Неприятные люди

Если кто-то причинил тебе зло, не мсти. Сядь на берегу реки, и вскоре ты увидишь, как мимо тебя проплывает труп твоего врага. Интернет утверждает, что так сказал Лао Цзы. Я говорю: дерьмо это собачье. Я сижу на берегу реки, и мимо меня проплывают только пластиковые пакеты и какие-то щепки. А мой самый злейший враг – это я сам. И по ощущениям я вполне себе жив: каждый вдох отдается острой болью в ребрах, каждый выдох несет новый спектр не менее приятных ощущений, но, по крайней мере, я все еще могу дышать. Честно говоря, я чувствую себя шейкером – оболочка из нержавеющей стали, внутри которой все тщательно взбито и перемешано. После рева двигателей хэлликерриеров и скрежета металла, кажется, что я оказался в вакууме – так тихо вокруг, словно весь мир уснул. Не спим только я, Потомак, и отплевывающийся от горькой речной воды Роджерс. Хэлликерриеров нигде не видно, и где-то вдалеке догорает одна из башен Трискелиона. Похоже, конец света все-таки отменили, и можно расходиться по домам. Гражданские даже не подозревают, сколько тайных проектов запускается и секретных операций проводится каждый день без их ведома, с каким треском они порой проваливаются и к какому количеству жертв это иногда приводит. Как в новостях будут объяснять сегодняшнее – не моя проблема. И вообще, мне теперь нельзя смотреть телевизор, а то я могу случайно кого-нибудь убить. Роджерс выглядит так, будто по нему проехался асфальтоукладчик. С трудом разлепив потрескавшиеся губы и поморщившись от боли, я спрашиваю: – Это я тебя так разукрасил? – Поверь мне, ты выглядишь не лучше, – отвечает он хрипло, осторожно ощупывая скулу. Я ему не очень-то верю. Его правый глаз так распух, что почти не открывается, губы разбиты, а еще он гнусавит – нос явно сломан. Я осторожно ощупываю свои щеки и нос, но они-то как раз в порядке, в отличие от всего остального. В этот раз он решил не бить меня по лицу, это приятно. – Сомневаюсь, – говорю я. – ЗС опять все испортил, да? – Ну, мы немного подрались, я смотрю, это входит у тебя в привычку. Баки, почему ты называешь себя так? Это прямой вопрос, отвечай. – Далее в тексте – ЗС, – цитирую я. Миссия «жить как обычные люди» окончена, и я больше не должен притворяться человеком. Это освобождает. – Зачем они вообще вернули мне оригинальное имя? Джеймс Барнс… И только произнеся это, я отчетливо понимаю: они хотели, чтобы я вспомнил. Они выпустили меня, ожидая, что я съеду с катушек и начну палить во все стороны, и в итоге подставлю сам себя. Все это было бы выгодно для их конечной цели – повесить на меня все возможные грехи Гидры и сделать козлом отпущения. Два года. Я вообще не должен был продержаться так долго. ЗС всегда разваливался на части гораздо быстрее. Он не был знаком с концепцией свободы, он не смог бы с ней справиться. ЗС был почти идеальным солдатом, но разум его был хрупким, как стекло. Вот только за годы стараний Химик слепил из ЗС кого-то другого. Он сделал меня. Мне плевать на воспоминания: они не ранят моих чувств, скорее, доставляют некоторые неудобства. Поэтому я спокойно жил себе от задания до задания, забивая свободное время переводами, сериалами, упражнениями, болтовней с Наташей. Я не задумывался о том, кто я такой, что отличает меня от остальных людей и что меня с ними роднит. Теперь я помню все и наконец знаю, кто я. Я – оружие с человеческим лицом, и более того – мне не нужен хозяин. Но меня необходимо починить. Я не смогу спокойно жить, понимая, что любой тупица, знающий определенный набор слов, может заставить меня делать что угодно – хоть танцевать канкан голышом на крыше музея искусств Метрополитен. Я сплевываю скопившуюся во рту кровь. – Похоже, меня и тут поимели. Пофиг, ладно. Расскажи вкратце, что я пропустил? – Ну, Пирс зачитал кодовую последовательность и переключил тебя в режим… – Роджерс кривится, но в итоге собирается и произносит: – ЗС. Он дал тебе приказ убить меня. Я одобрительно киваю. Я даже не знаю, что именно я в данном случае одобряю. Он продолжает: – Я уже добрался до