Неприятные люди

– Шокер, прием. – Ш-ш-ш, ш-ш-ш… Слушаю. – Я давно хотел тебя спросить... – Валяй. – Я тренировал тебя в восьмидесятых. – Ш-ш-ш. Да. – И ты выглядела точно так же, как сейчас. – Ш-ш-ш. Да. – В Красной Комнате тебе вкололи сыворотку? – Да. Ш-ш-ш. Потрясающая дедукция, Пуля. – Ладно. Тогда какого черта у тебя вечный насморк? Хватит шмыгать носом в эфире, иди высморкайся! – Ну-у-у... Это была русская версия сыворотки. Сырая экспериментальная версия с кучей побочных эффектов. Ш-ш-ш. Если ты не заметил, я и марафоны не бегаю, и грузовики не поднимаю, в отличие от некоторых. Но для кожи эффект и впрямь потрясающий. – Хватит болтать! Вы его видите? Он должен был выйти полчаса назад, где он? – Нам бы не пришлось гадать, если бы Шокер выдала ему комм. – Ш-ш-ш. Я понимаю, ты привык к полному обеспечению. Спорим, тебе даже пушки не приходилось перезаряжать, тебе просто в руки давали уже заряженное, а заодно стаканчик кофе из Старбакса с трубочкой ко рту подносили, подзаправиться. – Кофе не давали. Кормили и правда через трубочку. Гастроназальную. – Господи, почему разговоры с тобой всегда заканчиваются чем-то депрессивным. Ш-ш-ш. Ты поэтому так любишь мороженное? Потому что его жевать не надо? – Потрясающая дедукция, Шокер. Нет, потому что оно сладкое. Так что с коммами, босс? – У меня пока не было возможности раздобыть крутые старковские коммы, а с моими погремушками на гидровскую базу заходить – самоубийство, его тут же засекут. Да и нам не стоит особо трепаться, а то какой-нибудь радиолюбитель с самопальным приемником вызовет полицию, и все, пиши пропало. – Мы посреди гребаного нигде в окружении тотального ничего. Здесь ни одного жилого здания в радиусе пяти километров. Какое-то движение у входа. – Это охранник. Еще рано для обхода, они что-то заметили. Ш-ш-ш. Черт. Таблетка, у тебя что? – Чисто. Надо вытаскивать Гранату, он слишком долго там. Что-то пошло не так. Пуля, снимай охранника. Я иду внутрь. – Нет, Пуля, не снимай охранника, никто не идет внутрь! Мы должны вытащить чипы без лишнего шума. – Напомни мне еще раз, почему мы тогда отправили на базу именно Гранату. – Ш-ш-ш. Потому что он сам вызвался. – Разумеется. Перезагрузка. – … – Пуля, ты в порядке? – … – Пуля? – Я в норме. Охранник ушел. Эти позывные – полный отстой, кстати. – Ш-ш-ш. Придумай получше. – Так, хватит. Он здесь, я вижу его. Идет. Ой, упал. С ним что-то... он ранен! Народ, давайте ко мне, я пошел его вытаскивать! – Ш-ш-ш… Пуля, дуй к ним. Я слежу за входом… – … – Барнс! – Иду я! Нечего так орать.

