Неприятные люди

Я думал, что умер, когда упал в пропасть, но на самом деле я все еще падаю. Мне снится сон. Человек с лицом Стива морщит лоб и усталым жестом трет переносицу. Он говорит: – Послушай, давай договоримся, что в этот раз ты обойдешься без глупостей. Мы оба знаем, как быстро срастаются твои кости, но от этого болит не меньше, ведь так? Это не прямой вопрос, поэтому я не отвечаю. Я не смотрю в его глаза – нельзя. Я хорошо воспитан. Вместо этого целюсь взглядом в его правый висок; однажды я убью его, это будет приятно. Нельзя. В моей жизни так мало приятных вещей. Он поворачивается ко мне спиной и отходит к стене, изучая карту, которая на ней висит. В этой комнате воздух стерилен и сух. Мы одни – он не боится меня, но они все боятся меня, почему этот не боится? Да, я обездвижен и накачан каким-то наркотиком, от которого все мое тело налито свинцом и голова как камень. Но я все равно опасен. Я шевелю пальцами металлической руки, поочередно прикасаясь к большому пальцу мизинцем, безымянным, средним, указательным. Моя правая рука в данный момент не работает, но металл никогда не подводит. Я мог бы… Нельзя. Он проходится вдоль карты, подходит к столу, берет в руки какой-то журнал, пролистывает, потом качает головой и возвращает его на место. На секунду мне становится страшно – у него не только лицо Стива, у него осанка, походка и движения Стива. Как они смогли добиться такого сходства? Впрочем, они могут многое. Они ломают людей, разбирают их на части и трансформируют в любую выгодную для них форму. Они сломали кого-то, разобрали его и из деталей собрали меня. Они могли сделать и Стива. Меня легко сломать, я постоянно ломаюсь, я сломан сейчас. Я могу попробовать сломать его, вскрыть и посмотреть, из чего он сделан. Нельзя. Я могу действовать, только когда получаю приказ. Почему у куратора лицо Стива? Самое смешное – я даже не знаю, кто такой Стив. Я вспомнил про него не так давно и не во всем еще разобрался, но я знаю, что этот человек – не Стив, он просто не может им быть. Я упал первым. Стив умер. А еще я вспомнил, что если я скажу куратору про Стива, то он бросит мои мозги в блендер и я снова забуду. Я хочу оставить себе хоть что-то. Нельзя. Он говорит с кем-то по телефону, на лбу глубокая вертикальная складка, он недоволен. Он подходит ближе и внимательно осматривает меня, прикладывает прохладную ладонь к моему лбу. Я смотрю в его правый висок. Соединяю большой палец и мизинец металлической руки. Большой и безымянный. Большой и средний. Большой и указательный. Большой и мизинец. – Мне нужно идти, – говорит он и улыбается. Зачем он улыбается? Нельзя. – Мы продолжим завтра. Тебе нужно отдохнуть. Спи, солдат. Куратор с лицом Стива закрывает мои глаза рукой, и когда его пальцы скользят вниз по моей щеке, я понимаю, что больше не могу поднять веки, так они тяжелы. Я в темноте. Но это нестрашно. Все в порядке. Стив умер, а я все еще падаю.

