Неприятные люди

Я хочу сказать ему что-то в духе: «Приятель, ненависть – это сильная эмоция, такие не входят в мой функционал с пятидесятых. Их отключили за ненадобностью», но подозреваю, что вряд ли это прозвучит так же забавно, как в моей голове, если я скажу это вслух. Я не уверен, что хочу услышать его историю. Положа руку на сердце, я устал от экскурсов в минувшие дни, потому что толку от них мало, если ты не чувствуешь, что эти воспоминания тебе принадлежат. Прошлое не вернуть, так почему же Химик так на нем зациклен? Этого я тоже не говорю. Я внимательно смотрю на него так, как меня учила Наташа, но он не боится моего взгляда. Наверное, он к нему привык. На кухне щелкает чайник, и через какое-то время появляется Наташа с двумя кружками. Одну она вручает Химику, другую мне. Я благодарю ее и спрашиваю, удалось ли ей что-нибудь отыскать, она отрицательно качает головой и тихо исчезает, практически растворившись в воздухе. – Знаешь, в середине пятидесятых со мной связалась одна женщина, – наконец начинает Химик, как мне кажется, совсем не с того места, но я не возражаю. В конце концов, ему виднее, это его история. – Она сказала, что знает меня. Умоляла дать ей возможность все объяснить. Думаю, ей стоило немалых усилий отыскать меня – когда я не был погружен в криосон, они перевозили меня с одной базы Гидры на другую. Ко мне была приставлена круглосуточная охрана, и они ни на минуту не оставляли меня одного, разве что в уборной. Я невесело усмехаюсь, потому что, насколько я помню, на базе даже в уборной я не был один. Впрочем, и это, как выяснилось, далеко не последний рубеж приватности, но о таких вещах не болтают за чашкой чая, и я предпочитаю промолчать. Роджерс качает головой. – Нет, Баки, я не пытаюсь сравнивать. Меня оберегали, как национальное достояние. То, что произошло с тобой… – Химик принимается яростно кусать свои губы, подбирая слова и явно не находя их. Он крутит в руках свою кружку, не решаясь отпить из нее – Наташа, как обычно, перестаралась и принесла нам крутой кипяток. Со мной произошла Гидра, как и с ним, и даже в каком-то смысле с Рамлоу, а скоро она случится со всем миром. Это факт, с которым трудно что-либо поделать, кроме того, чтобы просто принять и попытаться минимизировать последствия. Поэтому я пожимаю плечами и говорю: – Продолжай. – Та женщина… Меня предупреждали, что моим уязвимым состоянием кто-нибудь обязательно попробует воспользоваться. Я посмеялся над ней и выставил ее вон, потому что знал, что если ее поймают – ее судьбе не позавидуешь, а я не желал ей зла. Но она не понимала одной вещи. Гидра не удерживала меня силой. Он ставит свою кружку на журнальный столик перед нами и принимается разминать свои руки, хрустя костяшками пальцев. Внезапно мне хочется переломать ему эти самые пальцы по одному, чтобы он прекратил это делать. Самоконтроль – наше все, поэтому я, конечно же, не воплощаю эту идею в жизнь. Что не мешает мне посвятить некоторое время ее тщательному обдумыванию. – Когда я очнулся после… господи, я ведь даже не знал, после чего. Я просто проснулся и начал существовать. Мне пришлось учиться всему: ходить, говорить, есть, быть человеком. Я не помнил своего имени. Все, что я знал – это то, что мне сказали они. А они сказали мне следующее: Гидра создала меня, чтобы я сделал этот мир лучше. Видишь ли, когда тебе вручают оружие и говорят: «Если ты пойдешь и убьешь тех плохих парней, сотни невинных людей не пострадают», то не приходится думать. Они сделали все, чтобы мне поначалу вообще не приходилось включать голову. Я не буду пересказывать тебе весь мой двадцатый век в подробностях. Скажем так, я был довольно плох поначалу. – Наташа сказала, что ты просто убивал всех без разбору, – говорю я. Глядя на Химика, я бы никогда не подумал, что у этого парня могут быть проблемы с самоконтролем. Его волосы идеально уложены, брюки выглажены, а ботинки начищены до блеска; он никогда не повышает голос и даже почти не ругается матом. Это на моей толстовке отпечаталась глубокая полоса от сушилки, а правая штанина полинявших черных джинс протерлась и порвалась на коленке. Но при этом, имея сотни идей о том, как я мог бы отправить