Неприятные люди

Пирс говорит: мы вас заждались, и я сразу же представляю себе, как это было. Пока мы с Роджерсом искали друг друга в мутных водах Потомака, Александр, наверное, сидел в своем кабинете, мрачно потягивая мартини с водкой – или что он там пьет в таких случаях, – глядя в окно на ничего не подозревающий город и сочиняя злодейскую речь. В подвале Наташа жевала резиновую каппу под зорким взглядом двух бойцов. Потом, получив сигнал от охранников на входе в банк, Пирс пригладил лацканы своего пиджака, не спеша спустился вниз на лифте и принял пафосную позу, в которой мы его и обнаружили. Наверняка еще несколько раз спросил у белого халата, достаточно ли внушительно он выглядит. Хорошо, что мы не решили потосковать на берегу чуть подольше или заскочить куда-нибудь за оружием. В противном случае охрана успела бы заскучать, а Пирс – напиться. Все это довольно смешно, если бы не одно но. Целая пачка всяких разных но, на самом деле. Я успел заметить, что все менеджеры банка наверху – ряженые агенты Гидры, и выйти так же запросто, как мы сюда вошли, вряд ли получится. Стоило нам переступить порог комнаты с креслом, ребята, которые украшали своим брутальным видом коридор у лифта, переместились вслед за нами. Предполагаю, что подземные туннели тоже охраняются, и у каждой развилки нас будут караулить. Мы оказались в ситуации из разряда «вход бесплатный – выход платный». Пирс ждал нас; он знал, что мы придем, и подготовился. Впрочем, это даже ловушкой назвать сложно – мы не могли не прийти, и Романова здесь почти что не при чем. Это элементарно: не важно, будет ли уничтожена Гидра, снесены до основания все офисы Щ.И.Т.а, ни Роджерс, ни я – мы не можем быть свободны, пока этот человек жив. Он говорит и говорит, уверенно и саркастично, как будто он действительно репетировал свою речь, но его старания пропадают даром, ведь я, как всегда, слушаю вполуха. Я не могу оторвать глаз от Наташи, но виной тому, скорее, кресло, к которому она прикована. Романова дышит неровно и загнанно, ее грудь резко вздымается вверх при каждом вдохе, а в глазах ее застыл поистине суеверный ужас. Так бояться этого кресла может только тот, кто уже побывал в нем хотя бы разок. Но это не про меня. Я-то к нему привык. Тем не менее, в этой комнате даже непрошенные воспоминания наконец оставляют меня в покое, словно осторожничают. Будто страшатся, что стоит высунуться – кресло набросится на них и заберет силой. Я не боюсь, правда, но будет немного обидно. Я осторожно приподнимаю свою левую руку, сжав ее в кулак и оттопырив мизинец, – Наташа едва заметно кивает мне; ее рука дрожит на подлокотнике, когда она повторяет этот жест. Друзья, вспоминаю я. Вот что это значит. Мы друзья. И она в порядке. Я перевожу взгляд на Роджерса – он смотрит в пол, и лицо его вновь залито румянцем, но не от смущения, а от едва сдерживаемой ярости. Он-то слушает Пирса внимательно. Тогда и я решаю все-таки приложить усилия и сосредоточиться на его словах и с удивлением обнаруживаю, что Пирс буквально отчитывает Роджерса, как какого-то школьника. – Никогда не понимал, почему именно ты считался самым ценным активом Гидры. Пользоваться тобой невозможно, в поле выпустить – просто опасно. Другое дело – Зимний Солдат. Он идеален, и в чем-то это твоя заслуга! Пирс усмехается, и мне кажется, что Роджерс настолько раскален от гнева, что вот-вот расплавит собой бетонный пол и провалится под землю. Я же вроде как понимаю, что должен в этот момент преисполниться гордости, ведь меня похвалили, но этого не происходит. Совсем напротив: я весь в недоумении. Раз он считает меня таким чудесным, как вышло так, что он решил от меня избавиться, да еще и таким подлым образом? – Что удивительно, конечно, – продолжает Александр. – Ведь, как правило, ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Роджерс презрительно фыркает, а потом вздергивает подбородок и