***

– Ты только посмотри на комменты к моему последнему посту в инстаграме! «Я всегда знала, что тебе нельзя доверять, шлюха кгбшная». Да пошла ты в задницу, Карен! – возмущается Наташа, потом она громко чихает, и я с трудом разлепляю веки. Из-под опущенных штор пробивается резкий и холодный утренний свет. Голоса доносятся со стороны кухни. Я не в комнате для гостей, где мне вчера постелила Романова, а внизу, в маленькой гостиной. Вчера Роджерс оставил меня спать на разложенном для него диване, когда мне все-таки удалось уболтать его помочь мне вырубиться. Подушка пахнет его шампунем. Лаванда. Спи, солдат. – Так, не бесись, – отвечает голос Роджерса. – И вообще, Баки еще спит, ты его разбудишь. – Да ладно тебе, Зимний легко может не спать неделю, – замечает Рамлоу. – Ты сам это знаешь. Похоже, все уже в сборе за завтраком. Я проверяю протез – сжимаю металлическую ладонь в кулак и расправляю, потом поочередно прикасаюсь к большому пальцу всеми остальными, начиная с мизинца, несколько раз. Все работает в пределах нормы без посторонних звуков, подстройка не требуется. – По моим подсчетам он как раз где-то неделю и не спал, – спокойным голосом возражает Роджерс. – Хочешь, чтобы он начал буянить? – Никто этого не хочет, – угрюмо соглашается Брок. – Я проверю его. Я сглатываю металлический привкус во рту и осторожно приподнимаюсь на локтях. Ко мне тут же подскакивает Химик и садится на край дивана, осматривая меня с крайне обеспокоенным видом. Человек с лицом Стива. Я откатываюсь от него в сторону, натягивая на себя одеяло повыше. Лицо Стива тут же принимает страдальческое выражение. Черт. Это просто нелепо. Над реакцией придется поработать. – Ты выспался? – тихо спрашивает Роджерс, и я мотаю головой. – Что ты делал со мной? – выдавливаю я сипло, мое горло будто сдавлено туго затянутым ошейником. – Зависит от того, что ты вспомнил, – меланхолично отвечает Роджерс и отводит взгляд в сторону. – Я был в кресле. Ты накачал меня чем-то. На стене была карта Венесуэлы. Каракас. Ты грозился переломать мне кости, но не сделал этого. Ты усыпил меня. – Ах. Это должно быть девяносто пятый, база в Нассау. Это, кстати, занятный момент, – лицо Роджерса озаряется, как и всякий раз, когда ему приходится говорить о чем-то интересном для него. – Русские заложили в тебя любопытный защитный механизм: сталкиваясь с чем-то непонятным или вызывающим у тебя сильные переживания, ты уходишь в режим stand-by. Ты блокируешь всю информацию, нерелевантную для текущей миссии, и временно переключаешь внимание на что-то другое. Важно только задание. Фантастика. Я отвлекаюсь от созерцания обоев и смотрю на его сияющее лицо. Сосредоточься. Нельзя. – Ну и? – Когда я работал с тобой, это вгоняло тебя в рекурсию, – Роджерс внезапно краснеет, как мак. – Я вроде как вызывал у тебя сильные переживания. Поэтому ты не мог сосредоточиться на моих приказах. Но приказы – это релевантная для миссии информация. Это было ужасно. Тебя без конца клинило, и я не мог понять, в чем дело. Я все делал по инструкции, но у любого рядового бойца лучше получалось тобой командовать, а ведь я был твоим куратором. Позорище. В общем, я пытался сломать этот механизм. Спойлер: у меня не вышло. Ты даже сейчас меня не слушаешь. Пойдем есть, Наташа испекла блинчики. – Я слушаю. Ты не вызываешь у меня сильных переживаний, – спокойно отвечаю я, хотя это откровенное вранье. Как будто бы я только что не отскочил от него, как кипятком ошпаренный. Но самом деле, с тех пор, как он рассказал мне про эту мою особенность, я научился худо-бедно концентрироваться на «нерелевантной для текущей миссии» информации, хотя это не всегда дается мне легко. Например, я выслушал вчерашнюю тираду Роджерса и не попытался сбежать, хотя, наверное, стоило бы. Я чертовски дисциплинированный, и пусть это привитое качество, я им, тем не менее, горжусь. Нельзя. – Да, больше не вызываю, – соглашается Роджерс шепотом. – И как раз это – моя заслуга. – Мое отношение к тебе неважно. Тебе не стоит так сильно переживать, – говорю я ему и широко зеваю. – У нас есть миссия, сосредоточься на ней. Все остальное – нерелевантная информация. Роджерс сперва вздрагивает, как от пощечины, а потом вскидывает голову, смотрит на меня, подозрительно прищурившись, и, наконец сообразив, что над ним издеваются, вздыхает. – Господи, да ты просто невыносим. – Но тебе это нравится, – улыбаюсь я, не понимая, что именно меня так радует. Так улыбнулся бы сержант Барнс. Вот только дело в том, что Роджерс не помнит сержанта – он фактически с ним незнаком. Почему он все время меня называет Баки? Потому что у Зимнего Солдата нет имени. Блин, ну какой я все-таки тормоз. – Тебе всегда это нравилось. Поэтому ты так увлекся калибровкой, да? Роджерс не моргая смотрит на меня и выдавливает: – Блинчики. И побыстрей, иначе Рамлоу слопает все и тебе не достанется.

