Неприятные люди

– Все в порядке, это, должно быть, Брок, – небрежно бросает Наташа, когда я подбегаю к окну и осторожно выглядываю наружу. В доме на другой стороне из своего окна на меня, разинув рот, таращится Роджерс, и мне тут же становится до жути интересно, выгляжу ли я сейчас настолько же тупо. И хоть мне не хочется это признавать, но как только я вижу его целым и невредимым, у меня будто камень падает с плеч. Внизу на дороге полыхает одна из машин ремонтной службы, мокрый асфальт усеян осколками стекла и покореженными кусками металла. В мелкой луже лежит оторванная человеческая кисть. Внезапно у меня начинает зверски чесаться левая ладонь, и я аккуратно поглаживаю ее прохладную поверхность пальцами правой руки, но это совершенно не помогает унять разыгравшийся зуд. – Это Рамлоу? Какого хрена? – Ну да, он обещал подать знак, если заметит слежку, – отвечает Романова и проверяет свой телефон. – Сваливаем. Тачка в паре кварталов отсюда. – А просто смску отправить он не мог? – ворчу я, хотя прекрасно понимаю, что взорвать к херам всю улицу очень даже похоже на Рамлоу. К тому же, если за нами действительно кто-то следит, то взрыв все-таки послужит хорошим отвлекающим маневром: во всем этом хаосе мы сможем незаметно улизнуть. Я выбираюсь на пожарную лестницу, и Наташа следует за мной. – Что, испугался за Роджерса? – спрашивает она, когда я подхватываю ее с последнего пролета и спускаю на улицу. Она легкая, как перышко. – За случайных прохожих, – отвечаю я нейтрально, и Наташа понимающе ухмыляется в ответ. – И давно ты с Рамлоу работаешь? – Блин, только обещай, что не убьешь меня… – тихо бормочет она, и до меня начинает понемногу доходить. Я неуверенно киваю. – Я приглядывалась к нему с тех пор, как он ушел из Гидры. А несколько месяцев назад мы пересеклись на одном задании, и я предложила ему непыльную работенку в качестве проверки. – Наташа, – предостерегающим тоном говорю я, и она замолкает. Романова виснет у меня на локте, и какое-то время мы молча идем по улице, периодически обмениваясь короткими взглядами, но ничего не говоря друг другу. Для прохожих мы, наверное, выглядим как влюбленная пара. Я же размышляю о том, что зря не свернул ей шею еще тогда, два года назад. Насколько проще была бы моя жизнь. Короче, быть может, но однозначно проще. – Ты наняла его пасти меня, – говорю я, когда мы наконец сворачиваем в пустынный переулок. – Не пасти, а охранять, – со вздохом возражает Наташа, и я очень хочу разозлиться, испытать настоящую ярость и, может быть, даже сломать что-нибудь. Но, по правде говоря, злость – совершенно непродуктивная эмоция, от которой меня заставили отказаться довольно давно. – Решила, что ему не привыкать, он ведь и так двадцать лет за мной бегал с дубинкой? – нейтральным тоном спрашиваю я. Романова смотрит на меня отчаянными глазами маленькой балерины, и тогда я наконец вспоминаю, какими теплыми были ее тонкие пальцы и как сильно мне в то время хотелось тепла. С тех пор ее гладкое фарфоровое личико ничуть не изменилось. С колечком в носу, огненными волосами, заплетенными в две тонкие косички, и в мешковатой толстовке с надписью «Brooklyn», позаимствованной из моего гардероба, она выглядит совсем юной. Наверное, и тут не обошлось без экспериментов с сыворотками. Я вспоминаю и в тот же момент обещаю себе – я никогда ей об этом не расскажу, такой будет моя месть. Только вот непонятно кому. – Джеймс… Все не так, – Наташа останавливается, осторожно притягивает меня к себе за плечи и заглядывает в глаза. Я бы отвернулся, но не нахожу в себе сил. – Семьдесят лет они контролировали каждый твой шаг, каждый вдох. Когда они отпустили тебя, я поняла, что это неспроста. Теперь-то мы знаем, в чем дело, но тогда… Я наняла Рамлоу, потому что он знает тебя и знает Гидру. Я не могла рисковать