смотрит Пирсу в глаза. – Отпусти ее. Мы пришли, она больше не нужна тебе. – То есть ты думаешь, что ты можешь просто заявиться сюда и требовать у меня что-то? После того, что ты устроил? Смешно. Вопреки смыслу сказанного, Пирс не смеется. Он поворачивается к нам спиной – жест, предназначенный исключительно для того, чтобы показать нам, что он совершенно нас не боится, – и качает головой. Это для того, чтобы продемонстрировать нам, какими кретинами он нас считает. – Впрочем, ты прав, Стивен, для Гидры мисс Романофф не представляет большой ценности. Мелкая сошка, которая, возможно, знает чуть больше, чем следовало, но и прихлопнуть ее не составит большого труда. Другое дело, что она возомнила себя очень крутым шпионом. Настолько крутым, что решила, что может переманить наши ценные кадры, и я не могу оставить подобное нахальство безнаказанным. На этом месте Наташа издает какой-то не то жалобный, не то возмущенный стон. – Она не пыталась завербовать меня, – возражает Роджерс. – Я сам на нее вышел. Отпусти ее. – Это не имеет значения, Стивен. Никто не смеет посягать на имущество Гидры. Даже, если это такое нерадивое имущество, как ты. Не надо на меня так смотреть, ты опять забыл свое место, не так ли? Через столько лет ты все еще умудряешься находить новые способы разочаровать нас. Роджерс опускает взгляд, и вдруг до меня доходит – с запозданием, как обычно. Если ЗС нужно было дрессировать, применяя метод кнута и пряника, причем такой, в котором пряник засохший и твердый, и им тоже бьют, то Роджерсу достаточно было намекнуть, что он недостаточно хорош. Этот педант в светлом тренчкоте и идеально выглаженных брюках, каким я навсегда запомню его – если они не заставят меня снова забыть, – не может вынести и мысли о том, что он кого-то подвел. Господи, да он и есть концентрат благих намерений, ведущих в ад, в органической оболочке. Я хочу, правда хочу открыть рот и что-то сказать по этому поводу, но, как обычно, не могу. Меня никто не спрашивал. – У нас были на тебя планы, Стивен. Они бы тебе понравились. Но ты предал нас. Ты единолично похоронил все наши шансы на победу в ближайшем будущем и все из-за каких-то глупых сантиментов! Ты стоил нам Золы. Ты угробил «Озарение». И ты будешь наказан. А мисс Романофф, чтобы ей неповадно было, посмотрит на это, прежде чем ее настигнет собственная печальная участь. – Отпусти ее сейчас же, – твердо повторяет Роджерс. – Я рад, что ты сэкономил нам время и пришел сам. Спасибо, что привел Солдата, – спокойно продолжает Пирс. – Вот что мы сейчас сделаем. Мы позволим Зимнему Солдату наконец-то убить тебя. А потом дадим ему возможность подкорректировать воспоминания мисс Натальи. Я вижу, что доктор Зендер уже настроил аппаратуру, чтобы ему было легче. Только кнопку нажать. Если леди не будет дергаться, мы постараемся не превратить ее в овощ. Белый халат проверяет тумблеры и вбивает какие-то данные с клавиатуры ноутбука, установленного на столе с приборами. Наташа вновь стонет, и Пирс раздраженно оборачивается к ней. – Благодаря вам, мисс, мне пришлось наблюдать сегодня, как рухнули в пропасть все мои лучшие планы. Хочу отплатить вам тем же. Сначала вы полюбуетесь на то, как один ваш верный солдатик убьет другого. Потом вы, конечно, об этом забудете. Но на подсознательным уровне останется выученный урок – никогда не посягать на чужое. Александр произносит каждое слово четко, будто ставит печать на документы. Обжалованию не подлежит. Я замечаю, что он так и не сказал, что сделает со мной, но это уже и не важно. Мои ступни сковывает лед, и этот холод поднимается все выше и выше, пока не добирается до моего сердца. Пульс замедляется, и дыхание становится ровным. Я знал все с самого начала, я сказал Роджерсу, как это будет, но все равно позволил ему притащить меня сюда, словно нас обоих влекла сюда невидимая сила. В конце концов, может, и в него вшита эта программа – после миссии возвращаться к куратору. Даже если ты знаешь, что куратор тебя накажет и ты пожалеешь, что все еще жив. Химик и Зимний Солдат принадлежат Гидре, и только Гидра может распоряжаться ими. Наша судьба была решена уже давно, но, по крайней мере, нам удалось спасти сотни тысяч людей от гибели – эта мысль почему-то наполняет меня мрачным удовлетворением. Да, я провалил миссию, но я в кои-то веки все сделал правильно. Такое вот хаотичное добро. – Приступим, если нет возражений, – тон Александра вновь преисполнен величественным спокойствием. Он осматривает Роджерса, который решается поднять на него взгляд, и я вновь замечаю, как же они похожи. На секунду мне становится интересно, что видит Роджерс, когда смотрит на Александра? Видит ли он в нем себя через сто лет – или насколько еще хватит сыворотки, что сохраняет наши тела от преждевременной старости? Мне и раньше было любопытно, как складывались отношения между этими двумя: относится ли Пирс к своему ручному отравителю с такой же брезгливой нежностью, какой он неизменно одаривает меня. Я много раз слышал, как он лестно отзывался о Химике в разговорах с другими боссами и спонсорами. Теперь же я вижу, как обстоят дела на самом деле. Эти двое не переваривают друг друга, и если бы Роджерс не был скован условиями программирования, он бы давным-давно просто оторвал ему голову. Пирс знает о своей власти и упивается ей. Он подходит ко мне. Мой пульс вновь учащается, лед растаял, теперь я в огне. Я выпрямляю спину, расправляю плечи и поднимаю подбородок, вытягиваясь в струнку, я – идеальный солдат. За моей спиной менее совершенные бойцы подходят ближе – теперь я слышу, как колотятся их сердца под тактической формой; они боятся меня, и это правильно – сейчас я сам себя боюсь. Готовые стрелять по команде, они поднимают автоматы. Александр берет мою правую ладонь в свою и вкладывает в нее пистолет. У него холодные руки, думаю я, и холодные глаза. Я знаю это, хотя в данный момент я смотрю в его правый висок. – Посмотри на меня, – говорит Александр. Я смотрю. Его взгляд вытягивает из меня последние остатки воли, и это уже было много-много раз. Его голос становится бархатным, вкрадчивым, но говорит он не со мной. – Видишь, какой он послушный? Он всегда мне нравился. Не так, как тебе, конечно. Алгоритм Золы посчитал его угрозой и приговорил к смерти. Стоит ли верить такому алгоритму, ведь он почему-то не учел твоего предательства? Пирс поднимает руку и нежно гладит меня по щеке, а я не могу уклониться от этого прикосновения, не могу даже шаг в сторону сделать, пока он держит меня своим взглядом. – Ты ослушался, Джеймс, ты наделал делов, это правда, – голос Александра становится совсем тихим и ласковым, будто он поет колыбельную. – Не вини себя. Это наша ошибка, но мы все исправим, мы починим тебя. Золы больше нет, а ты еще послужишь нам. А потом его ладонь на секунду исчезает с моей щеки и тут же возвращается с хлесткой пощечиной. Моя кожа горит; я крепче сжимаю рукоять пистолета, поднимаю подбородок еще выше, и все так же смотрю в его глаза. – Вот так, – Александр делает пару шагов назад, не разрывая зрительного контакта. Его голос снова громкий и уверенный, когда он командует: – Роджерс, ни с места! Честно говоря, не понимаю, на что ты рассчитывал... А потом он улыбается мне. – Zhelanie. Он вычеканивает кодовые слова, а я угрюмо думаю, что над произношением он все-таки мог бы и поработать. Но я прекрасно знаю, что это неважно и я сдамся опять, потому что таким уж меня создали. Я тоже не понимаю, на что мы рассчитывали. Однако со стороны вдруг раздается осторожное покашливание, и Роджерс с идеальным северным акцентом, который всегда заставляет немецкий звучать удивительно мягко, тихо, так чтобы слышал только я, говорит: – Unter Tatverdacht steht Ex-Militärbeamter Brock Bingo Rumlow…* Ах, вот оно что, думаю я, и это моя последняя мысль.