***

Когда я появляюсь на кухне, Наташа трещит с кем-то по телефону. Жестом она указывает мне на свободный стул, ставит передо мной тарелку и наливает чай, попутно расчищая небольшой стол от грязной посуды и не отрываясь при этом от своих переговоров. Такая многозадачность поистине впечатляет. Не только меня, но и Рамлоу, который следит за каждым ее движением, не забывая при этом жевать. Накидав мне в тарелку блинчиков, Романова картинно взмахивает рукой и исчезает в гостиной. – Доброе утро, Белоснежка, – приветствует меня Рамлоу. – Ага, – отвечаю я. – Здорово, злая мачеха. – Пирс – твоя злая мачеха. Я, скорее, Охотник. Я задумываюсь над этим сравнением. Пирс никогда не был зол ко мне, если я все правильно помню. Он был справедлив. Пока я был ему нужен. Нельзя. Что до Рамлоу, честно говоря, я не настолько хорошо помню сказку, чтобы оценить его выбор персонажа. Щедро залив блинчики кленовым сиропом, я вооружаюсь ножом и вилкой и принимаюсь за еду под пристальным взором Рамлоу. – Так все это время ты меня охранял, значит, – говорю я. – Прожуй сначала, потом говори, – бурчит Брок. – Не хватало еще, чтобы ты подавился. Если самое дорогостоящее оружие Гидры будет повреждено по недосмотру одного из сотрудников, этому сотруднику несдобровать. Вряд ли у несчастного найдется достаточно сбережений, чтобы возместить ущерб. Мне всегда, кстати, было интересно, что все-таки стоит дороже – я или джет? Впрочем, мрачно думаю я, теперь я не стою ничего. Попадает ли списанная техника в рай? Однажды кто-то из отряда угостил меня орешками, и я действительно подавился, потому что к тому времени немного подзабыл концепцию твердой еды. Рамлоу, сыпя проклятиями, колотил меня по спине так, что чуть не сломал мне позвоночник, пока я не выплюнул гребаную фисташку. Ненавижу фисташки. Я задумываюсь о том, насколько люди порой прикипают к ролям, которые им приходится играть по тем или иным причинам, и как трудно порой от них бывает отказаться. Я в этом плане не исключение. – Какая трогательная забота, – улыбаюсь я ему. – Я сейчас растаю. – Иди в жопу. Будем считать, что я охранял гражданских от тебя. Роллинс. Это Роллинс угостил меня орешками, но не по доброте душевной. Он хотел посмотреть, что я буду с ними делать. Он сказал: «Держи, Щелкунчик», а потом ржал, наслаждаясь моим недоумением. – На днях я застал Роллинса в твоей квартире, он рылся в вещах, – говорю я. Наташа явно ему ничего не сказала – очевидно, не посчитала нужным. Новая информация приводит Брока в крайнее замешательство, и он вопросительно поднимает бровь. – Я думаю, что он стащил у тебя пушку, из-за которой тебя сейчас обвиняют в убийстве. Загорелое лицо Рамлоу сереет. Он запихивает в рот блинчик и сосредоточенно жует, по его подбородку стекают капли сиропа. Покончив с блинчиком и вытерев рот салфеткой, он изрекает: – Да пофиг. Теперь я знаю вкус предательства, и в какой-то степени я полон сочувствия. В какой-то степени мне насрать. – Еще он сказал, что ты ушел из Гидры из-за меня. Рамлоу пожимает плечами и, подув на чай в своей кружке, делает осторожный глоток. Я роюсь в своей памяти, которая из уютного вакуума превратилась в кипящий хаос, где все перемешалось, в попытках выудить что-то важное. Нельзя. – Мы часто работали вместе, но ты никогда не был моим куратором. – Не был. Чуть-чуть не дослужился. И слава богу. – Почему? – Ну вот чего ты прицепился ко мне с самого утра? – в глазах Рамлоу вспыхивают злобные желтые искорки, и он тычет в меня вилкой, на которую надет аккуратно свернутый блинчик. – Когда ты молчал все время, ты мне куда больше нравился. В ответ я молча пристально смотрю на него. Он жует свой блинчик, глядя мне в глаза. В итоге он все-таки сдается и отводит взгляд. Я непобедим в игре в гляделки; надо будет добавить это в мое резюме. – Не отстанешь же. Ладно. Я довольно гибкий человек, но у всего