Неприятные люди

– Когда я предложила как-нибудь зайти на чашечку чая, я имела в виду ни к чему не обязывающий секс, а не то, что ты можешь таскать ко мне побитых щенков с улицы, Наташа, – говорит стройная брюнетка в сером костюме, смерив нашу компанию строгим взглядом. Глаза у нее как лазеры. Обута она в пушистые розовые тапочки. Ее зовут Мария, и она – правая рука главы Щ.И.Т.а Ника Фьюри. А еще она совершенно не рада нас видеть. – Если не пустишь, я брошу разыскиваемого террориста истекать кровью у тебя на пороге, – невозмутимо предлагает Наташа. – Замучаешься объяснительные потом писать. Фьюри тебя наизнанку вывернет. Брюнетка делает шаг в сторону и пропускает нас внутрь, потом аккуратно запирает за нами дверь. – Э, нет, только не на этот диван! Черт, хотя бы подстелите что-нибудь! Как я буду его отмывать потом? Я вполне разделяю ее беспокойство по поводу обивки – заднее сиденье нашей тачки испорчено безвозвратно, но времени у нас не так много. Мы сгружаем едва живого Рамлоу на диван, обитый светлой кожей, посреди гостиной, и хозяйка едва успевает подстелить клетчатый плед. Потом она куда-то исчезает и возвращается уже с аптечкой в руках. Изучив нас с совершенно нечитаемым выражением лица, она в итоге вручает аптечку Роджерсу, очевидно, решив, что я точно не смогу воспользоваться ей по назначению. Затем она хватает Наташу под локоть и тащит ее в другую комнату. Кажется, Наташа попала, думаю я с некоторой долей злорадства. Первый раз в жизни при мне кто-то будет отчитывать Романову, и я просто не могу заставить себя не подслушивать, как они шепчутся в соседней комнате. – Я бы спросила, как у тебя дела, ведь мы давненько не виделись и ты так и не позвонила мне после того раза… Но я и так уже все знаю, спасибо радио и телевидению. Поздравляю, ты теперь знаменитость – твое лицо во всех новостях, анфас и в профиль. Ты скомпрометировала Щ.И.Т. Я никогда не видела, чтобы Фьюри так быстро подписывал приказ об увольнении. Если он узнает, что ты здесь… – А ты ему не говори. Мне просто нужно где-то перекантоваться, а у тебя в доме нас точно никто не станет искать. С меня один заказ любой сложности совершенно бесплатно, когда мне удастся встать на ноги. – Вау. Я все еще работаю в Щ.И.Т.е, Романова, – прохладно отвечает Мария. – Я не заказываю убийства. – Бесплатно, – нажимает Романова. – И кто сказал, что речь идет об убийствах? Могу нарыть любую инфу, какую пожелаешь. – Господи, да все знают, чем ты подрабатываешь на стороне, просто мы закрываем на это глаза, так как ты – одна из наших лучших агентов. Была до недавнего времени. Мне вообще стоит спрашивать, какого хрена ты тусуешься с Рамлоу и с этими двумя, или ответ мне не понравится? – Совсем не понравится. – Тогда не буду спрашивать, – устало вздыхает Мария. Я могу ее понять. В нашей индустрии порой действительно лучше не знать, чем занимаются коллеги. – Можете остаться на ночь. Но серьезно, тебе нужно как-то разобраться со своей жизнью. Группировка «Тишина»? Серьезно? А вы правда хотите убить президента? – Нет, конечно. Это одно большое недоразумение, и я как раз пытаюсь его уладить. Кстати, не подкинешь меня до Старка? А то я в розыске и… – Наташа, ты же не пытаешься сорвать один важный секретный проект, запуск которого назначен на завтра? – Какой еще проект? – Я клянусь, Романова, я из-под земли тебя достану, если ты вздумаешь подрывать работу Щ.И.Т.