***

Я слышал, что, оглядываясь назад в прошлое, всегда можно назвать конкретный момент, когда именно все пошло не так. Но у меня проблемы с памятью, поэтому давайте обозначим этот самый момент датой 10 мая 1917 года. Брок несет на себе запах крови и пыли; эта смесь въедается в кожу, когда проводишь слишком много времени на гидровской базе. Он тихо стонет, когда мы подхватываем его подмышки, взваливаем на себя и тащим в сторону леса; наши шаги моментально синхронизируются, и мы дышим в такт. – Они у меня, – шипит Рамлоу, и Роджерс кивает. – Это замечательно. Не говори сейчас, ладно? Мы вытаскиваем его за территорию базы через разрезанную сетку ограждения. В лесу прохладно и тихо; ветки бьют по лицу, мелкие листья мелькают у меня перед глазами. Почти достигнув выхода на дорогу, мы осторожно усаживаем Рамлоу на землю. Я осматриваю его одежду – на черном никогда не видно крови, но на плече ткань пропитана влагой. Пулевое. Общий вид у него весьма помятый, но других ранений беглый осмотр не выявляет, но от этого не легче – Рамлоу стремительно истекает кровью. Это я должен был идти внутрь. Даже несмотря на отсутствие плана базы и каких-либо воспоминаний о том, был ли я здесь хоть раз в своей жизни, я прекрасно ориентируюсь в любых зданиях Гидры, руководствуясь одними инстинктами. Но в итоге Наташа с Роджерсом настояли на том, чтобы я обеспечивал прикрытие, потому что теперь, очевидно, у меня аж две мамочки. Я совру, если скажу, что подобное отношение меня не задевает. Нельзя. Нельзя! Эта мысль как нервный тик, и игнорировать ее невозможно – каждые несколько минут на какое-то мгновение она сжимает мою голову, парализует все тело, заполняет водой легкие, забивает рот мокрой ватой. Но потом это ощущение испаряется, оставляя привкус соли на губах. Я сдерживаю себя, чтобы не встряхнуть головой – прогнать это ощущение. Я не могу позволить им увидеть. – Шокер, подгоняй машину, – говорит Роджерс в комм. Потом его рука опускается на мое плечо. – Я встречу ее и вернусь. Держи его в сознании. Я киваю, не оборачиваясь на него, мои глаза прикованы к бледному лицу Рамлоу, искривленному гримасой боли. Я пытаюсь вспомнить, было ли уже такое. Я почти уверен, что было. – Он был там. Мне пришлось его убить, – говорит Рамлоу скрипучим голосом, и я шикаю на него. Ему бы помолчать, но он продолжает: – Я спрятал тело в шкафу с формой, может, никто и не заметит, что он пропал. Бля, все-таки тихая кража со взломом – совсем не мой профиль. – Кто «он»? – спрашиваю я, раз он все равно в настроении поболтать. – Я полчаса распинался, объяснял ему, а он посмотрел мне прямо в глаза, навел на меня ствол и сказал, что ему плевать. Что я заберу чипы только через его труп. – Роллинс, – выдыхаю я. Брок хрипло смеется, и от его смеха у меня мороз по коже. – Твою мать, Рамлоу. Он же командир отряда. Конечно они заметят. Но Рамлоу будто не слышит меня. Он смотрит в небо сквозь густую листву, в резких полуденных тенях его лицо выглядит мраморной маской. От сильной боли зрачки расширяются. Глаза Рамлоу кажутся черными дырами. – Кретин чертов! Он никогда не понимал разницу между преданностью и упрямством. Ему насрать на Гидру, он на меня взъелся… Я вспоминаю ту душную ночь, когда они зачем-то напоили меня. Мне кажется, тогда я улыбнулся впервые за лет тридцать, не меньше. Грудь как будто изнутри распирает, но я не понимаю, хорошо это или плохо. Механизмы моего тела мне не всегда понятны. Они говорят, будто меня здесь нет. Они всегда так делают. – Если не здесь, где бы ты хотел сейчас быть? – Ты о чем? В смысле, все же отлично складывается, да? – Плюс-минус. – Брок, я… Ты спас мою жизнь, когда помог мне получить эту работу. Я никогда этого не забуду. Я бы уже сдох где-нибудь в канаве, наверное. Спасибо тебе, старик. – Роллинс, тебе, кажись, уже хватит… эй, смотри-ка, Терминатор какой-то зеленый. Блядь, он походу блевать сейчас будет! Сука, я тебя больше к нему на шаг не подпущу с твоими экспериментами... Роллинс начинает ржать. Ему всегда все смешно. То, что распирало грудь, вдруг сворачивается в ком и подкатывает к горлу… Нельзя! – Он и глазом не моргнул, просто выстрелил. Ну, и я на автомате пальнул в ответ. Только я попал. А потом, когда