твоей жизнью. – Ну да, за ценным имуществом нужно приглядывать, – я горько усмехаюсь, вновь чувствуя себя уставшим и бесполезным. – Мне не нужна нянька, Наташа, тем более такая, как Рамлоу. – Прости меня. Прости, что не сказала про Брока. И про Роджерса, – говорит Наташа шепотом. – Я только оберегала тебя. Простишь? – Хоть кто-то в этом гребаном мире говорит мне правду? – беспомощно спрашиваю я, и лицо Наташи вдруг становится необычайно серьезным. – Роджерс. Ты можешь не доверять мне, но ему верь. Честно признаться, такой ответ я ожидаю услышать меньше всего. – А он знал про Рамлоу? Романова на секунду задумывается. Я сразу же расцениваю это как положительный ответ и раздраженно фыркаю. – Так. Не удивлюсь, если это была его идея, – говорю я. – Моргни, если я прав. Наташа ненадолго зажмуривается, и я испускаю раздосадованный стон. – Брок не знал про Роджерса, если тебе от этого будет легче. Он сейчас, наверное, немного в шоке, – утешает меня она. Мне не легче, конечно, но я справлюсь. – Я понимаю твою неприязнь к Рамлоу, но он не так уж плох, если его правильно замотивировать. – Да уж… Роллинса ты тоже завербовала? – спрашиваю я напоследок. – Нет, хотя Брок и пытался уговорить его много раз. Но придурку, похоже, слишком нравится в Гидре, – Наташа пожимает плечами. – Да и хрен с ним. Друзья? – У тебя странные представления о дружбе, – отвечаю я. – Я не стеклянный, Романова. Я не сломаюсь, если ты хоть раз в жизни скажешь мне правду. – Это не так просто, как кажется, – грустно улыбается Наташа. – Я вспомнил тебя, – говорю я в ту же секунду. – Только что. Я был зол из-за Рамлоу и решил не говорить. А теперь говорю, чтобы доказать свою точку зрения. Вот видишь, это просто. Наташа смеется, а потом протягивает мне руку с оттопыренным мизинцем. Как и в прошлый раз, я повторяю загадочный ритуал, и она благодарно шепчет: – Спасибо. Потом она снова берет меня под локоть и тянет за угол, где у обочины прямо под знаком «Остановка запрещена» припаркован невзрачный седан. Наташа тут же прыгает на пассажирское сиденье спереди, а я забрасываю сумку в гостеприимно открытый багажник, где уже лежат аккуратный чемодан и потертая спортивная сумка, аналогичная моей, и плюхаюсь назад. Там меня встречает приветливой улыбкой Химик, и я хмуро киваю ему в ответ. – Зимний! Сколько лет, сколько… зим! – бодро приветствует меня Рамлоу с водительского сиденья. Его глаза хищно блестят в зеркале заднего вида. – И недели не прошло, Рамлоу. Я еще не успел по тебе соскучиться, – отвечаю я ворчливо. – Как ты вообще так быстро оказался в Штатах? – Одна симпатичная леди подбросила, – произносит Рамлоу невыносимо довольным тоном. Думаю, если я сосредоточусь, то смогу пробить протезом спинку водительского кресла и вырвать его сердце одним эффектным ударом. – Я взяла один из джетов Щ.И.Т.а, – поясняет Наташа. – Решила, что Рамлоу будет куда полезней нам здесь, чем где-то посреди Атлантики. – Гидра никогда не позволяет гонять джеты по своим личным делам, – замечает Роджерс. – Даже если для работы нужно взять, все равно столько запросов в разные департаменты придется написать, что проще пешком дойти. – Точняк, – соглашается Рамлоу. – Именно поэтому я там больше не работаю. Ну, и вся эта хрень с мировым господством тоже немного достала. – Ты зачем ремонтников взорвал? – неожиданно строго спрашивает его Роджерс. – Это были ребята из отдела Ситуэлла, – мрачно отвечает Рамлоу, и ни у кого не находится возражений на этот счет. Когда минута молчания в память о тех, чей босс отправил отряд Рамлоу на верную смерть, истекает, Брок заводит автомобиль. – Ну что, раз все в сборе, куда мы теперь? – Ко мне, – командует Наташа. – А поконкретней можно? – Сайпресс Хиллс. Брок кивает, трогается с места и включает радио, настроенное на новостной канал. Взволнованный