блока управления, но тут заявился ты и принялся меня дубасить. Я пытался вразумить тебя, не хотел опять с тобой драться. – Роджерс… – Но пришлось. Ты просто озверел, – он вздыхает, осторожно ощупывая свои ребра и живот. – В общем, я поменял чип, и Рамлоу запустил программу перехвата управления, но ты продолжал меня атаковать… тебе нужно было закончить миссию. Короче, я упал с хэлликэрриера. Но ты… ты прыгнул за мной. У меня в глазах синеет, как будто меня приложили по затылку чем-то тяжелым. Это земля, придурок. Жесткая посадка. Небольшой сугроб незначительно смягчил приземление. Начинай прощаться с жизнью и молиться, чтобы Стиву повезло больше. Он выживет. Он же сверхчеловек, сверхпрочный, самый лучший, просто идиот немножко, ринулся за мной… Давай, соберись, вспоминай: Отче наш… дьявол, как же там дальше? Забыл. А вот и боль. Дыши. Ничего, скоро это закончится. – Не может быть. Я не такой идиот, как ты, – выдавливаю я из себя после затянувшейся паузы. – Именно такой, – гордо улыбается Роджерс, и я горько усмехаюсь. – Откуда ты узнал? Что тогда, в сорок пятом, ты прыгнул за ним? Никто не мог знать. Ясно же, что ты не в письмах это прочитал. «Дорогой Стиви, пишу тебе со дна пропасти…» Роджерс легонько ударяет меня кулаком в плечо, и я охаю. Плечо мое, оказывается, болит. – Ты мне сказал. Когда-то в девяностых, – Роджерс отводит взгляд и погружается в созерцание мелкой ряби на поверхности воды. – Ты сказал, что мы оба погибли, мы мертвы, нас не должно быть. И я думаю, что ты был прав. – Не грузись, я просто так спросил, – говорю я, сразу же осознав свою ошибку. Не хватало еще, чтобы он впал в меланхолию и опять начал винить себя из-за всего на свете. Достанет этот свой блокнотик скорби и начнет рисовать. А у нас еще куча дел. – Как ты думаешь, Наташа там? Я киваю на объятый пламенем Трискелион. – Не думаю. У них было достаточно времени на эвакуацию. Мы должны связаться с Марией и узнать, куда они увезли Наташу. – Ну так вперед, – говорю я. Роджерс не без труда поднимается на ноги, придерживая поврежденную руку, и критически оглядывает себя – его одежда почти в порядке, не считая того, что он все еще мокрый насквозь. В эту же секунду я понимаю, как мне самому холодно и неуютно в промокших шмотках. Я отжимаю мокрые волосы и вытаскиваю из них какую-то траву, затем с облегчением выковыриваю неработающий комм из уха и выбрасываю его в воду. Вот знал же, что наташина любовь к экономии добром не кончится. Я вспоминаю спокойный голос Пирса в моем ухе и как сразу же сдался без боя. – Как можно снять эти идиотские триггеры? – любопытствую я, по очереди сгибая пальцы металлической руки. Механизм не пострадал, но выковыривать ил и песок из корпуса будет весело. – Не то чтобы мне не нравилось надирать тебе зад, но хотелось бы присутствовать в моменте, так сказать. – Я уже говорил. Недавние снимаются перезагрузкой, – говорит Роджерс. После небольшой паузы он тихо, но твердо добавляет: – Мы не будем этого делать. Я же видел со стороны, тебя довольно быстро отпускает. Это топорная работа, и со временем действие этих триггеров ослабнет. Надеюсь. – А давние? Те, которые на русском? – спрашиваю я так же тихо. Я не против идеи перезагрузки, я, скорее, даже за. Но я уже знаю, что этого будет недостаточно. – Это очень глубокое программирование, его так просто не стереть. Снять их может только человек, заложивший их. Но боюсь, что этого человека давно нет в живых. – Бля. – Поэтому можно просто избавиться от всех, кто знает кодовые слова, – Роджерс беспечно пожимает плечами. Судя по всему, он не видит в этом проблемы, и я полностью с ним в этом солидарен. Роджерс какое-то время настороженно смотрит на меня, почти не моргая. Немного помявшись, он произносит: – Ты же понимаешь, что нам придется убить его? Уточнений не требуется, я сразу понимаю, о ком идет речь. Я так горжусь тобой. – Ты же понимаешь, что я не смогу это сделать? – передразниваю я, кисло улыбаясь. Корректировку не проводили уже два года, но связь Зимнего Солдата с его куратором очень сложно перечеркнуть. Даже после нескольких перезагрузок, не помня вашего лица и имени, ЗС будет опознавать куратора. Даже зная, что куратор предал его. Нельзя! – Я тоже, – задумчиво произносит Роджерс; в мыслях он где-то далеко. Но потом он хлопает в ладоши и принимает свой обычный хладнокровный и сдержанный вид. – Но нам придется придумать способ. Ладно, давай выдвигаться, пока ребята из Щ.