорит зеленоватое пятно на запыленном экране, и мне кажется, что я снова падаю в снежную пропасть. Второй раз за день, между прочим. Ни ржавые ворота на входе, ни длинные коридоры, которыми мы шли сюда, ни пустые кабинеты с пыльными столами и выцветшими картами на стенах не показались мне знакомыми. Ни тесный лифт, ни сам бункер, в котором мы оказались в итоге, не вызвали никаких ассоциаций. Но как только Роджерс коснулся старомодной клавиатуры на столе, объектив громоздкой камеры, закрепленной на одном из мониторов, повернулся в мою сторону, а скрытые в стенах и потолке динамики ожили, я сразу понял: я ни с чем бы не спутал этот голос, даже искаженный оцифровкой. Он отозвался болезненным эхом в каждой клеточке моего тела, и мне захотелось закрыть уши. – Приятно видеть вас в добром здравии, – бесстрастно продолжает голос. Не раздумывая ни секунды, я выхватываю пушку и выпускаю всю обойму в центр экрана. Это совершенно бесполезно: устаревший ЭЛТ-монитор взрывается осколками стекла, но изображение тут же появляется на другом дисплее, которых в этом помещении не меньше дюжины. В этот раз неясные зеленоватые пятна собираются в знакомое лицо в круглых очках. Я прицеливаюсь в один из системных блоков, но вспоминаю, что обойма уже пуста. Если бы это был очередной фильм о Джеймсе Бонде, которые мы с Наташей так любим, сейчас бы раздался противный злодейский смех. С другой стороны, в таком фильме злодеями были бы мы. Значит, по закону жанра смеяться должен я, но мне почему-то совсем не смешно. Какое-то время компьютер безмолвствует – изображение на дисплее подергивается, а динамики мягко шипят – по всей видимости, программа немного зависла. Всю дорогу, пока Роджерс уверенным шагом вел нас по территории заброшенного тренировочного лагеря, я думал о том, что он рассказал мне сегодня, и о том, что я как будто вспомнил – эти истории и картинки складывались в одну мозаику, убедительную и, похоже, правдивую. Вечно болеющий тощий пацан, упрямо сжимающий маленькие кулаки со сбитыми костяшками, высокий широкоплечий капитан с глубокой морщиной в межбровье – это один и тот же человек, и я знал его всю жизнь. Вот только вся та жизнь закончилась в сорок пятом. А вот Химик с его неиссякаемым добродушием, идеальной прической и головой, полной чужих тайн и собственных секретов, остается для меня загадкой. Он все еще не слишком мне нравится, даже несмотря на то, что мне удалось вспомнить. А раньше я тебе нравился, даже очень… Наташа сказала, что Роджерс – самый честный человек, которого она встречала. Люди, которые всегда говорят только правду, пугают меня гораздо больше, чем те, кто врет в лицо, не краснея. Мотивационные речевки и неискренние похвалы, откровенное искажение фактов и несправедливые оскорбления – ко всему этому я привык за долгие годы службы в Гидре. А заодно получил крайне полезный навык невозмутимо проглатывать ложь, которую кураторы скармливают тебе тоннами, не морщась. Потому что если сморщишься – получишь по меньшей мере разряд тока в какое-нибудь чувствительное место. Но речь сейчас не об этом. Если подумать, я ни разу еще не поймал Роджерса на вранье. Он выдавал информацию небольшими порциями, и до сих пор все подтверждалось моими воспоминаниями. Но в том-то и загвоздка: могу ли я доверять самому себе, если я то и дело отключаюсь и творю черт знает что? Я еще раз оглядываюсь по сторонам. В отличие от самой базы, пропитанной ощущением заброшенности и разрухи, бункер сохранился почти в идеальном состоянии. Несмотря на то, что он расположен глубоко под землей, воздух внутри довольно свежий, что говорит об исправной работе вентиляции. Сама аппаратура выглядит так, будто изготовлена не иначе как в каменном веке, но при этом за ней явно кто-то ухаживает – как минимум кто-то раз в полгода смахивает пыль тряпкой. Перед единственным столом с клавиатурой стоит с виду удобное кресло с подлокотниками, явно предназначенное для посетителя, ценящего комфорт. Как и в комнатах наверху, вдоль стен расставлены металлические стеллажи. Проходя мимо них, я разглядываю содержимое полок, но не замечаю ничего интересного – безликие папки, пронумерованные неизвестной мне