а, да еще и с помощью Старка. – Расслабься, мне просто нужно кое-что починить. Если ты не заметила, у моего друга металлическая рука. Нужны детали. – И эта рука почему-то кажется мне знакомой. Да и блондинчик этот... – Ну, в гугле-то тебя еще не забанили. Покопайся, может что найдешь. – Будешь выпендриваться, выгоню. – На секунду мне показалось, что ты скажешь «выпорю», и я даже воодушевилась. Что-то подсказывает мне, что дальнейшее подслушивание не принесет мне никакой полезной информации, и я переключаю свое внимание. Я ассистирую Роджерсу, пока он извлекает пулю из плеча нашего подстреленного коллеги, ловко орудуя пинцетом. Моя помощь в основном заключается в том, чтобы не дать пациенту пошевелиться – он проснулся, твою мать, он открыл глаза… держи его, да руки держи, крепче, кретин, не давай ему подняться! Все, хватит, зашиваем, держи говорю! Он же так себя еще больше покалечит, все труды насмарку… Без паники, просто прикажите ему не двигаться. В следующий раз надо будет пристегнуть к столу – поэтому я просто придавливаю его к дивану, в каком-то трансе глядя на то, как в растерзанную плоть ныряют серебристые ножки пинцета, а потом по загорелой коже танцуют длинные обагренные кровью пальцы Роджерса. На пробитом плече Рамлоу татуировка с изображением Гидры. Не головоногого символа нашего бывшего работодателя, а чудовища из греческой мифологии с девятью змеиными головами на длинных извивающихся шеях. Они таращатся во все стороны выпученными глазами, пасти раскрыты в беззвучном вопле, восемь раздвоенных языков источают яд. Только восемь, потому что одна из голов снесена пулей Роллинса. Змеиные шеи тянутся в разных направлениях, одна из них – по груди в сторону сердца, пересекая ключицу. Жаль, что рисунок теперь испорчен ранением, работа мастерская, думаю я. Только вот... – Терминатор на тебя пялится, Брок. – И что? – Мне кажется, ему нравится твоя новая татуха. Что это значит, кстати? «Не забуду мать родную» на латыни? – Ничего не значит, чего докопался? Терминатор. Я не знаю, почему он зовет меня так, наверное, это одно из моих имен. У командира на левой стороне груди, повыше того места, где, как люди обычно ошибочно предполагают, находится сердце, вытатуирована короткая фраза. – Спрошу Терминатора. Я слышал, как он трещит по-испански. – Это итальянский. – Похер. Терминатор, переведи. Я смотрю на командира, но тот отрицательно качает головой. Я молчу. – Алло, есть кто дома? Ау? – он бьет меня по щеке, и я хватаю его запястье и слегка выкручиваю. Его фамилия Роллинс. Ему все смешно. Он меня раздражает. Нельзя! Но уже поздно, он кривится и бледнеет. – Отпусти, уебище. – Отстань от него, а. Он устал. Устал, Зимний? – командир высвобождает из моих пальцев руку своего бойца. – Отпусти, ну же. Я повинуюсь. Я знаю, что по возвращению на базу меня накажут за мою выходку. Мне все равно. Они без конца корректируют мое поведение, но кто действительно нуждается в калибровке, так это Роллинс. Он ни к чему не относится серьезно. – Только вперед, – говорю я. Говорит ЗС. И Командир несколько раз кивает. Я наклоняюсь вперед и провожу пальцем по ключице Рамлоу, и тот морщится. – Что ты делаешь? – нахмурившись, спрашивает Роджерс. Он наклеивает пластырь поверх мягкой повязки на плече Брока. Операция окончена. Пациент скорее жив, чем мертв. – Non si può tornare indietro**, – шепчу я, поглаживая чернильную шею Гидры, скрывающую надпись, которая была вбита в кожу раньше и ничегошеньки не значила. Рамлоу широко открывает глаза. – Ты помнишь, – говорит он удивленно и сдавленно усмехается. – Я не сказал ему, потому что он стал бы надо мной стебаться. Лет пять потом до меня доебывался, пока я не сдался и не сказал ему. Я пожимаю плечами. – Теперь я все помню, – говорю я, и он больше не улыбается. – Он был ублюдком, Брок. – Он был моим другом, – устало произносит он и закрывает глаза. – Ты знаешь, сколько раз он мою задницу спасал? – Мы с Роджерсом только что спасли твою задницу. Значит ли это теперь, что мы друзья? – Ни за что, – говорит Рамлоу и тут же вырубается.