я его в шкаф запихивал, подумал: чтобы Джек с такого расстояния и промазал? Это просто невозможно… – Заткнись, лады? – перебиваю я, и Рамлоу замолкает. Ему не стоит тратить силы, а мне совершенно насрать на Роллинса. Наверное, я должен был свернуть ему шею еще в ту ночь, когда застал его в квартире Рамлоу. Он просто еще один кусок дерьма, прибившийся к Гидре, потому что больше нигде не был нужен. Но для Рамлоу он был кем-то близким. Брок закрывает глаза, и я легонько шлепаю его по щеке. – Только не вырубайся. – У тебя горячие пальцы, – удивленно шепчет Рамлоу. – Перегрев. Сбой, – бормочу я. Слова сыплются из меня сами собой, словно мой рот теперь живет отдельной жизнью. – Требуется перезагрузка. – Зимний, нет… ты чего? – Брок зачем-то пытается подняться и тут же сморщивается от боли. – Ничего, – отвечаю я, возвращая его на место. – Я в порядке. В кустах раздается шорох, и через секунду появляется Роджерс. На его щеке царапина от ветки, а в волосах застрял маленький зеленый листик. Он выглядит до невозможности нелепо. Роджерс вопросительно смотрит на нас с Рамлоу. – Мы должны вернуться на базу, – говорю я ему шепотом. – Ни в коем случае, чипы у нас, Брок ранен. Надо валить, пока они не заметили пропажу. – Он убил Роллинса. Они сразу поймут, кто и зачем здесь побывал. – Черт… – ругается себе под нос Роджерс. Потом его глаза округляются. – Роллинс? Они же были неразлучниками! Он хотел уговорить его... – Поверь мне, я знаю, – прерываю его я. – Но сейчас это неважно. Если они поймут, что мы сперли чипы, они придумают, как защитить систему управления, Роджерс. Мы не можем так рисковать. Надо уничтожить базу. Они будут долго разбираться в том, что произошло, и есть шанс, что они не сразу догадаются о цели нашего визита. Скрыть мелкое преступление за локальной катастрофой – это очень странная логика, но в тоже время – очень гидровская, и у меня не так много времени на раздумья. Роджерс принимается усердно тереть свою несчастную переносицу. Возможно, под кожей она усилена вибраниумом, раз до сих пор не сломалась от столь частых сеансов силового массажа. В любом случае, я преисполнен сострадания к этой части его лица. Брок издает тихий стон, пытаясь подняться, но я удерживаю его на месте. – Ладно, – наконец изрекает Роджерс. – Я могу активировать протокол самоуничтожения из комнаты управления, это в центральной части главного корпуса. У них сейчас обед – все должны быть в столовке. Если у меня получится отключить сигнал тревоги, то они даже не успеют опомниться. На секунду я задумываюсь, насколько это вообще правильно – вот так истреблять своих бывших коллег, таких беззащитных во время ланча. Ровно на секунду. – Отличный план, Роджерс. – Я пойду один, – тоном, не терпящим возражений, говорит Роджерс. Поймав мой раздраженный взгляд, он тихо добавляет: – Тебе туда нельзя, Бак. – С какого хрена? Брок вот уже сходил туда один, теперь лежит подстреленный. Роджерс вздыхает и неуверенно кивает. – Шокер, корректировка, мы сейчас загрузим Гранату в машину, и нам нужно вернуться на базу. На пять минут буквально, надо замести следы, – говорит Роджерс в комм, а потом смущенно улыбается мне. – Отвратительные позывные, ты абсолютно прав. – Конечно я прав, Таблетка.

***

– Вам сюда нельзя, нельзя! – орет охранник и, захлопнув массивную дверь и закрыв ее на замок, наваливается на нее со всей силой изнутри. Поговорим, когда у тебя будет металлическая рука, приятель, думаю я и пробиваю дверь кулаком в стратегически правильном месте, вырвав замок с корнем. Роджерс восхищенно присвистывает и пинает дверь ногой. Та срывается с петель и падает, похоронив под собой несчастного гидровца. Когда мы проходим по рухнувшей двери внутрь, Роджерс один раз подпрыгивает на ней, как на батуте, и его приземление сопровождается противным треском костей придавленного охранника. Я с опаской смотрю в его сторону, но Роджерс никак не комментирует свое поведение. Он пожимает плечами и пускается вперед по коридору. Выскочившего навстречу второго охранника я укладываю одним выстрелом. Думаю, Брок бы одобрил: он ненавидел этих упырей, которые много крови ему попортили. Охранники обладают властью не пустить тебя внутрь, если ты забыл пропуск