кодировкой. Кое-где на стенах висят фотографии в уже знакомых мне черных рамах. В углу, как рыцарские доспехи в каком-нибудь музее, стоит манекен, одетый в костюм гидровского бойца времен Второй мировой. На соседнем стеллаже выставлены образцы оружия тех же лет; я смутно помню, что мне приходилось стрелять из подобной винтовки. На еще одной полке стоит потертый металлический диск с красным логотипом Гидры. Меня всегда это удивляло, неужели нельзя было накреативить какой-нибудь более позитивный дизайн? Любой ребенок, увидев этого жуткого головоногого с щупальцами в присосках, сообразит, что за ним скрывается самое настоящее мировое зло. Никакой, блин, конспирации. – Ошибся насчет доброго здравия, – наконец произносит голос Арнима Золы. Изображение его лица на экране размыто помехами, но я прекрасно знаю это разочарованное выражение. Я ненавижу его. Эта расстроенная мина всегда означала, что он где-то ошибся в расчетах, вкатил неверную дозу, сделал неправильный надрез, а значит, сейчас все начнется сначала. Бесконечная операция, единственной целью которой было сделать меня неуязвимым. В итоге у него все получилось, но это вовсе не означает, что я должен ему симпатизировать. – Зимний Солдат опять нестабилен. Вспоминайте. Я не враг вам, Сержант Барнс. – Пошел ты, – выплевываю я и оглядываюсь на своих спутников. – Какого хрена, Роджерс? – Надо было заранее тебя предупредить, – смущенно говорит Роджерс, и я киваю. – Надо было. – Только ты бы тогда не поехал с нами. – Не поехал бы, – соглашаюсь я. – Рад снова видеть и тебя, Стивен. Сколько лет, сколько зим, – лицо на экране приветливо улыбается, и меня тошнит от этой улыбки. Впрочем, я совсем не удивлен тому факту, что с Химиком они на ты. – Да, девяностые выдались довольно загруженными... и двухтысячные тоже, – отвечает Роджерс, потупив взгляд в пол. – Что это за хрень вообще? – спрашивает Наташа, тыча пальцем в монитор. Хрень на экране презрительно выпячивает губу. – Наталья Альяновна Романова. Раз уж ваши спутники не удосужились представить нас, я сделаю это сам. Я Арним Зола. Все еще не до конца веря своим глазам, я смотрю на уже вполне себе оформившееся изображение лица Золы на экране. – Ты мертв, – говорю я. – Я это точно знаю. – Все относительно, Сержант Барнс. Я никогда не чувствовал себя более живым! – Стив, может ты пояснишь для нас, тупых и убогих? – беспомощно просит Наташа, и я горячо киваю, поддерживая это предложение. Роджерс вздыхает и трет переносицу. Он так часто это делает, что у него, наверное, давно на этом месте сформировалась твердая мозоль. – В семьдесят втором году Арниму был поставлен смертельный диагноз. Мы не смогли придумать, как спасти его тело, но он изобрел способ оцифровать его бесценный разум. Бункер, в котором мы находимся, – это сервера, на которых хранится база данных с его личностью. Наташа удивленно присвистывает. Я же корчу кислую мину. Боже мой, меня и правда мало что интересует в этом мире. Внезапно я отчетливо понимаю: я бы отдал свою левую руку за то, чтобы искренне чему-то порадоваться или хотя бы удивиться. Сколько я себя помню, я существовал на автопилоте, и мои чувства были больше похожи на закадровый голос засыпающего от скуки рассказчика, который произносит, зевая: «А теперь ты испытываешь крайнюю степень изумления. Сохраняй нейтральное выражение лица». – Ладно, старику удалось воссоздать себя в двоичном коде, что за жалкая должно быть жизнь, – говорю я, и Зола на экране кривится. Я припоминаю, что когда-то мне нравилось злить его своими комментариями. Впрочем, тогда мне это не особо помогало, вряд ли поможет и сейчас. Так, развлечение для обреченного на смерть или пожизненное заключение в ставшем чьей-то собственностью теле. – А мы-то что здесь делаем? – Я рассудил, что, если нам нужна информация по проекту «Озарение», следует обратиться к первоисточнику. Арним Зола – единственный человек в Гидре, имеющий самый высокий доступ. – Он не человек, – поправляю я. – Баки, – осуждающе качает головой Роджерс, и я отвечаю ему хмурым взглядом. Голова Золы, несмотря на отсутствие плеч, чуть склоняется набок, выражая максимальный скептицизм. – А вы человек, сержант Барнс? – ехидно