на тот свет всех в этом доме без шума и пыли, я прекрасно держу себя в руках. Химик качает головой. – Это не совсем так. Наверное, дело было в том, что я все время злился. Как постоянный гул на заднем плане, необъяснимая ярость сидела во мне, я давил ее, как мог, но она вырывалась наружу, стоило мне ввязаться в рукопашную. Имея на руках идеально разработанную и продуманную до мелочей стратегию операции, после каждой миссии я находил себя посреди поля, усеянного трупами. Ты знал, что бригады зачистки в Гидре изначально ввели, чтобы прибираться за мной? А сколько бойцов Гидры я случайно положил во время тренировок? Хорош борец за справедливость... – Господи, Роджерс, – выдыхаю я. Я вспоминаю, как мы сцепились в том магазинчике в Гамбурге. Я обещал себе: однажды я убью его. Большую часть нашей стычки я был на автопилоте, но то, как он таскал меня за волосы, я точно не забуду никогда. И то, как он приложил меня по дороге в Джерси, пытаясь остановить действие триггера. Он охотно пускал свои тяжелые кулаки в дело и дрался довольно грязно, хотя у меня и сложилось общее впечатление, что не в полную силу. К тому же, ему недоставало техники и знаний. Но не будь я натасканным на убийство киборгом с металлической рукой, я давно был бы мертв. – Я знаю… – лицо Роджерса становится одного цвета с наташиным борщом, и он застенчиво опускает взгляд. – Я всегда был рад поработать над собой и стать лучше. Быстрее, эффективнее, послушнее, хладнокровнее, расчетливей. Но я так и не смог справиться со своей яростью. В какой-то момент я сам предложил отправить меня в криозаморозку до лучших времен. Наверное, мне стоило там и остаться… Но в семидесятых все изменилось. Надо сказать, к тому времени мой энтузиазм окончательно сдулся и даже злость немного отпустила. – Да, у крио определенно есть легкий охлаждающий эффект, – соглашаюсь я, и Роджерс страдальчески возводит глаза к потолку. – Даже моя вера в светлое будущее не выдержала веса такого количества трупов. Идеология тоже приелась. Я начал задавать вопросы и получил ответы, которые мне не понравились, но к тому моменту я уже стал тем… кем стал. – Маньяком-отравителем? – уточняю я. – Я не получаю удовольствия от своей работы, если ты об этом. Просто в какой-то момент я осознал, что борьба добра со злом – миф. На деле, это, скорее, тесный конфликт организованного зла с хаотичным, и я предпочитаю сторону порядка. Роджерс останавливается, трет ладонями лицо и горестно вздыхает. – У меня никогда не было другой жизни, кроме той, что мне дала Гидра. Зола многому меня научил, в конце концов, он был очень практичным человеком и нашел мне применение. В каком-то смысле он был мне как отец. Я научился держать свою ярость в себе и больше не прикасался к оружию. Все устаканилось, и я вроде как нашел свое место, хотя мне всегда не давала покоя мысль о том, что я просто неудавшийся эксперимент. А потом я узнал, что я не был единственным в своем роде. Был кто-то еще, гораздо лучше и успешней в этой работе. – Ты посмотрел фильм про агента 007? – Ха-ха, очень смешно… Зимний Солдат был легендой, и большая часть сообщества попросту не верила в его существование. Ни одного провала. Ни одной оставленной зацепки. Я завидовал тебе и в то же время был твоим преданным фанатом. Я выдавливаю из себя улыбку. Наверное, я должен чувствовать себя польщенным, но вместо этого у меня внутри все покрывается толстым слоем льда, как в неисправной морозильной камере. Роджерс продолжает: – Я собирал всевозможные данные, изучал каждый случай, в котором упоминалось твое имя, и я знал, что ты был связан с Гидрой, хотя официально тому не было никаких подтверждений. Мы тогда ушли в глухое подполье, и никто, даже руководители с самым высоким уровнем доступа, порой не знали, кто работает в соседних подразделениях. Но я нашел тебя, потому что я упрямый сукин сын, по крайней мере, так все говорят. Я много лет просил возможности поработать с тобой и в итоге буквально выклянчил тебя у Пирса, который, не без моей помощи, получил руководящую должность в Гидре. В девяносто первом мы выписали тебя из советского подразделения, которое переживало тогда не лучшие времена, и меня назначили твоим