есть свои пределы. Я никогда не хотел быть рабовладельцем. Когда я увидел, как они тебя обрабатывают, я понял, что ты когда-то был таким же, как я. Ну, почти. Ты был лишен выбора. Внезапно чувствуя себя слишком сытым, я отодвигаю тарелку и приборы в сторону. – А что в моем поведении до этого исторического момента наводило тебя на мысль, что я все делал добровольно? Очевидно, Рамлоу тоже наелся. Он откладывает вилку и снова вытирается салфеткой. Немного подумав, он протягивает еще одну чистую салфетку мне и жестом указывает на мой рот. Я послушно вытираю губы. – Черт, Барнс, это же курс ЗС для новичков. Первое, что они говорят на ознакомительном инструктаже: даже не думайте, что ЗС – человек. Это оружие. Он не испытывает жалости и не оспаривает приказы. Он убьет любого из вас без малейших колебаний, если ему будет приказано. А потом они дают тебе пушку и приказывают стрелять в рандомного бойца. И ты стреляешь. После этого все тебя боятся и ненавидят. Внутри меня поднимается ледяная волна паники: я не помню, как убивал этих людей. Меня настолько не тронули их смерти, что они не отпечатались у меня на подкорке, в отличие от ветреного дня на пляже Кони-Айленд. Все мои мысли сливаются в один отчаянный вопль: «Ты чудовище!» А дальше – Нельзя! Заставь его замолчать! Мне нельзя даже думать об этом. Воспоминания разрушат меня; что-то подсказывает мне, что это уже случалось раньше. Усилием воли я заставляю этого идиота Баки во мне заткнуться, унять вновь проснувшееся нельзя и сохраняю спокойное лицо. – Я не помню этого. – Я знаю, – кивает Брок, и мне мерещится что-то вроде сожаления в его голосе. Дожили. – Но я сам несколько раз проводил эти инструктажи. Для показательного выстрела я выбирал проштрафившихся. Или ублюдков, которые мне не нравились. К нам ведь иногда таких шакалов набирали, конченые отморозки. Иногда я заранее просил тебя только покалечить их. – Ты приказывал мне убить кого-то из своих для демонстрации? – Да. А еще я держал твои патлы, когда ты блевал, перепив виски. Много всякого дерьма было. Я не наивный и знаю, что некоторые сотрудники Гидры работают на добровольно-принудительных началах. Но одно дело запугивание и шантаж, а другое... – Рамлоу принимается водить руками вокруг головы, изображая что-то вроде купола. Перезагрузка, думаю я. – Они же еще и делали это постоянно, даже если не требовалось. Для профилактики. А потом мне на миссиях приходилось ширинку тебе расстегивать, чтобы ты мог отлить, потому что иногда ты забывал, как это делать. – Пиздец, – говорю я шепотом. – Согласен, – так же тихо отвечает Брок и опускает взгляд. Какое-то время каждый из нас посвящает молчаливому изучению рисунка на скатерти. Потом Рамлоу вздыхает. – В общем, если ты думаешь, что я буду извиняться за то, что просто выполнял свою работу, приготовься, ждать придется долго. – Рамлоу, мне похер, – честно говорю я. – Просто когда Роллинс сказал это, мне стало любопытно. Я ведь тебя терпеть не могу и даже не помню, почему. А оказывается, что у тебя даже совесть есть. Рамлоу невесело усмехается в ответ. – И не надейся. Я просто понял, что с любым из нас могут сделать то же самое. – Это вряд ли, – говорю я, кисло улыбаясь. Стрекотание сверчков в вязкой духоте южной ночи оглушает. Рука на моем теле теплая и сухая, слишком сухая. Я не понимаю, зачем он дергает меня там. Роллинс. Он хочет наказать меня. Миссия прошла успешно, все разошлись по койкам, но всегда находится кто-то, кому не спится, кто-то, кто хочет меня наказать. – Джек, какого хрена ты делаешь? – А на что это, блядь, похоже? Дрочу ему. – Это я вижу, но зачем? – Хочу посмотреть, кончит он или нет. – Ты совсем ебанулся? А если он Химику доложит? – Как он доложит? Он говорить-то толком не умеет. – Химик запросит отчет о миссии, и он доложит, – стремительный шепот Рамлоу превращается в тихий, лишенный эмоций говор