диктор рассказывает о взрыве в Бруклине и предшествующем ему анонимном звонке об аварии в теплосети. Наташа хмыкает, и они с Рамлоу обмениваются многозначительными взглядами. Насупившись, я складываю руки на груди и предаюсь своему любимому занятию в дороге – бездумно пялюсь в окно на проплывающий мимо городской пейзаж: цветные вывески, стеклянные витрины и разношерстную нью-йоркскую толпу. Через какое-то время Роджерс осторожно трогает меня за плечо, и я перевожу взгляд на него, вопросительно задрав бровь. – Баки, мне очень нужно, чтобы ты сейчас закрыл уши и просто смотрел на меня, хорошо? – говорит он, взволнованно глядя мне в глаза, и меня охватывает смутная тревога. – Чего? – переспрашиваю я, но краем уха уже слышу, что по радио снова докладывают о террористе Броке Рамлоу, бывшей шпионке из России Наташе Романовой, при этом уже упоминают группировку «Тишина», мелькает и мое имя. Про Роджерса, впрочем, пока ни слова. – Твою ж мать! Я плотно прижимаю ладони к ушам, и все звуки – треп радио, гул улицы, возмущенные восклицания Наташи – превращаются в шум волн на пляже Кони Айленда. Я смотрю на него, в его глазах – беспокойное синее море, а на обветренной щеке пляшет солнечный зайчик. Я роюсь в горячем песке босыми ногами, и мне хорошо как никогда. Он говорит что-то, но я опять его не слышу. Я достаю из кармана мятую пачку сигарет, из-за ветра мне долго не удается закурить, спичка все время гаснет. Зажав сигарету в зубах, я горблю плечи и складываю ладони домиком, пряча в них спичку, но этого мало, огонек снова гаснет, и я тихо матерюсь. Тогда он встает прямо передо мной и заслоняет собой от ветра, что просто смешно, он ведь такой тонкий; он накрывает мои руки своими ладонями, я чиркаю спичкой и прикуриваю… Химик кладет мне руку на плечо, и я вздрагиваю от прикосновения, моментально выпадая из транса. – Все в порядке, они уже закончили, – говорит он, и я массирую пальцами виски, пытаясь уговорить головную боль уйти по-хорошему. – Я курил раньше? – спрашиваю я с отвращением. Роджерс опускает руку и отодвигается от меня, явно чем-то расстроенный. Он ничего не отвечает. – Мне вот интересно, на кого из нас он бы набросился первым? – мрачно комментирует Рамлоу, игнорируя тот факт, что теперь я отлично могу его слышать. – Разумеется на того, кто меня больше всех бесит. То есть на тебя, – угрюмо отвечаю я. – Ну вот как мне теперь с этим жить? Купить беруши? Избегать радио до конца своих дней? Истребить всех дикторов и журналистов? Химик устало трет ладонями свои щеки. – Ну, большинство триггеров снимается обнулением, – говорит он будничным тоном, старательно избегая моего взгляда. – Так что, наверное, лучшим вариантом будет потратиться на беруши. – Что значит большинство? – уточняю я. Нельзя упускать такие важные детали. – Мы не знаем, что в тебя заложили русские, – со вздохом говорит Роджерс, и я согласно киваю. Я тоже не знаю. – Так, народ, похоже, на джетах Щ.И.Т.а я больше не летаю, – угрюмо заявляет Романова, как всегда ковыряющаяся в своем телефоне. – Я снова в международном розыске, и они моментально открестились от меня. Ты только взгляни на это! Наташа разворачивается и протягивает мне свой телефон с открытым приложением почты. – «С сожалением вынуждены сообщить, что...», – вслух зачитываю я, чувствуя, как у меня краснеют уши. – Блин, Наташа, они тебя уволили! – Скажи спасибо, что не сдали властям, – замечает Роджерс. – Сделать вид, что они ни при чем, а ты на них никогда не работала – очень в стиле Щ.И.Т.а. – Похоже, в Гидре вернулись к изначальному плану. Сделают из нас врагов народа и первыми расстреляют, – говорю я. – Ну что ж. Во всем этом есть очевидный плюс. – Да ты у нас оптимист! – невесело ухмыляется Рамлоу. – И какой же? – Никто не будет пытаться убить нас до запуска «Озарения».