куратором. То есть я сам себя назначил. – Этого я не помню, – говорю я, несмотря на то, что одновременно с его словами в моей голове возникают довольно ясные образы – Роджерс в строгом костюме, белый халат небрежно наброшен поверх. Его лицо почему-то искажено непривычной гримасой злости и отчаяния. Воспоминание неприятное, и я позволяю защитному механизму вступить в силу – с удовольствием отвлекаюсь на посторонние звуки и образы. Кружка чая в моих руках уже остыла, от напитка исходит запах мяты и лимона. Я прислушиваюсь к бормотанию телевизора и смешкам с кухни – Наташа нашла опечатку в моих текстах и как-то слишком бурно обсуждает это с Рамлоу. Все это похоже на вечер в семейном кругу. Наверное. Мне особо не с чем сравнивать. – Вспомнишь. Ты всегда вспоминаешь, – говорит Роджерс, но мне кажется, что на этот раз он не слишком уверен в своих словах. Он рассеянно чешет затылок и на секунду застывает без движения, – наверное, нащупал свой шрам. – Мне не терпелось поработать с тобой, но на практике это оказалось не так-то просто, и даже инструкция на восьмиста страницах совсем не помогала. То есть сами миссии проходили плюс-минус неплохо, но на базе ты становился беспокойным, непредсказуемым, и никто не понимал, в чем дело. Я решил, что русские давно не проводили, э-э-э… – Калибровку, – подсказываю я. – Да, – кивает Роджерс. – Наверное, это правильное слово. – Ага. И звучит гораздо лучше, чем «дрессировка», – говорю я, и его лицо тут же темнеет. Ну, а что я могу с этим поделать, вначале это называлось именно так. – А потом ты вспомнил меня, и я… Господи, только не это, только не опять. Кажется, я говорю это вслух, и Роджерс мотает головой; его голос становится тихим, как шорох белого халата в лаборатории. Их шьют из плотного хлопка, и после многократных стирок они едва уловимо пахнут щелочью. – Ты сказал: я знаю тебя, но ты умер много лет назад. Ты спросил: Стив, что мы делаем, что происходит? Это был сбой. Я не знал, что делать, поэтому я поступил так, как было написано в инструкции. – Проверка. Перезагрузка, – говорю я. Я помню инструкцию, как таблицу умножения. Кажется, они заставили меня переводить ее с русского в качестве моего первого задания. – «В данном руководстве приведена справочная информация, достаточная для понимания функций и принципов работы Зимнего Солдата (далее в тексте – ЗС) в процессе его использования». – Прошу тебя, не надо, – прерывает меня Роджерс. – Пожалуйста. Вообще-то я люблю инструкции. Какая жалость, что их никто не читает, ведь они помогают избежать нанесения непоправимого ущерба оборудованию в результате неистребимой человеческой тупости. Рад, что хотя бы Роджерс удосужился ознакомиться с мануалом. Там ведь все черным по белому: есть действие, есть результат. Есть сбой, есть способ устранения. – «В разделе «Сообщения» приведены тексты сообщений, выдаваемых ЗС в ходе работы, описание их содержания и соответствующие действия куратора в случае сбоя», – продолжаю цитировать я, заметив, что это почему-то выводит его из себя. Роджерс вскакивает с дивана и делает круг по комнате. Я рассматриваю идею зачитать ему пару параграфов из раздела «Сообщения», потому что он мой самый любимый. Попробуй объяснить идиоту-куратору, который смотрит на тебя как на говорящую ядерную боеголовку, чем плох его план захвата, и предложить что-то более адекватное, чтобы в результате миссии не угробить всю команду, пользуясь только ограниченным набором сообщений из таблицы, причем ни в одном из них нет матов. Использование любых других фраз считалось сбоем и приводило к процедуре перезагрузки. Эх, веселые были деньки. Завершив пятый круг по гостиной, Роджерс возвращается на диван и делает несколько глубоких вдохов-выдохов. Я вопросительно смотрю на него. – Ладно. Едем дальше. Конечно же я решил, что не стоит слепо верить методичке, и начал расследовать. И знаешь, что я обнаружил? Мы никак не могли быть знакомы. Джеймс Барнс был призван и действительно служил в сто седьмом пехотном полку. Он был снайпером и по официальной версии – погиб, совсем чуть-чуть не дожив до конца войны. А вот Стив Роджерс никогда не служил в армии. Он рвался, но ему раз за разом отказывали