И.Т.а не поняли, что мы живы. – Погоди-ка, что значит «я тоже»? – интересуюсь я, и Роджерс пожимает плечами. – Я не могу причинить вред Пирсу. Он и мой куратор тоже. Это вроде как простая формальность, но… – Ты должно быть шутишь, – прерываю я его, не веря своим ушам. Под уже проступившим узором из синяков Роджерс заливается краской так основательно, что даже его мощная шея краснеет. Наверное, он и под одеждой весь красный от смущения. – Я чуть не отправил на тот свет все высшее руководство Гидры в пятидесятых. После разморозки в семидесятых это повторилось. В начале восьмидесятых я разрешил им отработать на мне программу, которая не позволяет проявлять агрессию по отношению к определенному списку лиц. Его давно не обновляли, но Пирс в него входит. Остальные уже умерли. – Ты разрешил им?! – изумленно выдыхаю я. – Баки, многие вещи, которые они делали с тобой… – Роджерс принимается усиленно массировать свою несчастную переносицу, и мне хочется отвести его руку от лица. Раздается противный хруст – одним резким движением Роджерс возвращает свой нос на место. – Я пошел на них добровольно. Испытания препаратов, медицинские эксперименты, триггеры. Хотите знать, сколько времени я могу не дышать под водой? Давайте выясним! Толерантность к холоду? Давайте проверим! Скорость заживления после ожогов третьей степени? Давайте замерим! Новый сорт героина? Ну ты понял… – Ебануться, – подытоживаю я. Других слов в моем лексиконе на этот счет не находится. Для того чтобы я мог соответствующим образом реагировать на Роджерса, кому-то в скорости придется расширить и дополнить словарь английского. – Ладно, давай вытаскивать Романову, пока и ей мозги не вправили. Роджерс печально улыбается мне и кивает. – А где твой щит? – поняв, что чего-то не хватает, спрашиваю я, когда мы уже продираемся сквозь кусты к шоссе. – Утонул, – равнодушно отвечает Роджерс.

***

Добравшись до ближайшего телефона и выслушав поток ругательств от Марии Хилл, мы выясняем, что Наташу для допроса куда-то увез лично сам Пирс, воспользовавшись своим положением в Щ.И.Т.е. С ужасом и какой-то долей тайной гордости за свою альма матер я понимаю, что они все еще не знают, насколько глубоко Гидра запустила свои щупальца в тело их благородной организации, раз они не понимают, что, по сути, у руля стоит их злейший враг. Похоже, что Наташа, заигравшись в свои шпионские игры, так никому и не рассказала об этом. Но самое важное – мы уничтожили их драгоценные хэлликерриеры, на разработку и производство которых были потрачены тысячи человекочасов и миллиарды американских долларов, и никто даже не в курсе истинной причины наших действий. Для них мы по-прежнему террористы, только теперь у них есть реальные доказательства нашей вины. Иными словами – мы в полной заднице. С другой стороны – можно не париться и действовать напрямую, рассуждаю я, когда нам приходится угонять с улицы первый попавшийся автомобиль. Надо сказать, что Роджерс удивительно ловко уводит тачки. После недолгих препирательств, мне удается уговорить его уступить мне место за рулем. Во-первых, мне дико надоело место пассажира. Во-вторых, мне хочется сосредоточиться на какой-то простой и понятной задаче, которая не будет вызывать у меня новые флэшбеки на каждом шагу. Роджерс скучающим тоном изредка подсказывает мне направление, но сам он при этом явно опять витает где-то в своих мыслях. – Нас никто не преследует, – замечаю я, впервые в жизни не способный вынести тишину в салоне. Такой уж сегодня день. Странный. Как и все дни до этого, начиная с того идиотского недоразумения на Вацлавской площади. – Наташа не нужна Пирсу ни живой, ни