Неприятные люди

– Не знала, что ты таскаешь с собой набор отверток, – с усмешкой говорит Наташа. Она оттирает перемазанное сажей лицо остатками подкладки от куртки, порванной в клочья, критически рассматривая свое отражение в пластине, которую я только что снял с плеча. По утверждению Роджерса, маячок должен находиться именно в этой части протеза. Я осторожно раздвигаю провода тонкой отверткой, но из-за неудобного угла обзора мне не удается как следует рассмотреть, спрятано ли под ними следящее устройство. – Ну, теперь за мной не бегает отряд техников, поэтому остается рассчитывать только на себя. Я действительно как-то посвятил примерно месяц своей «свободной» жизни тому, чтобы научиться самостоятельно проводить базовый ремонт и техобслуживание протеза и сократить количество визитов в офис. Терпеть не могу, когда во мне кто-то беспардонно ковыряется, как будто я сломанный телевизор, – большая часть технического персонала Гидры не отличается деликатностью. Кроме того, добраться до офиса – тот еще квест. Я стараюсь избегать людных мест и общественный транспорт, а от машины в Нью-Йорке никакого толку. Ты ставишь ее у своего дома, а потом никуда на ней не ездишь, чтобы не потерять парковочное место. Идею покупки мотоцикла также пришлось отложить до лучших времен – такой железный конь привлекал бы ко мне лишнее внимание чересчур любопытных соседей. Теперь я, конечно, сожалею об этом, ведь лучшие времена могут никогда не наступить. Может, нам и удалось выкарабкаться сейчас, но в ближайшее время на место должен явиться отряд зачистки, чтобы добить недобитых и устранить последствия. Как по мне, эти ребята довольно неповоротливы, но, не обнаружив наших останков, они поймут, что мы сбежали, и тогда по нашему следу пустят лучших ищеек Гидры. Опять же, с тех пор, как уволился Рамлоу, лучшие ищейки Гидры – это мы с Химиком. Однако и те спецы, которые стоят за нами в общем рейтинге, тоже способны дать фору федералам. Не говоря уже о том, что полиция с пожарными также могут нагрянуть в любой момент. – Теперь понятно, почему ты не вылезаешь из этих ужасных карго, – не унимается Наташа. Она вечно осуждает мой стиль в одежде, который считает слишком мрачным. Дай ей волю, и она напялит на меня гавайскую рубашку с попугаями или еще что похуже. – В них много карманов, грязь на черном не так заметна, и ты сама как-то сказала, что мой зад в этих штанах выглядит вполне себе… Твою ж мать! – я неосторожно задеваю какой-то элемент на схеме и меня не сильно, но вполне ощутимо шарахает током. – Посвети сюда, а? Роджерс услужливо подсвечивает мне фонариком своего телефона. – А ты не боишься, что тебя тоже могут вести? – спрашиваю я, кивая на устройство. Свой мобильник я уже раскрошил ботинком. Я буду по нему очень скучать. Хотя по большому счету я им пользовался только для болтовни с Наташей и получения инструкций от Пирса. Судя по всему, моим начальником теперь является Романова, так что это ее проблемы, как она будет со мной связываться. – Не боюсь, – отвечает Химик, пожав плечами. – Меня не отслеживают, в этом никогда не было нужды. Я внимательно смотрю на него, ожидая, что он как-то пояснит эту реплику, но он не углубляется в эту тему. Роджерс сосредоточенно рассматривает начинку моего плеча и вздрагивает, когда я опять случайно задеваю один из контактов на плате, вследствие чего проскакивает синяя искра. Я тихо матерюсь, отбрасываю в сторону отвертку и достаю из набора пинцет. – Больно? – обеспокоенно спрашивает