***

Наташа и ее подружка отправляются к какому-то техническому гению, который поможет разобраться с прошивкой чипов. Меня порой завораживает умение Романовой водить всех вокруг за нос. Это особый вид искусства – постоянно быть среди людей и прятаться под тысячью разных масок. Но если снять их все, одну за другой, под ними не будет лица. Большая часть абсолютно любой миссии – это часы, а порой даже дни ожидания в какой-нибудь идиотской локации. Время тянется, как густая смола, и хорошо еще, если ты дышишь свежим воздухом где-то на крыше. По большей части ты просто сидишь на прохудившемся диване в какой-нибудь дыре с отсыревшими стенами, пока не заноет отсиженный зад. На улицу не выйти, к окну не подойти; бойцы жрут чипсы и играют в покер, а ты пытаешься вспомнить или, наоборот, забыть, что ты такое, и понять, что ты здесь делаешь, что значит Хайль Гидра! и почему Нельзя! Нам повезло – сегодня в нашем распоряжении оказался чудный домик Марии. Брок спит на диване, а Роджерс извлекает откуда-то свой блокнот и принимается за рисование. Не глядя могу сказать, что это будет за рисунок. Я же сижу в одном из кресел в гостиной и мечтаю превратиться в камень. Я все еще рассматриваю вариант просто закопаться поглубже где-то в Восточной Европе и попробовать зажить более-менее порядочной жизнью, зарабатывая переводами и по выходным отстреливая местных мафиози за небольшую плату в качестве хобби. – Ты отлично держишься, но тебе нужно расслабиться, Баки, – мягко говорит Роджерс, оторвавшись на секунду от своего занятия. Он долго и тщательно сканирует мое лицо взглядом, и я знаю, о чем он думает: проверка, перезагрузка. Спустя какое-то время он осторожно предлагает: – У нас есть пара свободных часов. Займись чем-то, что тебя успокаивает. Я смеряю его скептическим взором, но он снова утыкается в свой блокнот и продолжает рисовать. Мне нравится, как скрипит его карандаш по бумаге. Я пожимаю плечами и располагаюсь на ковре с коротким ворсом посреди гостиной. Мой коврик остался в Бруклине. Вся моя жизнь осталась в Бруклине. Убедившись, что Роджерс не обращает на меня никакого внимания, я, сделав несколько глубоких вдохов и медленных выдохов, принимаюсь за Приветствие солнцу***. Я повторяю цикл раз за разом, пока моя голова наконец не становится пустой и легкой, а мое тело – мягким и теплым, как разогретый пластилин, и весь окружающий мир перестает существовать. Я начинаю разбавлять последовательность новыми позами почти что по настроению, просто прислушиваясь к желаниям моего тела. В конце концов, за неимением лучшего определения, я и есть мое тело – безымянное, всегда готовое к бою, как заряженный пистолет со спиленными номерами. Намасте, блядь. Пробыв в стойке на голове свои положенные десять минут, я ложусь на ковер ровно и наконец превращаюсь в камень. Теперь я помню все. Я помню даже, как я появился на свет. Я был голый и беспомощный. На меня посмотрел человек, ослепительно яркий, как взрыв, и теплый, как весеннее солнце. Вокруг были люди, много людей, но я видел только его. Он сказал: «Добро пожаловать домой», и улыбнулся мне. Я тоже улыбнулся ему, я хотел к нему прикоснуться, но мои руки были связаны, а грудь была стянута кожаными ремнями, я едва мог пошевелиться. И тогда я закричал что было сил. Я кричал: «Я знаю тебя! Я помню!», но никто не понимал, на каком языке я говорю. Вернувшись из небытия в сознание, я сажусь на ковре и озираюсь по сторонам. Брок все еще спит на диване. Роджерс смотрит на меня округлившимся глазами. – Ты почти не дышал, Баки. Если бы я мог просто перестать дышать, думаю я, то наверное, ЗС давно бы это сделал. Но подозреваю, что Роджерсу об этом лучше не говорить. Это его расстроит. – В этом весь смысл, это же поза трупа, – говорю я, встаю с места и отправляюсь в душ. Проходя мимо него, я бросаю беглый взгляд на его зарисовки – о, ну конечно же. Вот я в бакасане, а вот в ширшасане, а вот я сворачиваюсь в позу лотоса в стойке на голове. – Твою мать, Роджерс. – Прости, я не смог удержаться, – улыбается он, краснея, и вдруг поспешно добавляет. – Спасибо тебе. – За что? – За то, что позволяешь быть рядом. Он опускает взгляд и закрывает свой блокнот. – Мы в одной лодке, приятель, – говорю я, растягивая слова, как это бы сделал Барнс, прекрасно зная, что Роджерс не оценит. Но это и неважно. Non si può tornare indietro. Kein Zurück. – Ты же понимаешь, что мне просто некуда деваться? В эту ночь я сплю спокойно, и мне совсем не снятся сны.