***

А потом я снова могу думать и, господи боже мой, у Роджерса невероятно длинные ресницы. Как у девушек из рекламы косметики, я не шучу. Длинные и черные, идеально обрамляющие его глаза идеально голубого цвета. Этот цвет прекрасно сочетается с синяками и ссадинами, украшающими его лицо. Он улыбается мне разбитыми губами так, будто я только что достал луну с неба и вручил ему в руки, но, судя по тому, как болит все мое тело, мы опять дрались. Я едва могу пошевелиться. Он крепко держит меня за запястья, буквально пригвоздив меня к бетонному полу, его горячее дыхание обжигает мое лицо. Как мы опять оказались в этой позиции? Ненавижу все это. – Отпусти, – говорю я. – Пожалуйста. Ты чертовски тяжелый. Длинные ресницы взлетают, опускаются, и Роджерс полушепотом виновато произносит: – Да, Бак, конечно. Он откатывается в сторону и ложится на спину рядом со мной. Наверное, ему тоже крепко от меня досталось, догадываюсь я наконец. Я поднимаюсь на локтях, сажусь и оглядываюсь по сторонам. Все перевернуто вверх дном, и воздухе витает мелкая пыль раскрошившейся штукатурки – автоматная очередь прошила потолок, украсив его серым пунктиром. Двое ребят, охранявших выход из помещения, лежат на полу в растекающихся лужах крови, и по характеру ранений я могу сказать, что по крайней мере один из них – не моя работа: кто-то выпустил в него всю обойму. Наташа прячется за завалившимся набок чертовым креслом, в обивке которого зияет свежая дыра. Накрыв собой свою драгоценную аппаратуру, спит вечным сном белый халат – по спине расползается красное пятно. Но самый страшный, самый важный человек в этой комнате лежит в нескольких футах от меня на боку с аккуратной дыркой во лбу. Его глаза широко раскрыты в изумлении, словно он не может поверить в то, что теперь он мертв, или же в то, что именно я убил его. Александр Пирс, мой последний куратор. Я был его оружием, возможно, даже любимым – тем самым, с которым иногда так сложно расстаться после окончания долгой миссии. Сколько их, на дне рек, в мусорных баках, на загородных свалках. Совсем новенькие, начищенные, блестящие. Я сжимаю свое левое плечо, нащупывая под плотной тканью шрамы на стыке металла и плоти, и вспоминаю – ему нравилось трогать меня здесь. Страсть коллекционера, по сути, ведь он никогда не видел во мне ничего больше, чем просто предмет, максимум – дрессированного хищника. Он не думал, что я снова смогу существовать вне стен гидровской базы. Не мог поверить в то, что его лучшая пушка возьмет и обзаведется собственной жизнью. Он подарил мне свободу только для того, чтобы тут же пустить по следу гончих псов. А потом передумал и захотел вернуть обратно. – Ты сказал, что вырубишь меня, – замечаю я едва слышно. – Я и вырубил, – беззаботно отвечает Роджерс. Поднявшись с трудом, глотая пыль и кровь во рту, я подхожу и сажусь рядом с телом Пирса на корточки. – Что здесь произошло? – Я думаю, ты и сам уже понял. – Это невозможно, – говорю я чуть громче, стараясь сохранять ровный тон. Дыши, все уже кончено. – Я не мог убить его. ЗС не способен причинить вред куратору. Я прикасаюсь пальцами живой руки к щеке Александра, как он часто прикасался ко мне; его кожа сухая и теплая, и почему-то мне кажется, что, если я надавлю слишком сильно, она моментально порвется, как бумажная маска, а под ней не будет ничего. Пустота. – Этот последний триггер, программирование было не слишком продуманным, – объясняет Роджерс. – Думаю условия были такие: хватать любое оружие и убивать всех на своем пути. Нам повезло, что каждый раз, когда срабатывал триггер, рядом был я – у меня достаточно сил, чтобы остановить тебя. В противном случае пострадало бы куда больше народу. Я хотел использовать его в качестве отвлекающего маневра и даже не предполагал, что это так сработает. Думал, что ты начнешь буянить, убьешь охрану, а я в это время освобожу Наташу. – Это и было твоим планом с самого начала. Мог бы предупредить, – усмехаюсь я с горечью. Роджерс осознанно пронес в логово Гидры бомбу и первым успел нажать красную кнопку. – Он ведь сам отдал мне свою пушку. Я закрываю мертвые