по состоянию здоровья, пока один ученый не предложил ему поучаствовать в экспериментальной программе по испытанию суперсолдатской сыворотки. Этого ученого звали доктор Эрскин, и он служил Гидре. Он завербовал Роджерса. Все. Как бы я ни искал, мне не удалось накопать ничего. Это был сбой. Я никому о нем не сказал, потому что не мог позволить себе завалить свой же проект. Я так увлекся твоей калибровкой, что мне даже в голову не пришло дождаться, пока ты вспомнишь все, и выслушать тебя. Господи… Роджерс горько усмехается и закрывает лицо руками. Я пью чай и размышляю, что мне даже убивать его не хочется. У меня болит рука, и мне кажется, что если я поверну голову, то опять увижу распухший обрубок в запекшейся черной крови, а кругом будут скалы и снег, снег, и ветер, куда ты тащишь меня, подожди, подожди, я знаю, что Стив упал там, где-то глубже в ущелье, в двухстах метрах отсюда, мы должны помочь ему! Мужчина не говорит по-английски, у него не хватает передних зубов, отчего он выглядит стариком, но он молодой и сильный, он тащит меня за собой. Почему я все еще жив? О, ты горько пожалеешь о том, что не сдох в тот день, бедный ублюдок… Химик выжидающе смотрит на меня. Я опять отключился. – Да, я уснул с открытыми глазами. Не моя вина, что ты совершенно не умеешь кратко излагать информацию, – говорю я ему максимально ядовитым тоном. Он качает головой и продолжает: – Перезагрузка приносила удовлетворительный результат. Поначалу. Вот только ни в одной методичке и ни в одном отчете наших иностранных коллег не было упомянуто, какой ты засранец. Ты никогда не заваливал миссии, конечно, но строил мне пакости, мелочи всякие, но довольно неприятные. Пара лишних сломанных ребер у меня в результате неловкого падения с лестницы, случайно, – Роджерс изображает жестом кавычки, и я закатываю на это глаза. – Мертвый техник, рванувшая граната на складе боеприпасов. Я начал тренировать тебя усерднее. Я не мог понять, откуда в тебе столько упрямства. Конечно же о таком никто не станет писать в отчетах, но я всегда славился своей способностью доводить кураторов до белого каления. Не всех, конечно, а только тех, кто был способен оценить; некоторые просто не могли вообразить, что во мне еще теплятся зачатки разума. Жалкие остатки оригинальной личности – так они его называли. – Это было забавное противостояние в некотором роде, но ресурсы были на моей стороне… так что со временем я начал побеждать – у тебя уходило все больше времени на то, чтобы вспомнить. Ты научился меня бояться. И пакостить прекратил, что я посчитал успехом. – Сколько времени у тебя на это ушло? – Все девяностые. Потом меня перекинули на европейские проекты, и мне пришлось передать тебя Пирсу. Он посчитал, что я слишком увлекся вопросом твоего воспитания. Последние слова он произносит едва слышно. Я дергаю плечом, левая рука вдруг кажется мне неподъемным весом. Роджерс выглядит так, словно из него выжали все соки, и до меня опять с запозданием доходит: это приблизительно как его рисунки, он исповедуется мне. Вряд ли бы в ближайшее время без его помощи я вспомнил эту часть нашей с ним общей истории. Он хочет, чтобы я его ненавидел, может быть, даже врезал ему. Но мы оба знаем, чем это закончится. Мы сцепимся, разгромим наташин дом, и она нас убьет. – Роджерс, я понял. Ты был очень плохим мальчиком, но ты даже не входишь в мой топ-5 худших кураторов. Так что хватит самобичевания, вспомни, например, о том, сколько народу я положил на службе. Я не стою сожалений. – Баки, ты не понимаешь… Ты не выбирал все это, – Роджерс опять трет свою несчастную переносицу и устало вздыхает. – За время работы с советским подразделением ты сбегал несколько раз. После меня ты даже не пытался. Тебе плевать на все, потому что именно я сделал тебя таким. Я пожимаю плечами, запоздало понимая, что этот жест только подтверждает его слова. Наверное, стоит сказать ему: я не пытался бежать, потому что я уже был дома. Но это сложно объяснить, поэтому я говорю: – Что дальше? – Ладно. Ладно. В какой-то момент я вспомнил про ту женщину из пятидесятых. Я разыскал ее, и тогда она отдала мне все эти письма, фотографии. Она хранила их все эти