***

А потом настает конец света, и я бегу, и в меня стреляют. Ничего нового. На самом деле, я даже скучал по всей этой веселой кутерьме. Не скажу, что отмахиваться от пуль железной рукой – мое самое любимое занятие, но оно определенно способствует выбросу адреналина, а это в свою очередь прочищает мозги и включает туннельное зрение. Важна только миссия. Все остальное – нельзя! План был такой: Проникнуть на пусковую платформу хэлликерриеров во время торжественного запуска проекта, когда все отвлекутся на перерезание ленточки и пафосные речи. Заменить чипы управления непосредственно перед запуском и незаметно слиться. Постараться не умереть. Честно говоря, это был замечательный план. Гениальный в своей дерзости и простоте. Разумеется, как и все гениальные в своей дерзости и простоте планы, он не сработал. Так как Рамлоу вышел из строя, вместо него доставкой чипов на борт с нами занимается Наташа, в то время как он сидит на диване с моим лэптопом, укрывшись теплым клетчатым пледом, попивает чай с ибупрофеном и ждет команды, чтобы перехватить управление летающими замками Щ.И.Т.а. И Наташа умудрилась спалиться сразу же на входе в ангар, потому что, как оказалось, один из охранников ни с чем бы не спутал ее рыжую шевелюру. Очень неудобный цвет волос для шпиона. О том, что группировка «Тишина» пытается сорвать запуск проекта «Озарение», уже через секунду знал весь Трискелион. Поэтому я бегу, и в меня стреляют. Наташа успела предупредить нас в коммы о том, что ее схватили. Если раньше у нас было по хэлликэрриеру на нос, то теперь – по полтора. Свой чип она умудрилась сбросить где-то у входа, и его еще надо забрать. Они знают, что мы здесь, но все еще не в курсе, что именно мы пытаемся сделать. Мы справимся, думаю я, только теперь нам нужно быть немного быстрее. С этим есть некоторые сложности. Во-первых, расстояния. Я где-то читал, что члены команды огромных танкеров передвигаются по палубам на велосипедах, и хочу сказать, сейчас я их прекрасно понимаю. Мне давненько не приходилось столько бегать. Я не жалуюсь. Я констатирую факт. Во-вторых, я еще раз повторюсь, в меня стреляют. – Зачем тебе эта штуковина? – спрашиваю я Роджерса в комм, замечая его на другом краю ангара. Он бежит в сторону своего кэрриера целеустремленно, движения отточенные и идеально выверенные, как у гепарда. Он не рисуется и экономно расходует силы. К моему немалому удивлению, Роджерс захватил на дело свой фрисби. Судя по тому, как блестит начищенный металл, Роджерс полночи потратил, полируя его. Даже я так свою искусственную конечность не балую. Символ Гидры в центре щита окончательно слез – теперь на его месте сияет белая звезда на все еще черном поле, и я на мгновенье задумываюсь о звезде на моем левом плече. – Ну а чего он без дела будет пылиться? – отвечает Роджерс. – Это даже не похоже на оружие, Таблетка. – Ты просто не видел его в деле. Дыхание Роджерса в моем ухе остается таким же ровным, не сбивается ни на долю секунды, когда он пускает свою идиотскую тарелку в бреющий полет, и она буквально сносит бегущих на него бойцов Щ.И.Т.а, как кегли в боулинге. Лицо его при этом совершенно бесстрастно, как когда он рисует. Потом я теряю его из виду. Только вперед. Через минуты, часы, годы и горы трупов. Роджерс комментирует все свои передвижения в комм, и его голос придает мне уверенности в моих собственных действиях. Каждое второе его сообщение начинается со слов: «Пуля, ты здесь?» В любой другой день я бы бесился. Сегодня я почти благодарен ему за это. Довольно сложно не отвлекаться, ведь я нахожусь в трех пластах времени одновременно: бегу через пролесок к гидровской базе в сорок пятом, вязну ногами в белом песке какой-то пустыни, перепрыгиваю через ящик с боеприпасами на палубе хелликэрриера здесь и сейчас и устремляюсь к блоку управления, из последних сил хватаясь за текущий момент. Время относительно, и это чертовски неудобно. Каждый выстрел отдается в моей голове новой вспышкой воспоминаний. – Пуля, я все, бегу ко входу за чипом и на третий кэрриер. Ты как? Это прямой вопрос, отвечай. – Я в порядке, одну минуту, – я набираю код на панели с кнопками и