глаза Александра, но не могу заставить себя отойти от него или перестать на него смотреть. Интересно, глядя на него, видит ли Роджерс свой собственный труп? Эта мысль вынуждает меня наконец отдернуть свою руку и встать. – А что было бы, если бы он приказал тебе молчать, а не стоять? – Я попросил Наташу тоже выучить код, – пожимает плечами Роджерс, не отвлекаясь от своего занятия. – Отлично, – ворчу я под нос. – Количество кукловодов растет с каждой секундой. Ко мне тут же подходит Романова. Она хоть и выглядит жутко перепуганной, но на ней ни царапинки. – Ты в порядке? – спрашиваю я ее на всякий случай. – А ты? – хрипло отвечает она. Я замечаю, что в ее глазах блестят слезы. Немного помявшись, Романова заключает меня в крепкие объятия. Не успев спохватиться, я, к своему стыду, жалобно взвизгиваю, когда она сжимает мое больное плечо. Потискав меня с минуту, повздыхав и поохав, она отпускает меня и говорит: – Теперь за дело. Стив, помоги мне. Джеймс, закрой дверь. У нас не так много времени. Я ошарашенно смотрю на нее. – Какое еще дело? Наташа достает из кармана флэшку и машет ей в воздухе. – Мы в самом сердце Гидры. Грех не воспользоваться. Роджерс аккуратно снимает доктора Зендера, ныне покойного, со стола с приборами, и Наташа втыкает свою флэшку в разъем лэптопа. Я захлопываю тяжелую входную дверь и задвигаю решетку. Романова тем временем увлеченно стучит по клавиатуре. – Ты думаешь, что сможешь что-то отсюда выкачать? – спрашиваю я. – Для этого потребуется как минимум пятнадцать паролей и подтверждение Пирса. – Я тебя умоляю, ты же видел, в каком состоянии они держали Золу. Это в Щ.И.Т.е все помешаны на защите данных, а в Гидре сходят с ума по экономии. На той базе, которую вы взорвали, вряд ли получилось бы такое провернуть, ее построили не так давно и как следует оснастили, но мы на одной из старейших точек Гидры. В этих шкафах бумажная картотека, я уже не помню, когда видела такое в последний раз. Наверняка и на этой развалюхе найдется что-нибудь интересное, что удастся выгодно продать. Я еле сдерживаюсь, чтобы не треснуть себя железным кулаком по лбу. – Ты хотела попасть сюда! – Ну, не то чтобы прям уж мечтала, – криво усмехается Наташа. – Определенно не при таких обстоятельствах, но выбирать не пришлось. Я возвожу глаза к простреленному потолку. – Стив, пароль! – командует Романова. Роджерс вбивает нужную комбинацию, и Наташа довольно потирает руки. – Так-с… Что тут у нас. Полный архив данных по Зимнему Солдату, начиная с девяносто первого года, и на половине приказов подпись А. Пирса, на другой половине – автограф Дж. Ситуэлла. Негусто, но даже за эти данные я заставлю Фьюри танцевать стриптиз на моем кухонном столе, ну, или отмазывать нас перед правительством. Или ему самому придется объяснять президенту, как он профукал тот момент, когда у руля Щ.И.Т.а встали не последние люди из Гидры. Какой удачный выдался денек. А потом мы молчим, не сводя глаз с экрана, пока данные мучительно медленно перекачиваются на наташину флэшку. В уютной тишине можно слышать, как рушатся чьи-то карьеры. – Готово, идем! Барнс, как отсюда выйти? Я указываю Наташе на дверь, которая, насколько я помню, должна вести в подземный туннель. Романова, чуть ли не пританцовывая, отправляется в указанном направлении, и я с куда меньшим энтузиазмом уже готов следовать за ней, но Роджерс останавливает меня, подхватывая за локоть. – Мы останемся ненадолго, ты иди. Расчистишь нам дорогу заодно, а то ты весь день бездельничаешь, – говорит он с неловкой улыбкой, и Наташа оценивает нас подозрительным взглядом. Роджерс выразительно кивает на труп Пирса, а потом на меня. – Иди, мне нужно поговорить с Баки. Очень деликатно, думаю я, но предпочитаю промолчать. – Ладно, но недолго. Сейчас весь офис этого псевдобанка сюда ломанется. – Не ломанется. По факту замом Пирса был я, но я ведь предатель. Пока начальство будет совещаться и решать, кто теперь за главного, рядовые работники будут радоваться спонтанному выходному. Спорим, что там наверху все уже побросали свои рабочие места и свалили домой? Отруби одну – вырастут две