Роджерс. – Тебя этот вопрос не слишком интересовал, когда ты в Гамбурге прилепил на меня электрошокер, – говорю я. На самом деле я не злопамятный, просто к слову пришлось, но Роджерс вздыхает и отводит взгляд. Я, наконец, нащупываю маячок ножками пинцета и выдергиваю его. – Романова, верни пластину, это тебе не зеркальце. Наташа корчит капризную рожицу, но послушно протягивает мне элемент внешнего корпуса, который я аккуратно возвращаю на место, после чего облегчением ныряю в свою мятую толстовку. Без нее я чувствовал себя почти голым. – Когда я сказала про твой зад в этих штанах, я была пьяна, – говорит она мстительно, и я фыркаю. Чтобы напоить Романову, нужно что-то помощнее водки, которую я храню в своей морозилке исключительно ради нее. – Ладно, и что теперь? – интересуюсь я. Мысленно я уже составил план действий, который выглядит следующим образом: дать деру в соседний штат на своих двоих, залечь на самое глубокое дно и ждать конца света. Но пока я не решаюсь это озвучить. Очевидно, у Наташи совершенно другие планы. – Согласно моим источникам, запуск «Озарения» назначен на послезавтра, – говорит она, глядя на меня, как на совершеннейшего идиота. – Не то чтобы я шибко беспокоилась о семиста тысячах незнакомцев, но ты, Стив и Брок – первые в очереди на уничтожение. Хотя начинать карьеру с массовой резни тоже не хотелось бы. Мы должны остановить проект. – Ах, да. Я как-то подзабыл. Наташа качает головой, а Химик грустно вздыхает, как будто это я – самый повернутый психопат среди нас троих. – Ну и что мы собираемся с этим делать? Как ты думаешь остановить гребаные хэлликериеры? Это чертовски хороший вопрос, и ни у кого из нас нет на него внятного ответа. Наташа с тоской смотрит вдаль, накручивая на палец рыжую прядь. На лице Химика застывает выражение глубокой печали. Я как попало причесываю железной пятерней свои спутанные волосы. Резинка где-то потерялась, кепка тоже. Зато штаны, столь презираемые Романовой, в совершенном порядке. Наконец Наташа спрашивает: – Слушай, а в твоих недавних переводах было что-нибудь про системы распознавания лиц или спутниковое наведение? Я задумчиво почесываю колючий подбородок. – Ну, недавно с китайского переводил что-то такое. А что? – Барнс! – рявкает Наташа, и я подпрыгиваю на месте. – Согласно твоему делу, у тебя IQ сто сорок восемь баллов. Почему ты такой тупой, спрашивается?! – Я… не знаю, а в чем дело? – растерянно спрашиваю я, но Наташа уже не обращает на меня никакого внимания, вновь ковыряясь в своем телефоне. – Мы тут уже неделю обсуждаем это чертово «Озарение», а тебе ничего не показалось знакомым? Я болезненно морщусь, понимая, что она чертовски права. Система распознавания лиц, помноженная на алгоритм обработки персональных данных, – идеальный инструмент в поиске и уничтожении потенциальной угрозы. И я ведь уже тонну инструкций по этой системе перевел. Блядь. – Когда я перевожу, я не думаю, – оправдываюсь я. – Я работаю пьяным. Я идиот. Нет мне прощения. Но вообще-то я не единственный тупица среди нас. Роджерс, что пытался перекупить у тех китайцев наш последний объект? Химик поднимает на меня растерянный взгляд. – О, да… Кажется, он хотел купить у них какую-то плату, как-то связанную с системой наведения… Слушай, там все было по-китайски, и я ни черта не понял. Роджерс беспомощно разводит руками. Наташа шумно вздыхает и отворачивается. – Приведите себя в порядок, мальчики. Я заказываю нам такси, – бросает она через плечо и отправляется в сторону трассы.