***

На всякий случай мы оставляем машину на улице неподалеку от станции метро и несколько кварталов проходим пешком. Наташа с Броком уходят чуть вперед, а мы с Химиком молча следуем за ними. В сумерках вид миниатюрных домиков-коробочек с их малюсенькими газончиками наводит смертную тоску. Роджерс то и дело задевает меня чемоданом, но у меня нет ни сил, ни желания возмущаться по этому поводу. В итоге Романова останавливается у узкого двухэтажного домика, на двери которого висит дешевый пластмассовый рождественский венок, придавая невзрачному домику еще более печальный и заброшенный вид. Наташа отпирает дверь, и мы буквально вваливаемся внутрь, бросая сумки на пол у входа. Химик бережно ставит свой чемодан у стены. – Чувствуйте себя как дома, – говорит Наташа. – Но ничего не трогайте. В небольшой гостиной, как ни странно, оказывается довольно чисто и уютно. Брок тут же падает на диван, занимая его целиком своей тушей, и включает телевизор. – Только не новости, – предупреждаю я. Он кивает и врубает какой-то фильм. Роджерс с Наташей, тихо переговариваясь, тут же отправляются на кухню, а я от нечего делать принимаюсь неспешно прохаживаться вдоль стен, разглядывая хаотично развешанные на них фотографии в самых разнообразных рамочках. Поначалу мне кажется, что все эти фото никак не связаны между собой – на снимках изображены совершенно разные люди разных возрастов, не очень-то похожие друг на друга. Но потом на одном из слегка размытых цветных фото – фокус выставлен неверно – я вижу маленькую девочку в платке с не по возрасту серьезным взглядом и сразу же узнаю в ней Наташу. Из-под пестрой ткани платка выбивается рыжая прядь. В руках у нее какая-то абсолютно нелепая плюшевая игрушка – что-то среднее между медведем и собакой. Наверное, я опять зависаю, потому что прихожу я в себя, только когда ко мне подходит Роджерс и что-то говорит. Я долго растерянно смотрю на него, не понимая, что он только что сказал, и он повторяет: – Наташа разогрела ужин. Ты голоден? Я отрицательно качаю головой, но мой желудок со мной не соглашается и предательски урчит. Тогда Роджерс тихо спрашивает: – Тебя что-то тревожит? Тогда я оглядываюсь через плечо, но Брока на диване уже нет, хотя телевизор все еще работает. Я раздумываю секунду, зная, что Химик, скорее всего, опять расстроится, но в итоге все-таки решаюсь и говорю: – Я помню тебя. Частично, урывками, но помню, – как я и ожидал, Роджерс хмурится при этих словах и устремляет взгляд в пол. – Ты был тощим и мелким, потом Капитаном, потом белым халатом. Верно? Роджерс виновато кивает, он выглядит точь-в-точь как побитый щенок, но я безжалостно продолжаю: – Чего-то не хватает. Все эти воспоминания, они как чужие письма. Как будто я не должен их читать. Понимаешь, о чем я? – Да, – вяло соглашается Роджерс. – Наверное. – Джентльмены, за стол! – зовет Наташа, и Химик тут же вскидывает голову, на лице – ни следа былой печали. Он ободряюще улыбается и треплет меня по плечу. – Пойдем есть. Обычно я ворочу нос от русской кухни, но сегодня уплетаю наташин борщ за обе щеки. Я не один такой, Рамлоу и Роджерс тоже поглощают свои порции так сосредоточенно и интенсивно, будто это самая важная миссия в их жизни, а после Роджерс даже просит добавки. Когда с едой покончено, Наташа командует: – Барнс, тащи свой комп! Я послушно иду в гостиную за своим лэптопом, который ставлю перед Наташей на кухонный стол, уже свободный от тарелок. Я ввожу пароль и открываю папку с последними переводами. – Наслаждайся. А что ты, кстати, хочешь здесь найти? – Слабые места ПО и железа хэлликерриеров. Я рассчитывала на помощь Щ.И.Т.