мертвой, – объясняет Роджерс, отрешенно глядя в окно. – Вряд ли у нее есть какие-либо интересующие его данные. Александр срежиссировал этот спектакль. К сожалению, декорации рухнули и сцена провалилась, но статисты все еще не в курсе, кто руководит оркестром. Он может попытаться еще раз, только нужно сменить состав труппы и убедиться, что списанные актеры не захотят сорвать новую постановку. – Завязывай с метафорами, Роджерс, у тебя плохо получается, – поддеваю я его. Мне не нравится его задумчивый и отстраненный вид. Почему-то мне кажется, что он не сулит ничего хорошего. – Он знает, что мы живы. Он ждет нас, чтобы устранить лично. Понимает, что, кроме него, никто с этой задачей не справится. – Он может снова зачитать кодовые слова и приказать мне убить тебя. – Думаю, именно так он и поступит, – апатично соглашается Роджерс. – Может, это не самая лучшая идея – просто заявиться у него на пороге? Что за больная ирония, мы вдвоем можем роту солдат положить в считанные секунды, а одного единственного человека… Блядские триггеры. Роджерс внезапно оживляется и наконец начинает проявлять интерес к нашей беседе. – Не волнуйся. Во-первых, он не станет сразу этого делать. Для начала будет долго перед нами красоваться, – говорит он, самодовольно усмехаясь. В этот момент я совершаю очень странное и немного неприятное для себя открытие: я ведь совсем не знаю Пирса. Даже если я покопаюсь в своей памяти, чего я решительно не хочу делать, я не вспомню ничего существенного. Ты всегда нас путал. Я не боюсь его, но рядом с ним я впадаю в странный ступор – нет воли, нет мыслей, нет желаний. Порой ЗС принимал это чувство за любовь. Александр был моим куратором с начала двухтысячных и последние два года, когда само название «куратор» было упразднено, по привычке заставлял меня лично получать у него задания. Я знаю, какой властью он наделен. Знаю все интонации его бархатного голоса, каждую морщину на его лице, синие прожилки в голубой радужке – он был единственным, кто позволял, кто требовал, чтобы я смотрел ему в глаза. Я бывал в его доме. Но при этом я понятия не имею, как он себя ведет, когда не диктует мне параметры миссии или принимает мой отчет. А вот Роджерс знает его достаточно хорошо. Пирс достиг своего положения у него на глазах и с его помощью. – А во-вторых, как только он начнет зачитывать слова, я тебя вырублю, – сияет белозубой улыбкой Роджерс. – По башке мне треснешь, что ли? – уточняю я. – Ну, как вариант. Немного поразмыслив, я прихожу к выводу, что в принципе это не такой уж плохой план. – Ладно, идет, – соглашаюсь я за неимением более вменяемой идеи. Когда я паркую машину в указанном Роджерсом месте, он кивком указывает на здание банка неподалеку. Оно совершенно не похоже на гидровскую базу и не кажется мне знакомым, даже если немного напрячь извилины и пошевелить гиппокампом, но я прекрасно знаю, что в этом мире многие вещи – вовсе не то, чем они кажутся на первый взгляд. Тем не менее я вопросительно смотрю на Роджерса, потому что так бы сделал Баки Барнс. – Решил напоследок ограбить банк? – я растягиваю губы в нахальной улыбке. Наташа бы мной гордилась. – Почему напоследок? – искренне удивляется Роджерс. Какое-то время мы сидим в тишине, будто собираясь с мыслями. Мы оба безоружны и весьма потрепаны, наша одежда все еще не высохла, и от нас пахнет илом. Мы безоружны, но это не делает нас менее опасными, возможно, даже наоборот. Мы сами по себе оружие. Нас натравят друг на друга так, как мы навели оружие хэлликэрриеров, и мы будем драться снова, пока не погибнем оба. Но почему-то мне кажется, что все будет в порядке. Еще тогда, в самолете, Роджерс был прав, у нас много общего. Например, у обоих довольно специфические проблемы с головой, но в то же время это совершенно не мешает нам бить без промаха. Я все еще чувствую себя сломанной машиной, но, по крайней мере, я не один такой. Это не должно меня успокаивать, но странным образом все же придает уверенности. Мы справимся. И все будет если не хорошо, то хотя бы сносно.