загружаю чип в открывшийся слот. Палуба начинает вибрировать у меня под ногами. – Готово. Кстати, они начали запуск. Как попадешь на борт? – Возьму джет, их тут навалом, – беспечно отвечает Роджерс. – Давно не летал. Будет весело. Дуй за Шокером. – Понял. Я предполагаю – потому что никогда не могу утверждать наверняка, – что я никогда до этого не был в Трискелионе, но мне не составит труда прихватить кого-то из местных в качестве гида на принудительных началах. У меня есть железный аргумент, чтобы склонить любого, даже самого несговорчивого, человека к сотрудничеству. Я спрыгиваю с платформы на землю и пускаюсь в сторону выхода из ангара. Комм в ухе начинает скрипеть и противно посвистывать, но вытаскивать его пока рано – мне понадобится связь. Наверное, у Роджерса что-то пошло не так. Я останавливаюсь, замечая, что в меня больше никто не стреляет. Оглядевшись по сторонам, я понимаю, что вокруг ни души; на бетонном полу ангара повсюду битое стекло и кровь. У меня холодеет в груди от какого-то странного предчувствия и ощущения нереальности всего происходящего, будто я очнулся посреди ночного кошмара. – Таблетка, что у тебя? Голос Роджерса тонет в треске помех, заполняющих эфир, я не могу разобрать ни слова. Шумоподавление в этих коммах ни к черту, Наташе действительно стоит призадуматься о материальном обеспечении. – Роджерс? – спрашиваю я, забив на идиотские позывные. – Стив, что у тебя? – Ты всегда нас путал, так что я не удивлен. Здравствуй, Джеймс. Я открываю рот, но не могу выдавить из себя ни слова – это не вопрос, ответ не требуется, – я словно парализован. Мне только и остается, что в молчаливом изумлении озираться по сторонам. Роджерса нигде не видно. Крыша ангара раздвигается, открывая бездну ярко-голубого неба без единого облачка. Весь мир вдруг гудит и плавится, и три хэлликэрриера взмывают в воздух. Я уже знаю, что проиграл, но еще не знаю, почему. – Ты немного не в форме, мне действительно больно это видеть, – говорит Пирс, его голос сочится приторно сладким сочувствием. Я ему не верю, но это не имеет значения. Он звучит у меня в голове, вытесняя все остальные мысли. Я не помню, зачем и куда я только что бежал. Миссия, думай о миссии. – Не волнуйся, мы сейчас это исправим. Я сглатываю ком в горле. Проверка. Перезагрузка. Но я не хочу, не сейчас! У меня есть миссия! – Баки, не слушай его! – прорывается сквозь помехи голос Роджерса. Он как будто кричит с большого расстояния, сквозь ветер и снег. – Рамлоу, черт возьми, выруби ему связь! Я тянусь рукой к уху, чтобы вытащить из него комм, но мое тело уже не слушается меня, оно больше мне не принадлежит. В конце концов, оно всегда было собственностью Гидры. Когда Пирс начинает зачитывать последовательность русских слов, я моментально сдаюсь, с каким-то неожиданным облегчением передавая контроль куратору.

***

– Ш-ш-ш... – Что происходит, Роджерс? – О, рад, что ты очнулся. Хорошая новость – у нас все получилось. Плохая – мы падаем в Потомак. Соберись и постарайся не умереть. Постарайся не умереть. Это было частью нашего плана, который феерично провалился. Все по-прежнему похоже на дурной сон, но на самом деле – это самое кошмарное пробуждение в моей жизни. Поверьте, у меня таких было немало, я знаю, о чем говорю. Парашютисты знают, что, если парашют не раскрылся, нужно избегать падения в водоем. Удар о воду мало чем отличается от удара об асфальт. Вода мягкая и ласковая, если погружаться в нее постепенно. При стремительном падении с большой скоростью человеческое тело просто расплющит о поверхность. Как хорошо, что я только плюс-минус человек. В чем-то больше, в чем-то меньше. Все, что я чувствую – это боль. Все виды боли на самом деле: кричащая, пульсирующая, ноющая, острая, тупая. Боль с большой буквы, подчеркнутым полужирным курсивом. В моей голове – вязкий сахарный сироп, приправленный обрывками слов и чужих мыслей. В ушах – свист ветра и хриплое дыхание Роджерса. Я не знаю, что произошло, но Роджерс сказал, что все в порядке. Пути назад нет, только вперед, в данном случае – вниз. Я падаю, но и в этом нет ничего нового, я не боюсь. Я знаю, это продлится недолго.