а, но теперь, даже если я заявлюсь к начальству со всеми доказательствами, мне никто не поверит. Я же состою в преступной группировке вместе с тремя сотрудниками Гидры. – Бывшими сотрудниками, – уточняю я. – Название «Озарение» нигде не встречается, так что придется перечитывать все. Нужна помощь? Наташа молча качает головой, открывает документы и погружается в чтение. Через какое-то время Брок пододвигает свой стул к ней поближе и также впивается взглядом в экран. Из солидарности, я полагаю. Вряд ли он хоть что-то в этом понимает. Я возвращаюсь в гостиную и буквально падаю на диван. Прикрыв глаза, я вполуха слушаю бормотание телевизора, постепенно расслабляясь и превращаясь в неподвижное ничто без мыслей и каких-либо желаний, пока не чувствую, как кто-то опускается рядом со мной на подушки дивана. Даже с закрытыми глазами я сразу понимаю, кто. Я уже запомнил его запах, звук его дыхания, тепло, исходящее от его тела. Я лениво поворачиваю голову в его сторону – на его губах дрожит улыбка, но она не отражается в его взгляде. Роджерс протягивает мне стакан с водой и небольшую белую таблетку. Это очень похоже на фрагмент из моих ночных кошмаров с участием белых халатов – они тоже любили играть в игру «хороший доктор/плохой доктор», – и я корчу недовольную гримасу. – Что это? – Обезболивающее. Очень сильное. Я его сам разработал несколько лет назад, для экстренных случаев. На себе проверял. Возможные побочные эффекты: онемение конечностей, шум в ушах, головокружение, мышечные спазмы, нервный тик, ухудшение зрения, бессонница, тошнота, диарея, при длительном применении – потеря веса, в редких случаях крапивница и выпадение волос. Его действия хватит минут на пятнадцать, но мне так и не удалось придумать ничего лучше. Наш метаболизм… – Ну и зачем мне пить эту дрянь, Роджерс? – перебиваю я, слегка напуганный подробностями. – Я в порядке. – Выпей, – настаивает Химик. – Я заметил, что тебя мучают головные боли, связанные с неприятными воспоминаниями. – С любыми воспоминаниями, – поправляю я; как будто у меня когда-то были приятные. В итоге я неохотно повинуюсь, заглатываю таблетку и запиваю ее заботливо предложенной водой. Терять мне все равно уже нечего. Кроме своих волос. Когда я возвращаю Химику стакан, он кладет мне на колени большой белый конверт. – А это что? – спрашиваю я раздраженно. – Чужие письма.

***

Он сказал, что это далеко не все. Архивы, которые достались ему от Пегги Картер, он разделил на части и спрятал в разных местах. На тот случай, если Гидра или кто-либо еще все-таки отыщет их, то они хотя бы не уничтожат все разом. Передо мной то, что он хранил в своей бруклинской квартире из «сентиментальных соображений», так он сказал. Честно говоря, количество выданного мне материала не слишком впечатляет – всего лишь несколько черно-белых фотографий и пара писем. Снимки выцвели, как и чернила на пожелтевшей от времени бумаге. Слегка онемевшими – побочный эффект, не иначе – пальцами максимально аккуратно разворачиваю их, избегая пользоваться протезом, как будто от прикосновения металла бумага рассыплется в прах. На одной из фотокарточек – улыбающийся сержант Барнс, снимок датирован 1943 годом. На другой – небольшой отряд весьма потрепанных войной людей, и сержант среди них, одетый совершенно не по форме, исхудавший и взлохмаченный, с винтовкой наперевес. Он уже не улыбается, в глазах его ледяной ужас, на щеке – ссадина. Даты нет. Первое письмо начинается со слов «Привет, Стив!» и заканчивается на «Береги себя, придурок!», а в середине находится описание фронтовой рутины, тщательно вымаранное в нескольких местах черными чернилами цензуры. Почерк угловатый и неровный, наклон и размер букв постоянно меняется, а расстояние между ними порой отсутствует, как будто писавший это письмо человек старался максимально использовать пространство листа, без полей и отступов сверху донизу заполнив его своими кривыми каракулями. Я абсолютно напрасно пытаюсь достучаться до своей памяти. Моя голова заполнена густым туманом. У меня нет ровным счетом никаких воспоминаний о том, как я писал это письмо. В нем нет ничего удивительного и интересного, упомянутые имена и эпизоды мне ни о чем не говорят. Однако между дурашливых «вот решил черкануть пару