без какого-то либо акцента. – Готов отвечать. Джек Роллинс мануально довел меня до эрекции и последующей эякуляции. Роллинс начинает ржать, его рука дергается, но он не останавливается. – Ну и как? – Что как? – Кончит или нет? – Неа, не думаю. У него даже не стоит толком. Прости, приятель, я старался, – Роллинс хлопает меня по плечу. Он больше не дергает меня там. Он разворачивается и уходит. – Кретин, – шипит Рамлоу. Он подтягивает на мне штаны и застегивает ширинку. – Он идиот, ты уж прости его. А я идиот, что говорю с тобой. Ты хотя бы моргни, чтобы я знал, что ты меня понимаешь. Я моргаю. – Ну что, подкрепились? Нас ждут великие дела, джентльмены, – громко объявляет Наташа, вплывая в кухню в сопровождении Роджерса. Она уже одета для выхода и, как я моментально замечаю, вооружена до зубов. – Но сначала Брок помоет посуду. – Ну почему я, Романова? – возмущенно вопрошает Рамлоу. – Я могу это сделать, – предлагает Химик. Его желание избегать конфликтов и угождать окружающим, пожалуй, будет посильнее моего стремления подчиняться приказам. Я уже чувствую, что из нас выйдет отличная команда. – А Наташа расскажет вам план операции. – Расскажи нам план операции, Наташа, – хитро прищурившись, говорит Рамлоу. Наташа освобождает стол от тарелок, расправляет скатерть и садится на стул. – Ну что ж. Изучив документы, представленные Джеймсом, и посоветовавшись с компетентными в этой области специалистами, я выяснила, что у хэлликерриеров практически нет слабых мест. Но потом меня осенило… – Кто тебя учил проводить брифинги? – тут же встревает Рамлоу. – Давай к делу. Куда идти и в кого стрелять? – А в чем проблема, ты не знаешь слово «компетентный»? – злобно шипит на него Романова. – У меня где-то был словарь... – Да нет, просто мне кажется, что кому-то недостает опыта работы на руководящих должностях. Может, стоить поручить эту обязанность Химику? Он отлично умеет вводить в курс дела. – А мне кажется, что кому-то недостает мозгов! Они принимаются самозабвенно препираться, а я отключаюсь, прислушиваясь к тому, как гремит посудой Роджерс и шумит вода в раковине. Я вспоминаю солнечный зайчик на вытертом посеревшем паркете, ленивый полдень, и он только что встал на ноги после воспаления легких и горит желанием быть полезным, а я не смею ему в этом отказать. Поэтому я, прячась за своей газетой, молча смотрю, как он моет кружки в ледяной воде, и думаю о том, какого леща мне бы отвесила его мать за это, если бы была все еще жива. Черт. Если я буду постоянно проваливаться в прошлое, то вряд ли смогу нормально функционировать в настоящем. – Так, господа прирожденные лидеры, ну-ка успокойтесь, – прерываю я грызню Брока и Наташи, которая вот-вот выйдет за рамки: в помещении, полном острых предметов и натренированных убийц, лучше держать себя в руках. – Напоминаю: у нас там три вооруженных хэлликэрриера готовятся к запуску, а наши морды в расстрельных списках на самых первых позициях. А еще я распадаюсь на личности и тону в море бесполезных воспоминаний, но эту мысль я решаю придержать, чтобы не подрывать свой авторитет. Какое неудачное время для конца света, ей богу. Ну, может, не всего света, а демократии и свободы слова в отдельно взятой стране. Это уже детали. – И ты, Рамлоу, вроде как сам согласился работать под начальством Романовой, – продолжаю я максимально строгим тоном, непонятно откуда во мне взявшимся. Отголоски оригинального Барнса, наверное. – Я прав? – Ты прав, – неохотно соглашается Брок, с удивлением посмотрев на меня. Он тоже не привык слышать от меня подобный тон. – Наташа, продолжай. Наташа благодарно смотрит на меня и продолжает: – Хэлликерриеры полностью автономны и управляются из Трискелиона, штаб-квартиры Щ.И.Т.