дома, и пользуются ею на полную катушку. Ну забыл, ну и что? Ты что, меня не знаешь? Я каждую неделю тут хожу. Ну позвони Химику, если его нет на месте – Пирсу позвони. Тебе, блядь, что, паспорта моего недостаточно? Со мной орава некормленных бойцов и один нечесаный Зимний Солдат. Хочешь, я тебя с ним поближе познакомлю? – Баки, не зевай, нам сюда, – говорит Роджерс; я встряхиваю головой и следую за ним. На наш план вести себя тихо мы забили, когда зашли на нужный этаж и тот самый первый охранник выскочил навстречу и завопил что есть мочи. Он сразу понял, кто мы, я видел это в его глазах – даже не страх за свою жалкую жизнь, а настоящий экзистенциальный ужас. Есть чего бояться, ведь мы с Роджерсом – поистине самые жуткие создания Гидры. Теперь мы просто стараемся все делать как можно быстрее. На долю секунды я ощущаю себя совершенно пьяным. Не так, как в моих воспоминаниях о той ночи на Кубе, – по крайней мере, сейчас я думаю, что это была Куба, – когда у ЗС поплыло в глазах на секунду, а потом его стошнило, и, собственно, все. Нет, это опьянение сродни тому, что осталось в давно забытом прошлом, еще до всего этого, даже до войны. Во мне разгорается странный восторг, глупая безрассудная радость, как когда я был человеком, как тогда на берегу, когда мы дрались с пражскими громилами. Под внешним хладнокровием Роджерса начинает проглядывать тщательно сдерживаемая ярость. Сквозь шум в ушах я слышу, как в его груди бешено колотится сердце, и мне приходит в голову случайная мысль: если неаккуратно задеть его, он сдетонирует, и это будет прекрасный взрыв. Конечно же, я не буду этого делать, я не самоубийца. Я просто убийца. У дверей комнаты управления Роджерс останавливается и принимается возиться с кодовым замком. Он настроен на скан сетчатки глаза, и похоже, что Химика лишили доступа в помещение. У меня его вообще никогда не было – никто в здравом уме не пустил бы меня разгуливать по базе без сопровождения. Эта дверь не такая, как другие, ее не прошибить железным кулаком. Ну, не с одного удара. У нас нет времени на то, чтобы ломать чертову дверь, рискуя наделать еще больше шума. – Бак, тащи сюда охранника. Мне не открыть. Я киваю и возвращаюсь ко входу на этаж. Коридоры пусты – Роджерс был прав, все на обеде. – Война войной, а обед – по расписанию, – добродушно говорит куратор с круглым румяным лицом и принимается за свой борщ. – А что у тебя сегодня на обед, Солдат? Ах, опять коричневая жижа. Ну что ж, не обессудь. Не я составлял твое меню… Я со всей дури бью себя железным кулаком по щеке, чтобы хоть как-то прийти в чувство. Это становится невыносимым. Я уже научился не обращать внимания на боль, с которой приходят некоторые воспоминания, но это объективно невозможно – находиться в двух местах одновременно и при этом нормально функционировать. Думай о миссии. А лучше вообще не думай. Нельзя! У тебя есть четкие инструкции. Я взваливаю на плечи тело охранника и тащусь обратно по длинному коридору. Одна из дверей без каких-либо табличек и опознавательных знаков вдруг привлекает мое внимание, и я застываю перед ней как вкопанный. Через какое-то время я чувствую, как Роджерс тянет меня за локоть. – А там что? – словно загипнотизированный спрашиваю я, даже не глядя в его сторону. На двери нет даже шильды с номером, но у меня вдруг создается четкое ощущение, что я должен в нее войти. Там исправят все мои неполадки. Я больше не буду отвлекаться от миссии. – Ничего, идем, – отвечает Роджерс и тянет меня в сторону с удвоенной силой. – Времени нет, Бак. Что с тобой, у тебя кровь на щеке… Он подносит руку к моему лицу, но я отталкиваю ее, не позволяя Роджерсу прикоснуться ко мне. – Я в порядке. Кто знает, может, если я буду повторять это достаточно часто, все действительно вернется на круги своя? Роджерс закусывает губу и ничего не говорит. Я ставлю охранника на пол перед запертой дверью комнаты управления, крепко сжимая за плечи, а Роджерс направляет его лицо в сторону скана. Устройство пищит, и дверь гостеприимно распахивается. Внутри никого нет. В комнате управления есть два рабочих места со стационарными компьютерами и широкими мониторами; окон нет, их заменяет по меньшей мере дюжина дисплеев с изображением