спрашивает меня голос, и на экране появляются чертежи, в которых я моментально узнаю схему своего протеза, потом рентгеновские снимки – ярко сияют импланты, по-видимому, усиливающие конструкцию позвоночника и плечевого сустава, потом снимки мозга – на них тоже видны следы какого-то вмешательства. Я не нахожусь с ответом. – Ой, да заткнись ты, – говорит Наташа. Она смотрит на меня и ободряюще кивает, видимо, думая, что слова Золы могли меня оскорбить. – Твоя система устарела лет тридцать назад. Неужели в Гидре не нашлось нормальных программистов, чтобы привести тебя в божеский вид? Ты же целый подвал занимаешь, те же Симсы помещаются на одной флешке! Я невесело усмехаюсь, но не решаюсь сказать ей, что Зола прав. Наташа жутко бесится, даже когда я в шутку называю себя киборгом, хотя какие тут шутки. Я – функция. Я – оружие. Я – обрывки воспоминаний погибшего сержанта. Это моя жизнь грустная и жалкая. – Вы – моя лучшая разработка, сержант, – гордо произносит цифровой призрак Золы, игнорируя замечание Наташи, и я вздрагиваю всем телом. – Мне не удалось идеально скопировать сыворотку суперсолдата, но все же я максимально приблизился к утерянной формуле доктора Эрскина. Я создал вас. И без лишней скромности могу сказать, я горжусь проделанной работой. – Я польщен, – выдавливаю я из себя вопреки тому, что не чувствую себя ни капельки польщенным. – Роджерс, давай завязывай с этим, а то сейчас я навсегда обесточу этот болтливый артефакт из прошлого. – Вряд ли у вас получится, сержант. У меня два резервных источника питания, – говорит Зола, и я вздыхаю. – Вы хотите знать о проекте «Озарение»? Что ж, хотя ваш уровень доступа не позволяет вам получить доступ к данной информации, принимая во внимание обстоятельства, я расскажу вам. – Какие обстоятельства? – уточняю я, но Наташа тут же шикает на меня. – Не перебивай! Супермозг только дошел до сути дела. Я послушно затыкаюсь, но мне кажется, что на губах электронного Золы мелькает гаденькая улыбочка. – Мисс Романова, вам как сотруднику Щ.И.Т.а это будет особенно интересно. Думаю, вы в курсе, что Гидра была основана на убеждении, что людям нельзя доверять их личную свободу. В сороковых мы не понимали, что, если попытаться отнять у них эту свободу, они будут сопротивляться. Зола исчезает, и на экране появляются черно-белые кадры хроники времен Второй мировой – зигующие нацисты, самолеты, сбрасывающие бомбы, бегущие солдаты. Потом появляется и Капитан Америка. Серьезный, целеустремленный, он ведет свой небольшой отряд в бой. Я оглядываюсь на Химика – тот не отрываясь глядит на экран, словно загипнотизированный его блеклым сиянием. Странно, он же знал все это и так, думаю я, но сразу же понимаю: одно дело – знать разрозненные факты, другое – наблюдать своими глазами. Потому что у меня у самого холодеет в груди, когда, вновь посмотрев на дисплей, рядом с Капитаном я вижу человека, которым я был когда-то. Он появляется всего на секунду, и я даже не сразу узнаю его, но это он, то есть я, неважно… то лицо, которое я вижу в зеркале, когда не боюсь в него заглянуть с утра. Хроника на экране сменяет эпоху, показывая толпу протестующих против войны во Вьетнаме хиппи, машущего рукой президента Кеннеди, запуск ракеты. В этой пестрой нарезке то и дело мелькает человек с красной звездой на металлическом плече; я невольно закрываю свое левое плечо живой ладонью. Наташа вздыхает у меня за спиной. – Война многому нас научила, – восторженно продолжает Зола. – Человечество должно отдать свою свободу добровольно. Убийства, вооруженные конфликты, теракты – Гидра создала мир настолько хаотичный, что человечество наконец готово пожертвовать своей свободой ради безопасности, и мы воспользуемся этим шансом. Проект «Озарение»! Я написал алгоритм, который позволит вычислять граждан, которые могут представлять потенциальную угрозу нашей деятельности, и уничтожать их. Когда процесс очищения наконец завершится, мы установим новый мировой порядок. На экране вновь стройными рядами маршируют нацисты с символом Гидры на флагах, а над ними в синем небе парят хэлликерирры с готовыми к бою орудиями. Я узнаю кадры из мотивационного ролика, который демонстрировали на рождественском корпоративе в прошлом году, и невольно усмехаюсь. – При этом проект активно лоббируется Щ.