***

Куратор с лицом Стива постарел. Он мне нравится. Он не выпытывает из меня то, что у меня в голове, чтобы потом посмеяться над этим и заставить забыть. Он использует меня только для миссий и наказывает только за дело. Он не считает меня своей собственностью, хотя иногда в его глазах я вижу этот огонек – жажду обладания предметом, который ты пока не можешь себе позволить. Но у всех есть свои недостатки, над которыми нужно немного поработать. У меня это – память. Мы заходим в банк, и нас действительно ждут. Когда мы проходим по гулкому холлу к лифтам, все лица поворачиваются в нашу сторону и разговоры смолкают – в наступившей тишине заливаются трелью телефоны и пищат кассовые аппараты. В кабине лифта Роджерс нажимает кнопку паркинга, хотя, пока мы были на улице, въезда на этот самый паркинг я не заметил. Когда мы спускаемся на нужный уровень и двери разъезжаются в стороны, в ярко освещенном коридоре нас поджидают двое молодчиков с автоматами, но они не целятся в нашу сторону – просто стоят у стен, как манекены, демонстрирующие тактическую форму. Это не угроза, даже не предупреждение. Чистая формальность. Было бы невежливо, если бы вообще никто не вышел нам навстречу. В тишине мы проходим мимо, и ни один из них даже не дергается. Я узнаю ребят из отряда Роллинса. Наверняка они уже знают, что он погиб, но вряд ли догадываются, от чьей руки. Мы следуем по широкому коридору, и с каждым шагом моя уверенность в успехе тает. Внезапно я чувствую каждый ушиб, каждый вывих, каждую трещину в кости. Я был здесь, я знаю это место. Оно мне не нравится. Внутри меня все сжимается, и я вспоминаю, что какое-то время назад назвал бы его своим домом. Здесь все началось. Именно здесь я получил параметры миссии, которая в итоге стала самой странной в моей практике. Отправиться в Нью-Йорк, снять квартиру, затаиться и ждать дальнейших указаний. Я не узнал здание, потому что я не выходил через главный вход. С нижних этажей на улицу есть еще один выход через систему туннелей, протянувшихся под городом, как кротовые норы. Я вышел с другой стороны улицы с пустой головой, зная только свое новое имя – Джеймс Барнс, и ничего меня в нем не удивляло и не смущало. Мне выдали гражданскую одежду и десять тысяч долларов наличными. Меня не снабдили оружием. Александр – это точно был он, – похлопал меня по щеке и сказал, что очень гордится мной. Что нас ждут великие свершения, привычный мир изменится очень скоро, и в этом моя заслуга. Они связались со мной только через два месяца, когда я действительно обжился в своей бруклинской квартире. Наверное, поняли, что самостоятельно я сходить с ума не намерен. И в связи с этим кому-то очень экономному пришла в голову гениальная идея – давайте задействуем и ЗС, чего он пылится без дела. И меня задействовали. Так я стал штатным переводчиком Гидры на удаленке. Потом меня начали отправлять на миссии и, о чудо, мне стали платить зарплату. Как видите, они сами виноваты в том, что я возомнил себя свободным человеком. Мы подходим к гостеприимно распахнутым широким двойным дверям, за которыми следует раздвинутая решетка с толстыми прутьями. Наверное, когда-то давно здесь было банковское хранилище. А потом… Проверка, перезагрузка. – Ты в порядке? – едва слышно спрашивает Роджерс. Это прямой вопрос, отвечай; я неуверенно киваю. В самом центре просторного помещения стоит кресло. Над креслом установлена дугообразная конструкция, по его сторонам – различные приборы, выглядящие одновременно древними и устрашающими. Рядом какой-то худенький человечек в белом халате щелкает переключателями. Я знаю, что это – продвинутый вариант аппарата для электрошоковой терапии. Это и есть перезагрузка, думаю я отстраненно. У стен стоят около десятка вооруженных бойцов, а сами стены пропитаны страхом. В кресле сидит Наташа, ее руки пристегнуты к подлокотникам толстыми кожаными ремнями, во рту у нее резиновая каппа. Увидев нас, она печально шмыгает носом. Немного в стороне, спиной к нам, заложив руки за спину, стоит мужчина в дорогом костюме. Его поза выглядит расслабленной, но по едва заметному напряжению в его плечах я понимаю, что он взбешен. Проступок – наказание. Пальцы моей живой руки начинают дрожать. Пирс оборачивается, и на его лице вспыхивает приветливая улыбка гостеприимного хозяина. – Джеймс, Стивен, рад вас видеть! Мы с мисс Романофф вас уже заждались. Бля, думаю я с чувством. Мне конец.