***

Не знаю уж, что это за такси, услугами которого решила сегодня воспользоваться Наташа, но водитель с серым меланхоличным лицом всю дорогу не раскрывает рта и внимательно смотрит на шоссе, не отвлекаясь даже на наташино декольте. Оно и к лучшему, ведь у любого нормального человека возникло бы немало вопросов к нашему помятому внешнему виду, а также к полыхающим остаткам лагеря, у погнутых ворот которого он нас подобрал. Романова занимает пассажирское сиденье впереди, а мы с Роджерсом располагаемся сзади. В ногах у Химика стоит его щит; он почти полностью покрыт слоем гари, но в самом центре краска слезла, и под логотипом Гидры начала проступать белая звезда. Видимо, тенденция экономить на всем, включая лакокрасочные работы, зародилась еще в сороковых. Через какое-то время Роджерс достает из внутреннего кармана куртки свой блокнот и принимается по памяти зарисовывать один из ангаров базы. Я как-то успел подзабыть об этой его маньяческой привычке, и мне тут же становится не по себе. – Зачем ты это рисуешь? – спрашиваю я как можно тише; мой голос звучит хрипло и слабо, и я сам его не узнаю. Роджерс долго молчит, словно не расслышал меня, его карандаш скрипит по бумаге. Но когда я уже забываю, какой был задан вопрос, он отвечает: – Я должен помнить все, что я сделал. Все жизни, которые я забрал ради высшей цели. Произнесено это вполне себе будничным тоном с едва заметным оттенком сарказма, но в то же самое время его рука, держащая карандаш, вздрагивает, и вместо четкой линии на бумаге выходит каракуля. – Мне казалось, у тебя нет таких проблем с памятью, – ляпаю я, не подумав, а потом до меня доходит. Все эти рисунки вовсе не ритуал маньяка, это акт чистого мазохизма. – Роджерс, завязывай хандрить, он даже не был человеком. – Когда-то был. – Ладно, допустим. Но он не был хорошим человеком. – Не думаю, что это важно, – качает головой Роджерс, и я прикусываю язык. Те, кто для меня были лишь целями, кого я лишал жизни по приказу кураторов легко, будто смахивая пешки с шахматной доски, а после – моментально о них забывал, для Роджерса всегда оставались людьми, чье существование он прервал. Как можно жить с таким грузом на душе? Мне сложно себе это представить; я не думаю, что у меня вообще есть душа. Меня не интересуют высшие цели, до недавних пор меня вообще мало что задевало. Роджерс похвалил меня, когда я отпустил ту переводчицу в Гамбурге, но он не понимал одной простой вещи – я сделал это вовсе не из жалости. Я руководствовался сухой логикой – ее не было в задании, поэтому я напугал ее до полусмерти так, что ей в жизни не пришло бы в голову с кем-то говорить о случившемся, и отпустил на все четыре стороны. Я привык считать Химика чудовищем, но в действительности я был куда более страшным монстром. – Послушай, гибель Золы объективно не твоя вина, – успокаиваю я его. Отчего-то мне не нравится видеть его расстроенным. – Старик сам принял решение прихлопнуть нас ракетой, ну и себя заодно. – Если бы я не полез к нему с расспросами… – Ты тут совершенно ни при чем. Его единственным предназначением было привести Гидру к мировому господству, и, оценив вероятности, он посчитал, что после запуска «Озарения» эта цель будет достигнута, и его услуги больше не понадобятся. Это логично. Я его понимаю. Я, наверное, поступил бы так же, думаю я, но не произношу вслух. Прежде я не задумывался об этом, но теперь решение Золы сделать меня первой жертвой «Озарения» кажется вполне закономерным. Чем бы я занимался после окончательной победы Гидры? От этой мысли мое сердце вдруг обвивает скользкий холод. Меня вовсе не предали. Я выполнил свою задачу и больше не был им нужен. Железными пальцами я впиваюсь в свое колено, и на секунду резкая боль отвлекает меня от невеселых размышлений. Роджерс же по-своему толкует мое молчание. Он убирает блокнот и встревоженно смотрит на меня, в полумраке салона его глаза кажутся неестественно яркими. – Ладно, ты прав, он был машиной, и мне не стоит о нем сожалеть. Но ты не такой. Растягивая губы в подобии улыбки, я поднимаю свою левую руку и несколько раз поворачиваю ладонь – Роджерс смотрит внимательно, словно завороженный ее блеском, – затем сжимаю ее в кулак. Механизмы протеза мягко урчат под корпусом. – Ты в этом уверен? – спрашиваю я Роджерса. Это задумано как шутка, чтобы разбавить угрюмую атмосферу, но он только печально покачивает головой в ответ. Я пожимаю плечами и перевожу взгляд на пейзаж за окном. Уже начинают сгущаться серые безрадостные сумерки, сонный неприветливый мир за мокрым стеклом укутан туманом и дождем. Теперь я наконец понимаю замысел Золы, и меня охватывает знакомое и такое уютное ледяное оцепенение. Моей последней миссией было погибнуть, оправдав тем самым запуск смертоносных хэлликерриеров, и это задание было утверждено еще два года назад, когда меня выпустили на свободу. Как засвеченное оружие, меня хотели бросить на месте преступления, чтобы отвлечь внимание от настоящих злодеев и их закулисных игр. Какой изящный, блядь, маневр. Я удивлен, что не Роджерс это придумал. Выходит, меня и правда списали, просто не потрудились мне об этом сообщить, опасаясь, что я стану сопротивляться. Глупо. Мне ведь действительно все равно. Я прожил слишком много жизней, и ни одна из них и гроша ломаного не стоила.