И.Т.ом, потому что они не знают, кто именно создал алгоритм, – замечает Романова. – Они считают, что он будет вычислять террористов и угрозу извне. – Ну, с этим все более-менее ясно, – подает голос Роджерс. – Но почему меня лишили доступа к этой информации? – О, Стивен, – динамики хрипят, имитируя горестный вздох, и я понимаю, что мы наконец-то добрались до самого интересного. – Порой для достижения цели приходится принести жертвы. Общество необходимо в последний раз подтолкнуть к принятию столь важного решения – показать ему лицо настоящего врага. На экране появляется фотография Рамлоу, а после – уже знакомое мне видео с погоней в Гамбурге. А затем – моя унылая рожа и хроника некоторых моих миссий за последние десять лет в перемотке. Заканчивается она теми самыми кадрами из магазина в Гамбурге, на которых я выстрелом в упор выношу мозг несчастному кассиру. А ведь Роджерс уверял меня, что изъял эту запись. В итоге в лучших традициях презентаций Power Point на дисплее высвечиваются наши с Рамлоу снимки под выделенным полужирным шрифтом заголовком «Группировка «Тишина». Название на пять с плюсом. А в остальном все плохо, очень плохо, отстраненно думаю я. Какой-то инстинкт подсказывает мне, что пора убираться отсюда, но ноги словно прирастают к полу. – Вы выбрали меня и Брока в качестве первых целей «Озарения» и переписали мою биографию, чтобы скрыть причастность Гидры к моему происхождению, – говорю я, в который раз удивляясь своему равнодушию. – Это как-то низко – лепить суперзлодеев из своих же сотрудников. Как будто настоящих террористов в мире не хватает. – Я выбрал мистера Рамлоу и вас, сержант, потому что мой алгоритм предсказал опасность, которую вы представляете для нашей организации. Вот теперь я чувствую себя польщенным. – Фантастика, – говорю я. – Ваш алгоритм очевидно глючит. Из всех работников Гидры, похоже, у меня одного никогда не было вариантов, кому служить. – Тем не менее, вы уже сменили сторону, не так ли? – бесстрастно произносит голос из динамика. – Поверьте, я был удивлен не меньше вашего, когда два года назад при запуске бета-версии программа указала на Зимнего Солдата. Но алгоритм не ошибся. Само ваше существование является угрозой. Вы уже стоили нам верности нашего Капитана. Все должно было сложиться иначе, но… Должен признаться, твое предательство, Стивен, не входило в наши планы. В голосе Золы звучит что-то вроде обиды, а на экране с эффектом шашечек появляется фотография приветливой физиономии Химика, которая встает в один ряд со мной и Рамлоу. – Твою ж мать, – комментирую я. Может, сейчас самое время толкнуть речь про бесцельно потраченные на службе Гидре лучшие годы, про боль от такого предательства моей, так сказать, альма матер, но на дисплее загорается надпись «уничтожить», а после разом отображаются фото огромного количества других лиц – мужчины и женщины, некоторые еще совсем молодые, некоторые – пожилые, какие-то из них кажутся мне смутно знакомыми – политики и медийные персонажи. Все снимки складываются в огромный коллаж, который начинает проноситься нескончаемой лентой на экране, и у меня невольно захватывает дух. – Сколько же человек в ваших расстрельных списках? – О, не так уж и много, сержант Барнс. На данный момент – семьсот тысяч. Семьсот тысяч человек. Это целый Вашингтон, Денвер или Сиэтл. Нетрудно предположить, что с каждым убитым список будет расти, потому что люди быстро осознают, какая жестокая была допущена ошибка. – Ну что ж, спасибо за инфу, старичок, мы сваливаем, – Наташа тянет меня за плечо, и вот тут-то из динамиков раздается тот самый злодейский смех. Массивные двери, через которые мы вошли в бункер, с шипением закрываются. – Мне действительно жаль, но вам не удастся уйти. Стивен, тебе не стоило убивать Ситуэлла. Гидра вышла на финишную прямую, и я не позволю тебе все испортить. Ты же знаешь, у меня всегда есть план Б. Пока я беседовал с вами, я связался с секретарем Пирсом… Видите ли, сержант Барнс, я могу распараллеливать процессы и одновременно находиться в нескольких местах, вот