строк» и «самое худшее, что может случиться, это когда тебе приспичит отлить в три утра» таится что-то более глубокое, живое, волнующее. Теперь наконец я могу отдаленно, сквозь время, как сквозь плотную ткань, почувствовать это. То, что не сказано прямо, а тщательно скрыто за описанием сотней ненужных деталей быта: трепет молодого сердца, его радость и тоску. Химик сказал, что мы были друзьями до Гидры. Не знаю, в курсе ли он, но, согласно моим спутанным воспоминаниям и пожелтевшему листу бумаги, для сержанта Барнса, погибшего в 1945 году, Стив Роджерс явно был чем-то большим, чем просто другом. Второе письмо написано тем же почерком. Оно имеет более позднюю дату, зацензурено чуть менее, чем полностью, столь же бессодержательно и в то же время наполнено невысказанными чувствами. Оно вдвое короче, чем первое, и в нем уже нет шуток и забавных историй. К письму гнутой скрепкой прикреплен лист более плотной бумаги, такой же старой и желтой. На нем – беглый карандашный набросок, явно сделанный с того черно-белого фото сержанта. Только на нем он, я, изображен без фуражки, слегка вьющиеся волосы словно растрепаны ветром, и каким-то образом рисунок выглядит куда живее, чем фотография: он будто светится. Лист подписан уже другим почерком – буквы узкие, резкие, связанные. Надпись гласит: «Все будет хорошо». На этом действие таблетки заканчивается, и тупое онемение в пальцах проходит, но боли нет, вообще ничего нет, только в глазах мутно и щиплет, как после десяти часов напряженной работы за компьютером. Я хочу спросить у Роджерса, должно ли так быть, что за странный побочный эффект его чудо-колес, но не могу издать ни звука. Я знаю, что с этим делать: сосредоточившись на своем дыхании, я несколько раз моргаю, и мутность зрения через какое-то время проходит. – Дай мне ручку и лист бумаги, – прошу я Химика. Все это время он тихо и пугающе неподвижно сидит рядом. Он с готовностью протягивает мне свой скетчбук с карандашом, который я пролистываю до первой же чистой страницы. Размяв пальцы, я беру в руки карандаш, и, выудив из сознания первую попавшуюся мысль, медленно пишу: «Какого хрена сейчас происходит? Что я вообще делаю?» Рука сперва не слушается меня: нажим выходит слишком сильный, буквы то расползаются, то жмутся друг к другу, но я продолжаю, потому что знаю – совершенство приходит с практикой, а как раз практики у меня давно не было. Я заполняю всю страницу этими двумя вопросами, и под конец у меня начинает получаться почти без усилий. Аккуратно положив на соседнюю страницу письмо сержанта, я сравниваю написание букв. Моя писанина куда более кривая и слабая, но очертания букв, несомненно, схожи. Та же пузатая «о», та же хромая «k», грустно покосившееся распятие «t». Не знаю, что я пытаюсь сам себе доказать. Может, я просто боюсь взглянуть правде в глаза: я не всегда был таким, как сейчас. Когда-то я действительно был живым и настоящим. Я умел любить и писать скучные письма. Я пролистываю страницы скетчбука назад, бегло просматривая наброски городских пейзажей, случайных людей в разных позах и даже мой быстрый портрет, нарисованный Химиком в Праге. Один из рисунков с фасадом какого-то здания, похожего на госпиталь, подписан резким почерком: «Ты окончательно спятил!» Я захлопываю скетчбук и возвращаю его Роджерсу, который с интересом наблюдает за моими экспериментами. – Ладно, – говорю я. – Ты мог мне это не показывать. Я же сказал, я помню тебя. Разве этого недостаточно? Мой голос звучит непривычно нервно, и, прижав ладони к горящим щекам, я с удивлением обнаруживаю на них следы влаги. – Еще таблетку? – вкрадчиво предлагает Химик, и я мотаю головой. – Нет уж, обойдусь. – Хорошо, – говорит он тогда, и по его бледному лицу я вижу, что все совсем не хорошо. – Я, наверное, мог бы оставить все, как есть. Только рано или поздно ты все равно поймешь, и тогда ты меня возненавидишь. Поэтому лучше я все расскажу тебе сам, сейчас. Так будет честно.