***

На разных сторонах нашей улицы припаркованы два белых фургона доставки цветов. Очевидно, в одном из них прослушивают в квартиру Роджерса, в другом стерегут меня. На Рамлоу всем пофиг, потому теперь он в национальном розыске, а значит, официально является головной болью федералов. Романова звонит в ремонтную службу и сообщает о разрыве теплотрассы. Уже через пятнадцать минут улицу перекрывают, и начинается спешная эвакуация транспорта. Фургоны трусливо смываются первыми. Чтобы зайти внутрь, мы с Наташей пользуемся ее обычным способом – пожарная лестница на фасаде здания и приоткрытое окно. Миссия – спасти мой лэптоп и вооружиться до зубов. И переодеться в чистое. Роджерс же отправляется забирать какие-то ценные вещи из своей квартиры. После грохота улицы относительная тишина моей гостиной кажется прямо-таки оглушающей, а после хаоса сегодняшнего дня мой привычный бардак кажется образцом порядка и радует ощущением надежности и неизменности. Все предметы лежат – Наташа сказала бы «валяются», но это вопрос формулировки – на своих местах, и время словно замерло здесь с тех пор, как с утра я, хорошенько заправившись кофе и подкрепившись сэндвичем, отправился в нашу маленькую экспедицию в Джерси. А для меня будто целый год прошел. – Ты же понимаешь, что это не Ситуэлл тебя подставил и даже не Зола, а сам Пирс? – шепотом спрашивает Наташа, пока я набиваю амуницией свою спортивную сумку. – Можешь прекратить очернять мое бывшее начальство, я и так уже работаю на тебя, – говорю я и бросаю в сумку парочку еще непрочитанных книг. Вряд ли у меня будет на них время, но не могу я просто так оставить их здесь. Я точно знаю, что, даже если нам удастся остановить «Озарение», я уже не вернусь в эту квартиру. – Да нет, просто я знаю, как ты к нему относишься. Я пристально смотрю на Наташу, и она, не выдержав моего взгляда, отводит глаза в сторону. Александр Пирс. Я никогда не говорил, да что уж там, я не позволял себе даже думать об этом, но в эту секунду я четко осознаю, что, если бы я вообще был способен на это, я бы, наверное, любил его. Его уверенный голос выбивал все мысли из моей головы, пристальный взгляд пронимал до костей, до дрожи, прикосновение сухой ладони обжигало мою кожу – разве не так в книгах описывают это чувство? Он был со мной строг, но никогда не был беспричинно жестоким. Он придерживался простой и понятной мне логики. Причина-следствие, проступок-наказание. Да, как и все остальные кураторы, Пирс считал меня невоодушевленным предметом, но, по крайней мере, он не был одним из тех, кто остервенело пинал машину по колесу, когда у нее сел аккумулятор. Он ведь и поощрял меня тоже. Он умел заставить меня почувствовать себя особенным. Почти человеком. Как все-таки здорово, что я не способен на настоящие чувства. Иначе сложно представить, как мне было бы больно от того, что в итоге Пирс безжалостно бросил меня под поезд, как только я стал больше не нужен. Закончив с оружием, я вручаю свой лэптоп Наташе и направляюсь к холодильнику. Наташа осуждающе смотрит на меня, когда я достаю из морозилки упаковку мороженого. – Итальянский лимонный сорбет. И мне плевать, что ты думаешь по этому поводу, – говорю я, бросая свою добычу в сумку с пушками. – Я все прекрасно понимаю, Джеймс. Я ведь тоже когда-то была по уши влюблена в своего учителя, – говорит Наташа и добавляет с невеселой ухмылкой: – Все дело в разнице в возрасте, да? – Нет, Наташа. И технически я старше него, – сухо отвечаю я, и что-то внутри меня в этот момент разбивается вдребезги. От того, что ни хренашеньки Наташа не понимает. И никто, наверное, не смог бы. Может быть, Зола, но его больше нет, и вряд ли я стал бы с ним это