преимущество цифровой формы жизни! – последние слова Зола произносит с особым восторгом, и я презрительно хмыкаю. – В любом случае, принято решение избавиться от вас незамедлительно. В данный момент сюда направляется ракета, которая уничтожит нас всех. У нас есть время, чтобы попрощаться. Стивен, я… – Уймись, а, – прерываю я назойливый компьютер и поворачиваюсь к Химику, который в кои-то веки выглядит довольно встревоженным. – Роджерс, он блефует. Если он так боялся смерти, что оцифровал свои мозги, он не пойдет на самоубийство. – Э-э-э, вообще-то сюда действительно летит ракета с термобарическим зарядом, – говорит Наташа, сверяясь с каким-то приложением на своем телефоне. Я, кажется, это уже упоминал, я обожаю двадцать первый век и все эти гаджеты и примочки; с техникой я всегда был на ты. Кажется, когда-то я хотел стать автомехаником… – Она сравняет с землей всю базу через три минуты. – Нет-нет-нет, ты чего, отменяй запуск! – лицо Роджерса багровеет, и он бросается к столу с клавиатурой. Первый раз на моей памяти он теряет самообладание подобным образом. Но вы уже знаете, что моя память несовершенна. Химик принимается тарабанить по клавиатуре, видимо, пытаясь получить доступ к программе управления, а Наташа яростно строчит что-то в своем телефоне. – Это бесполезно, Стивен, – опять заводит свою шарманку Зола. – Пользуясь моментом, хочу сказать, что всегда сожалел, что не мне удалось создать тебя. Ты всегда вдохновлял меня. Твоя честность и порядочность неизменно меня впечатляли. Тем приятнее было наблюдать, с каким рвением ты служил идеалам Гидры, хотя изначально твоей целью было противостоять нам. – И на что же я вдохновил тебя? Героически самоубиться? Не ты ли научил меня тому, что так делать ни в коем случае нельзя? – бормочет себе под нос Роджерс; его неизменное спокойствие, похоже, вернулось к нему. Я вдруг понимаю, что он нравится мне таким – собранным и ироничным. Нравится. – Героически? Вряд ли. Это как раз-таки свойственно именно тебе, Стивен. Видишь ли, я долго не понимал, что сподвигло тебя прыгнуть из того поезда в пропасть на верную смерть, пока русские, с которыми мне пришлось работать после войны, не рассказали, где нашли твоего бесценного друга... Ты выжил, конечно, но это стоило тебе памяти. Что в значительной степени облегчило мою работу, ведь твоя честная натура осталась при тебе, осталось лишь направить твою энергию и желание бороться за правое дело в нужное русло… Работать с сержантом было гораздо сложнее, он не всегда был готов сотрудничать. В любом случае, ты спрашивал о вдохновении – эта счастливая случайность сподвигла меня на создание машины для обнуления. Мне стоит немалых усилий не охнуть в ответ на это откровение. Химик же моментально отрывается от своего занятия и внимательно смотрит в камеру. – Ты никогда не рассказывал мне об этом. – Тебе только кажется, что ты во всем разобрался, но ты многого не знаешь. Впрочем, это не уже неважно. Я выполнил свое предназначение, моя смерть ничего не изменит, как и твоя. Признай, так будет лучше. Наше время давно прошло. – Это мы еще посмотрим, – цедит сквозь сжатые зубы Роджерс и принимается с двойным усердием барабанить по клавиатуре. – Вот, а ты удивлялся, почему я его не перевариваю. Он же долбаный фанатик, – комментирую я и принимаюсь прогуливаться между блоками серверов. Мне всегда лучше думается на ходу. И я думаю: неужели это конец? Мне осталось жить меньше минуты, а я буду мерить шагами заброшенный бункер под болтовню безумного ученого, который превратил меня в машину, себя – в компьютер, а самого лучшего человека, которого когда-либо носила эта земля, в хладнокровного убийцу-психопата? Так, стоп, откуда пришла эта мысль? Не имеет значения, я уже умирал до этого, я могу с этим справиться. Я замираю перед стеллажом с оружием и смотрю на диск с символом Гидры. Все они любят хранить сувениры. – Сержант Барнс, – не унимается Зола. – Нам не всегда удавалось найти общий язык, но в итоге мы славно поработали бок о бок на благо общей цели. В какой-то степени я даже рад, что вам в итоге удалось объединиться со Стивеном. Вы должны были погибнуть вместе много лет назад, что же, от