годы. Баки, она знала меня до всего этого и не могла понять, как я таким стал. Я прочитал, я выучил все письма наизусть, я выслушал все истории, что она могла рассказать. Она страдала от Альцгеймера и иногда забывала, ей казалось, что я все еще тот, другой Стив Роджерс… Капитан Америка. Я не могу сдержать смешок. – Ты видел этот костюм? Это же просто… – Я знаю, – краснея пуще прежнего, перебивает меня Роджерс. Он берет в руки одно из писем и аккуратно расправляет его у себя на колене, нежно проводя пальцами по бумаге. – Всю жизнь я чувствовал себя пустой оболочкой человека – внутри не было ничего, кроме ярости, а все вокруг казалось мне чужим и фальшивым. Картер как будто вручила мне мою жизнь обратно. Вот только я никак не могу ее вспомнить. Ни ее, ни тебя, ничего. – Ну что ж, добро пожаловать в клуб. Роджерс горько усмехается, складывает письмо и убирает его в концерт. – Наверное, это единственная причина, по которой я не сравнял с землей все известные мне локации Гидры, когда узнал правду. После стольких лет бессмысленной борьбы, после стольких отнятых жизней, все это, – Химик встряхивает конвертом в воздухе, – казалось абсолютно бессмысленным. Я не мог поверить в то, что когда-то был тем человеком. – Тогда почему тебе не насрать, ради всего святого? – Когда я встретил тебя на той Рождественской вечеринке, я назвал тебя по имени, а ты посмотрел на меня как на незнакомца. Никогда в жизни я не чувствовал себя более одиноким. Я полночи пытался завязать с тобой разговор, надеясь спровоцировать твою память, но ты просто сбежал от меня, как от надоедливого чудака в метро из числа тех, что пристают с расспросами. – Да, ненавижу таких. И, главное, видно же, что я в наушниках, и рожа у меня, знаешь ли, не самая приветливая, но нет – как пройти туда, как пройти сюда. Я что, карта?! – возмущаюсь я о наболевшем, но тут же стихаю, когда вижу печальную улыбку на губах Роджерса. – В ту ночь я понял, что разрушил все, что у меня могло бы быть, своими собственными руками, – говорит он горестно. – Я помню, как первый раз ты назвал мое имя… Я должен был освободить тебя в ту же секунду. Но вместо этого я, как конченый идиот, радовался новой игрушке и с энтузиазмом пытался исправить встроенный дефект. Он снова смотрит на меня внимательным взглядом, в полумраке наташиной гостиной его глаза лихорадочно блестят. Псих, думаю я, сумасшедший. Он поднимает руку и прикасается к моей щеке так, как это всегда делал Пирс, и я закрываю глаза и рвано выдыхаю. Важно: в соответствии с заложенной конфигурацией ЗС должен избегать зрительного контакта. Попытка ЗС установления зрительного контакта является признаком сбоя. Обратитесь к ответственному сотруднику для проверки и перезагрузки ЗС. Если я сосредоточусь, я могу, я должен почувствовать себя предметом, стать ничем, без мыслей и без желаний. Но я полон желаний – я хочу злиться, я хочу отбросить его руку, я хочу, чтобы это прикосновение длилось вечно. Такое поведение недостойно Зимнего Солдата. Далее в тексте – ЗС. Я открываю глаза и отодвигаюсь в сторону от него. Роджерс беспомощно опускает зависшую в воздухе руку и испуганно смотрит на меня. Я помню его совсем юным и хрупким. Я помню его непобедимым на фронтах Второй мировой. Я помню его растерянным и обозленным в подземельях долбанной Гидры. Что я должен вспомнить еще? Прошлое и настоящее существуют одновременно. Время снова теряет свой смысл – растягивается, раздувается, как пузырь жвачки, лопается и липнет к губам. – О, вы опять это делаете. Интенсивно пялитесь друг на друга. Прям чувствую напряжение. Я перевожу взгляд на Наташу, которая, судя по всему, уже какое-то время стоит перед нами с моим лэптопом подмышкой. – Простите, что прерываю, но мы нашли кое-что. Мне нужно сделать пару звонков, чтобы проверить свои догадки и заручиться поддержкой, но в любом случае нам всем давно пора баиньки. Барнс, я постелила тебе наверху в гостевой комнате. Стив, ты спишь на этом диване, он раскладывается. Внезапно испытывая непреодолимое желание быть полезным, я предлагаю: – Я думаю, что лучше подежурю. На случай, если кто-то все-таки заявится. Гидре мы нужны в качестве козлов отпущения, и они нас не тронут, но