а в Вашингтоне. Пусковой комплекс находится у реки Потомак. По достижению определенной высоты их оружие начнет стрелять по всем целям проекта. – По нам, – уточняет Брок. – В том числе. Семьсот тысяч человек будет уничтожено в течение часа. Гражданское население даже не успеет ничего заметить. На кухне воцаряется напряженное молчание. Роджерс со вздохом закрывает кран, тщательно вытирает руки о полотенце и подходит к столу. – План действий, Наташа. – Ну да. Вот. Руководство Щ.И.Т.а наотрез отказалось со мной разговаривать, но мне удалось выяснить, что запуск «Озарения» назначен на завтра. Есть два варианта. Первый: убедить Совет Безопасности отказаться от запуска. Рассказать им об истинной цели проекта. – Вряд ли Совет Безопасности будет прислушиваться к людям, имена которых находятся в первых строчках расстрельного списка этого самого проекта, – комментирует Роджерс. – Для них мы террористы и угроза национальной безопасности. Вы же слышали, что трубят во всех новостях. – Я не слышал, – возражаю я, и все смотрят на меня. – Что? Мне ни разу не удалось дослушать ни одну новостную сводку до конца из-за идиотского триггера. Роджерс качает головой. – Ну, если вкратце, то ты очень нехороший человек, который хочет убить президента. Опять. А мы тебе помогаем. – Что значит опять? – Мы потом об этом обязательно потом поговорим, правда, – заверяет меня Роджерс, и я киваю, соглашаясь, при этом будучи уверенным в том, что этот разговор мне не понравится. – Именно. Остается второй вариант: самим вручную остановить запуск хэлликерриеров. И вот тут начинается самое интересное. Он смеется, у него острые зубы. Держи, Щелкунчик. Нельзя. Наташа танцевала Щелкунчика в Мариинке и была чудо как хороша в роли Мари. Аплодисменты. Я уже проходил через это. Они заставили нас забыть. Блядь, я теперь даже думать не могу в хронологическом порядке. Нельзя. – Барнс! – Я здесь, Наташа. Это не совсем так. Я не Барнс, и я не здесь. Я только что открыл в себе способность находиться в нескольких точках временной оси одновременно. Я не слишком этому рад. – Повтори то, что я только что сказала. – Романова, не будь занудой! – И все же? Я несколько раз растерянно открываю и вновь закрываю рот, пытаясь собраться с мыслями. Я обожаю и ненавижу свой мозг. Порой я не могу ни на чем сосредоточиться дольше, чем на тридцать секунд, это правда, но работа фоновых процессов налажена на ура. – Ты рассказывала про чувака, на которого мы все получили заказ, но преуспел только Роджерс. В Гамбурге. В общем, этот чувак был разработчиком беспилотных летательных аппаратов и, похоже, приложил руку к проекту. А потом, видимо, понял, что он создал, и пытался исправить ошибку. Старик хотел выкупить у китайцев чипы системы управления этих летающих стреляющих махин. Это единственное слабое место проекта. Если установить эти чипы взамен тех, что стоят на хэлликерриерах «Озарения», можно будет перехватить управление, – меня опять осеняет и я поворачиваюсь к Роджерсу. – В моем задании не было ничего про эти чипы. Они знали, что я облажаюсь. Ты действительно на особом счету у Пирса, да? Роджерс смотрит на меня, задумчиво склонив голову набок; он ничего не отвечает. Наташа присвистывает. – Молодец, давай зачетку. Я думала, что ты опять отрубился. Теперь для Рамлоу. Куда идти: Вашингтон. В кого стрелять: во всех, кто стреляет в тебя. Задача: вытащить чипы из хранилища Гидры. Установить их на хэлликерриеры. Направить их оружие друг на друга, запастись попкорном и наблюдать самый дорогостоящий фейерверк в истории. – Мне нравится этот план, – удовлетворенно кивает Брок. Пироман хренов. – Когда выдвигаемся? – Как только вы приведете себя в порядок. Утренняя зарядка, душ, укладка. Барнс, причешись, ради всего святого. Полотенца я оставила на ваших кроватях. Экономьте воду – бойлер маленький. А мне нужно провернуть одно дельце, я вернусь через часик. – Да ты никак шутишь! – ахает Брок. – Нисколько. Спасение мира назначено на завтра. А сегодня – обычный рабочий