судьбы не уйдешь. Это произойдет сегодня… – Да замолчи ты наконец! – неожиданно для всех и прежде всего для самого себя взрываюсь я, а после хватаю диск с полки за неимением лучшего оружия и запускаю, как фрисби, в экран с изображением лица Золы. Диск попадает прямо ему в лоб, потому что я чертовски меток, этого у меня не отнять, и, разбив экран вдребезги, застревает в корпусе монитора. Роджерс едва успевает пригнуться. Зато Зола, наконец, стихает – он даже не пытается перезагрузиться или вывести свое изображение на другой экран. Видимо, решил, что сказал уже достаточно, и теперь готовится к неминуемой гибели. – О, кажется, это мое, – говорит Роджерс и не без усилия извлекает диск из раскуроченного монитора. – Так он все это время был здесь? А я думал, его переплавили на что-нибудь. Морщась от боли, Роджерс пристраивает диск, который оказывается щитом вроде того, что я видел на постере Капитана Америки, на свою правую руку, и я испытываю небывалый приступ вины. Это ведь я сломал ему руку под действием триггера. Может, сыворотка и ускоряет восстановление ран и переломов в разы, но сама боль при этом никуда не девается. Можно научиться ее терпеть, но нельзя научиться ее не чувствовать. Это я очень хорошо знаю. – Стив… Старик прав, все бесполезно, – вмешивается Наташа. – Десять секунд. Я беспомощно оглядываюсь в поисках возможного выхода, хотя уже точно знаю, его нет – и меня душным ватным одеялом окутывает апатия. Бежать некуда, если только под землю, ах да… Я вспоминаю про решетку кабельного канала в полу и бросаюсь к ней, хватая Наташу за плечо. – За мной! – кричу я, срываю решетку и прыгаю внутрь, подминая Наташу под себя. Последнее, что я помню, прежде чем грохот взрыва оглушает меня, это вес Химика, придавливающего меня сверху. Боже, сколько же весит этот громила. А потом мир вокруг меня плавится в огне и крике.

***

В старые времена промышлявшие грабежом жители скалистых прибрежных районов в штормовую погоду зажигали ложные маяки в самых опасных для навигации бухтах. Капитаны, надеясь попасть в тихую гавань, направляли свои корабли на ложные огни. Суда разбивались о скалы, экипаж и пассажиры тонули, а жители побережья после шторма собирали добычу. Отплевываясь от земли и пыли, вдыхая раскаленный воздух, пахнущий паленой пластмассой и горячей глиной, я вспоминаю акварельный маяк на стене в комнате со светлыми обоями и крики чаек за окном. Нет никаких гарантий, что этот маяк – истинный. Но это уже неважно, я поверил ему; теперь остается идти до конца. Наташа вздыхает подо мной, и я дергаю плечом, пытаясь столкнуть с себя фыркающего Химика. Тот отбрасывает свой щит и откатывается в сторону; я отодвигаюсь в том же направлении, освобождая место Романовой – мы в самой воронке взрыва, и, похоже, спас нас именно идиотский фрисби Роджерса. Серого потолка над нами больше нет. Я смотрю на багровое небо сквозь дым, пытаясь подсчитать, сколько еще жизней у меня осталось, и невольно начинаю смеяться. Роджерс и Романова следуют моему примеру, и мы впадаем в коллективную истерику – обычное дело, когда тебе каким-то чудом удается обмануть костлявую, хоть ты не особо старался. – Группировка «Тишина»? Что это за название вообще такое? – все еще давясь смехом, спрашиваю я в никуда. – А знаешь, мне нравится… – хрипло отвечает Романова и закашливается. – Я только что слоган придумала: «Мы заставим ваших врагов замолчать навсегда…» – Ух, зловеще. Наташа, ты гений! – смеется Роджерс, и я согласно мычу. Нам стоило бы взять себя в руки и делать ноги, пока не явилась команда зачистки, – а они будут здесь с минуты на минуту, – но никто из нас, похоже, не беспокоится об этом. Мы только что прошли крещение огнем. Есть вероятность, что теперь мы очищены от наших грехов, но это не точно. – А то, – ухмыляется Романова. – И Зола не сможет обвинить меня в плагиате. Он мертв. Насовсем. – Да, и это отличная новость. В порыве солидарности я хочу пожать Наташе руку, но, все еще немного дезориентированный, вместо этого хватаюсь за ладонь Роджерса и впиваюсь в нее металлическими пальцами. Он тихонько шипит, но не отдергивает руки, и я улыбаюсь, внезапно ощущая странное тепло в груди.