обсуждать. Меня много раз разбирали и собирали по новой – сам Зола, и те, кто принял эстафету после него, – и что-то важное потерялось в процессе. Мне кажется, что я могу мысленно найти у себя шов, аналогичный тому, что я нащупал у Роджерса на затылке – на теплой коже под мягкими волосами, длинный и выпуклый. Там, где раньше было что-то большое, объемное, а теперь нет ничего. Моя человечность. Мое умение радоваться. Моя способность любить. Я подхожу к окну и наблюдаю за тем, как на другой стороне улицы за беспечно приоткрытыми изумрудными шторами Химик возится со своими вещами в полумраке своей квартиры. Он по-своему ебанутый, напрочь, навзничь, наглухо; но у него есть то, чего нету у меня. Он другой, думаю я, он настоящий. Долгое время он жил и убивал ради какой-то эфемерной идеи, а для этого необходим тот самый огонь внутри, которого недоставало мне. Теперь идея рассыпалась в прах, но он уже нашел для себя какой-то новый смысл и новое направление, в то время как я понимаю, что моя миссия окончена, мне некуда больше идти и по большому счету незачем существовать. Внезапно я совершенно четко осознаю то, что игнорировал в течение двух лет: я смертельно устал. – Когда-нибудь я тебя все-таки напою и вытащу на откровенный разговор, – вздыхает Наташа. – Пойдем уже отсюда. – В мире нет столько алкоголя, – отвечаю я и внезапно кое-что вспоминаю. А именно – Роллинса, сидящего на полу, облокотившегося спиной на диван в квартире Рамлоу, пьяно разглагольствующего о дружбе и предательстве. А потом случилось озарение – он взбрыкнул, сказал, что это уже слишком... – Брок знал про «Озарение» и ничего тебе не сказал, – говорю я. – Он ведь уволился из Гидры, когда узнал про проект. Все еще думаешь, что надо ему помогать? – Вряд ли он знал какие-то важные подробности, иначе его бы сразу убрали, – отвечает Наташа, нахмурив лоб. – Не стали бы тянуть с этим два года. – Поверить не могу, что ты защищаешь его, – усмехаюсь я и внезапно меня осеняет. – Романова, он что, нравится тебе?! В первый раз в жизни я вижу, что Наташа краснеет и заминается с ответом. – Ну, смотря что значит нравится… – Все дело в разнице в возрасте, да? Седина в волосах, мудрый взгляд… – Ой, да заткнись ты, – фыркает Наташа. – Все дело в широких плечах и крепкой заднице. Пойдем уже отсюда. – Не такие широкие у него плечи... Я обвожу прощальным взглядом гостиную и еще раз смотрю в окно. В своей квартире Роджерс подхватывает чемодан и тоже направляется к выходу. – Ну, ты идешь? – спрашивает Наташа и берется за ручку двери. – Стой, – говорю я, глядя на аккуратную стопку книг на своем захламленном журнальном столике. Одну из них Пирс смахнул на пол неделю назад и не потрудился положить на место. И я, будучи собой, не сделал этого тоже и несколько дней об нее спотыкался. А теперь она как ни в чем не бывало лежит на вершине стопки. В хаосе есть свои преимущества, если это знакомый хаос. – Что-то не так. Отойди от двери. Наташа непонимающе таращится на меня, но повинуется. – Не думал, что когда-нибудь скажу это, но давай-ка выйдем как пришли, через окно. Я думаю, что дверь заминирована. – Иногда ты пугаешь меня, Барнс. – Только иногда? – я смотрю на Романову, вздернув бровь. – Я поработаю над своим поведением. Наташа тихо смеется и берет меня за руку, и вместе мы направляемся к окну. Я думаю: ладно, может я и утратил свое предназначение, но у меня, по крайней мере, есть друг. Потенциально даже два. А смысл жизни я изобрету попозже. И в эту секунду с улицы раздается оглушительный взрыв, и здание содрогается, как при землетрясении. Бля. Это первая мысль, которая тут же приходит мне в голову. Потом приходит вторая, не менее краткая. Роджерс.