мы все еще в розыске, а полиция с федералами не дремлют. – Ну уж нет, – уперев свободную руку в бок, заявляет Наташа. – Ты и так зависаешь каждые пять минут, а завтра ты нам нужен бодрый и выспавшийся. Во-первых, здесь нас точно никто искать не будет. Во-вторых, Брок подежурит, у него было достаточно времени для отдыха на корабле. – Между прочим, впрок выспаться невозможно! – возмущается Брок. – И ты все еще не начала платить мне зарплату. Борщ не считается, так что не командуй! – Я сменю тебя через пару часов, – миролюбиво обещает Роджерс. – Тебе она тоже не платит, насколько я понял, – ворчит Брок. – Мы вообще не обязаны ее слушать. – Вот за это ты будешь спать на чердаке, – с ехидной улыбкой говорит ему Наташа. – Серьезно, Романова, я могу это сделать. Все равно я вряд ли смогу заснуть, – вяло предлагаю я еще раз для ровного счета. Впрочем, это чистая правда. В последние дни, а именно с той самой неудачной миссии в Праге, у меня действительно начались проблемы со сном. Ну, то есть, все стало еще хуже, чем обычно. Намного хуже. Мне стоило большого труда приучить себя спать в кровати, да и вообще спать – я просто не знал, как это. Зимний Солдат был предназначен для коротких миссий, ни одна не занимала более трех дней, после которых его, как правило, запихивали обратно в морозилку или держали в камере, где он попросту выключался, когда у несчастного тела заканчивалась энергия. Иногда я совершенно серьезно подумываю залезть в свой холодильник, может быть, там я, наконец, сумею расслабиться и вырубиться. Эту информацию я решаю придержать при себе, но один взгляд на Романову – и я понимаю, что она видит меня насквозь. Черт. – Стив, сделай с ним что-нибудь, – умоляет Наташа. – Дай ему какую-нибудь чудо-таблетку или просто выруби к чертям. Все, джентльмены, по койкам!

***

К трем часам я понимаю, что все мои попытки уснуть бесполезны. Дорвавшись, мой мозг выдает новые воспоминания, одно хуже другого. Это вроде как посреди ночи вспомнить, как много лет назад ты сморозил глупость на вечеринке и все посмотрели на тебя как на идиота, и ты почувствовал себя голым, а теперь никак не можешь перестать об этом думать. Только в моем случае вечеринка проходила в прохладной операционной, и никто не танцевал, но все действительно смотрели на меня, и я был раздет до костей. Я спускаюсь вниз попить и обнаруживаю Роджерса сидящим без света на кухне и пялящимся в темноту за окном невидящим взглядом. Сперва он как будто даже не слышит меня и не замечает моего присутствия. Я наливаю себе воды из крана и жадно пью, потом сажусь за стол напротив Химика. – Ты чего не спишь? – спрашивает он меня шепотом. – Я пытался, – честно отвечаю я. – Может, и правда нужна чудо-таблетка. – Искусственно вызванный сон не дает ощущения полноценного отдыха, – говорит он задумчиво, и мне сразу становится ясно, что он точно проверил это на своей шкуре. Или на моей. – Тебе нужно поспать, Баки. – Заставь меня, – усмехаюсь я. – Я серьезно, ты выглядишь чертовски уставшим. – Я тоже серьезно, – говорю я, и в ту же секунду в моем истерзанном бессонницей мозгу вспыхивает гениальная идея. Говорите спокойным и уверенным голосом. Даже после нескольких перезагрузок, не помня вашего лица и имени, ЗС будет опознавать вас как куратора. – Заставь меня. Ты же был моим куратором. Ты можешь мне приказать. Я думаю, это сработает. Роджерс кривится так, будто я заехал ему по роже. – Баки. Я не могу так, – шепотом отвечает он. – Раньше мог, – отрезаю я. К чему все эти муки совести? Когда все становится слишком сложно, нужно упростить все в своей голове. У Зимнего Солдата это всегда отлично получалось, и мне срочно нужно вернуться в это состояние. Раньше я не знал толком, кто я, но, по крайней мере, я был один. А теперь я – сержант Баки Барнс, плюс тот человек, которого знала Наташа, плюс десятки версий Зимнего Солдата, ведь каждый раз он просыпался немного другим. Я распадаюсь, разваливаюсь на части, и все, что мне сейчас нужно, это услышать четкую команду, чтобы знать, куда идти и что делать. Мне никогда не приходилось никого ни о чем просить, поэтому мне невероятно сложно открыть рот и выдавить из себя: – Помоги мне, Стив.