с камер наблюдения из различных помещений базы, какими-то графиками и таблицами. Роджерс бросается к столу в центре и принимается колотить по клавиатуре. Даже когда я работаю дома один, я всегда стараюсь как можно мягче нажимать на клавиши, возможно, из-за вколоченного в меня рефлекса вести себя тихо. Роджерса не волнуют такие мелочи. Я оглядываюсь по сторонам, на всякий случай втаскиваю тело охранника внутрь и бросаю его на пол. Дверь плавно закрывается за моей спиной. Я подхожу ко второму рабочему месту. На экране отображается список помещений базы по номерам. У той комнаты не было номера, думаю я, как же мне ее отыскать? Я пролистываю список вниз; в самом его конце в алфавитном порядке идут комнаты с буквенными названиями. Я щелкаю на «ЗС. Ремонт и техническое обслуживание». Ну разумеется. На экране отображается черный квадрат: либо в помещении выключен свет, либо камера вышла из строя. – Идем, – раздается из-за спины голос Роджерса. В этот раз он весьма предусмотрительно решает не хлопать меня по плечу. – Я отключил звуковое оповещение и запустил протокол. У нас две минуты, Бак. – Что там? – спрашиваю я его, указывая на черный экран. – Баки, нет. Нет времени. – Проверка, – шепчу я. – Перезагрузка. Он молча кивает. – Мне нужно туда, – говорю я. Говорит ЗС. – Я неисправен. – Ты сказал, ты в порядке. – Я соврал. Я постоянно проваливаюсь в прошлое, в голове все перемешалось, перезагрузка, – я стараюсь сохранять нейтральный тон, но в голосе проскальзывают нотки отчаяния. Это просто унизительно, но я уже не могу контролировать свой чертов рот. Говорит ЗС. – Пожалуйста, перезагрузка. На лице Роджерса за одно мгновенье проносятся все возможные оттенки тоски. Он подходит ко мне ближе и медленно поднимает руки так, чтобы я видел каждое его движение, а потом прикладывает свои ладони по обе стороны моего лица и поворачивает мою голову так, чтобы я посмотрел ему в глаза. Я смотрю и ныряю в прохладный океан его внешнего спокойствия. Он такой же, думаю я. Такой же странный монстр, как я, который слишком долго сидел в клетке. Разница лишь в том, что свою клетку он выбрал сам. Он не провел десятилетия, пытаясь вышибить дверь лбом. Не прошел через сотни циклов ремонта и перезагрузки. Он прочнее меня, он никогда не сломается. – Ты справишься, – тихо говорит Роджерс, тщательно выговаривая каждое слово. – Тебя сбивает с толку слишком большое количество информации, но в этом нет ничего страшного. Дальше будет легче. А сейчас нам нужно уходить. Роджерс держит мое лицо в своих огромных теплых ладонях, в его голосе и уверенный приказ, и тихая мольба. Я подчиняюсь. Я делаю глубокий вдох, длинный выдох и несколько раз быстро киваю. – Надо поторапливаться, – говорю я и пытаюсь улыбнуться. Мои губы дрожат, и щеки совсем онемели. – Да уж, – улыбается он мне в ответ. И мы поторапливаемся. Мы бежим по коридорам, которые наконец начинают наполняться людьми. Все оборачиваются нам вслед, но никто не пытается нас остановить. Они просто не понимают, в чем дело. Тем лучше для них. Как только мы выскакиваем через прорезь в сетке забора, все пять корпусов базы взлетают на воздух.

***

– Ничего себе вы следы заметаете, – ворчит Наташа, когда мы забираемся в машину. – Зачем незаметно пробираться на базу Гидры, когда можно просто ее взорвать. – А что, мне понравилось, – говорю я. – Возможно, стоит сделать это моим новым хобби. – Все новое – это хорошо забытое старое, – комментирует Роджерс с невеселым смешком. Уже по сложившейся традиции я занимаю место за водителем сзади, Роджерс садится вперед. Рядом со мной прерывисто дышит Рамлоу, ненавязчиво перекрашивая бежевую обивку сидения в темно-красный. Когда машина резко срывается с места, голова Рамлоу тут же падает на мое плечо, и я давлю в себе возникшее желание отодвинуться в сторону. – Как он? – спрашивает Роджерс, оборачиваясь назад. – Жить будет, – говорю я, наконец выковыривая ненавистный комм из уха. – А ты как? Это прямой вопрос. Отвечай, когда тебе задают прямой вопрос. Скажи: я в порядке. Ты всегда в порядке до тех пор, пока ты не начинаешь разваливаться на части. Подумай. Не думай. Ты как? Это прямой и очень простой вопрос, но я забыл ответ. Я не знаю. Меня здесь нет.