день. Генерал Максимов не будет ждать. С этими словами Наташа хватает сумочку и вылезает через окно кухни на задний двор. Даже у себя дома она не пользуется дверью. – То есть мы спасаем свои задницы, а заодно и весь мир от господства Гидры. Чувствую себя супергероем на страже порядка. Даже противно немного, – размышляет вслух Рамлоу, а потом вдруг хлопает себя по коленке. – Ладно, я первый в душ. Он встает со стула и выходит с кухни. – Вот ублюдок, – говорю я. – Баки, ты в порядке? – тихо спрашивает Роджерс, осторожно прикасаясь к моему локтю. Я вскакиваю и резко отпрыгиваю от него к стене. Он подходит ближе и встает прямо напротив так, что блокирует своим телом все возможные пути отхода. Я в углу, в который сам же себя и загнал. Мое дыхание становится неровным и пульс учащается. Человек с лицом Стива проводит пальцами по моей груди, спускается ниже к животу и останавливается у пупка. Мне холодно в этой комнате, и у него ледяные руки, но там, где меня касаются его пальцы, кожа начинает гореть. Он выглядит очень бледным и возбужденным. Он выглядит маленьким и слабым. Кажется, я знаю, что сейчас будет, Стив, Стиви, иди сюда… Он не решается зайти дальше. Это такая пытка, это такая игра. О, так он из таких кураторов, с этим я могу справиться. Но человек с лицом Стива отворачивается, он говорит: «Нет-нет-нет, я не должен...» и отходит к стене с картой. Помявшись немного, он возвращается, на его лице страх и замешательство. «Статус, Солдат?» – Сбой. Необходима проверка. Перезагрузка. – Твою мать, Баки… – Роджерс выглядит невероятно растерянным и испуганным, и я понимаю, что только что произнес. Он прикладывает руку к моему лбу и хмурится. – Ты весь горишь. – Я в порядке, – заверяю я его. – Слишком много воспоминаний. Но я справлюсь. Я уже знаю, что не справлюсь. Но мне нужно сохранять хотя бы видимость стабильности до конца операции. У меня была миссия: жить так, как живут обычные люди, и у меня почти получилось, но потом я узнал, что я не один. Что мне делать со всеми людьми, которые жили и погибли в моем теле? Неожиданно для самого себя я очень четко осознаю одну простую вещь: я не хочу возвращаться к оригинальной личности. Первый Барнс был слаб и сломался в руках Золы дважды. Я не хочу быть Зимним Солдатом. Его собрали из остатков погибшего сержанта, доработали и улучшили, но он ломался еще чаще. Я хочу оставаться собой, кем бы я не был. Мне два года, я умею стрелять и работать под прикрытием, я знаю пятнадцать языков и неплохо разбираюсь в оружии. Я живу в Бруклине, у меня есть подруга, которая нянчится со мной, как с ребенком. У меня есть босс, у которого есть привычка порой трогать меня уж слишком интимно, но это терпимо. У меня есть непыльная работенка. Я часто езжу в командировки. Меня невыносимо бесит мой сосед снизу. У меня небольшие проблемы с памятью и со сном, но если их игнорировать – а я умею их игнорировать, – я могу быть счастлив. Но я должен умереть, потому что я фальшивка. Я – легенда Зимнего Солдата. У меня нет имени, я отзываюсь на любое, которое мне будет назначено. В данный момент – Джеймс Барнс. Почему мне никогда не дают возможности выбора? Нельзя. Миссия, я должен сосредоточиться на миссии. – Баки, Баки, послушай, осталось совсем немного, ладно? Потом мы обязательно придумаем, как все исправить. Человек с лицом Стива вымученно улыбается мне – это улыбка из последних сил, потому что он знает, что происходит. В конце концов, всегда был только он. Это он делал меня таким – сильным, слабым, влюбленным, отчаянным, забытым, испуганным, холодным, неуязвимым, совершенным оружием. – Баки, ты слышишь меня? Я слабо киваю, позволяя сильным рукам Роджерса отклеить меня от стены и усадить на стул. Он хозяйничает на наташиной кухне и делает мне чай, а я бессмысленно пялюсь в окно, в которое выскочила Романова. Все в порядке, я просто падаю в пропасть.