новые. Но отращивание голов тоже занимает какое-то время. Наташа, смеясь, исчезает за указанной дверью, гибкая и изящная, как уличная кошка, и такая же непредсказуемая. – Мне не нужен сеанс психотерапии, – говорю я ядовито, оборачиваясь к Роджерсу. – Я в порядке. – Я знаю, Бак, знаю, – бормочет Роджерс. Он возвращает кресло на место и проверяет, насколько крепко оно стоит, затем принимается щелкать переключателями приборов и по новой проверять подключение кабелей. – А он ведь солгал. Судя по настройкам, он хотел основательно прожарить Наташе мозги. Не уверен, что она выдержала бы такое. Я смотрю на манипуляции Роджерса с приборами, и меня как громом поражает очередная догадка; на лбу тут же выступает холодный пот, и комната плывет перед глазами. Я пытаюсь заземлиться и как-то отвлечься тестированием работоспособности протеза – прикасаюсь поочередно к большому пальцу мизинцем, безымянным, средним, указательным. Мизинцем, безымянным, средним, указательным. И еще раз. Очевидно, я слишком усердствую, и металлические пальцы ударяются друг о друга со звонким клинк! клинк! клинк! ЗС внутри меня принимается паниковать в своем неповторимом и невероятно раздражающе стиле – он беззвучно орет: «Проверка! Перезагрузка!» Роджерс подходит ко мне, заглядывает в глаза и берет за плечи. Мне все еще больно, но я не подаю виду. Я ловлю себя на мысли, что мне отчаянно хочется, чтобы его взгляд имел надо мной такую же власть, которой обладали глаза Александра. Успокоить меня, обездвижить, заставить забыть все слова и сковать сердце льдом. Но Химик всегда был плохим куратором. Все потому, что у него лицо Стива. – Баки, сейчас мне нужно, чтобы ты выслушал меня. Это прозвучит очень странно, но… – Перезагрузка? – мямлю я, не в силах собраться с мыслями. Какое еще лицо Стива, он ведь и есть Стив. Стив Роджерс, Капитан Америка, Химик. Он такой же, как и я – несколько человек в одном теле. – Типа того, – говорит он тихо. – Пойдем, я тебе покажу, что делать. Он говорит что-то еще, но я уже его не слушаю. Я иду к креслу, сажусь в него с обреченностью смертника и ищу взглядом каппу – мне дороги мои зубы. Давай, ты же сам недавно так этого хотел. Это логично, к этому все и шло. По окончанию миссии, согласно инструкции, требуется перезагрузка. Этим требованием слишком долго пренебрегали, и к чему это привело? В моей голове все перепуталось. Я убил куратора. Надо начать с начала. – Баки, нет, ты чего! – Роджерс бросается ко мне и вытягивает меня из кресла с такой силой, что я чуть ли не падаю на него, но удерживаю равновесие. Он опять хватает меня за плечи, легонько встряхивает и смотрит в глаза, и я уже готов нащупать ту самую нить – связь с куратором, давай же, Роджерс, постарайся хотя бы немного. – Я неисправен, – говорю я. Говорит ЗС. – Хватит тянуть, просто сделай это. Роджерс издает какой-то невнятный всхлип и заключает мое лицо в свои ладони – они огромные, теплые; я смотрю в пол. – Баки, Баки, нет… Это не для тебя, это для меня. От удивления я моментально возвращаюсь в реальность, можно сказать, падаю в нее лицом, и это отрезвляет покруче пощечины. Трусливые мысли, которые были в моей голове до этого, вдруг кажутся мне донельзя нелепыми, но все они меркнут перед сияющим идиотизмом того, что только что выдал Роджерс. – Ты совсем умом тронулся, скажи честно? – вкрадчиво спрашиваю я, отводя его руки от своего лица. – Зачем тебе это? – Как я уже говорил, все, что они делали с тобой – я прошел через это тоже. Все, кроме этого. – И дальше что? Роджерс, если ты так любишь боль – иди сунь пальчик в розетку! Эта хреновина сделает из тебя блеющего идиота, который не помнит своего имени, – для пущей убедительности я указываю на себя. – Поверь мне, я знаю, как это работает, – Роджерс опускает глаза в пол и какое-то время молчит, задумчиво потирая свой затылок. Проверяет свой шрам, догадываюсь я. Слава богу, он оставил в покое свою переносицу. Моя правая рука невольно тянется к левому плечу. Мы любим свои шрамы. Они напоминают нам о том, кто мы есть. – Послушай, – начинает он тихо, и, надо сказать, впервые за долгое время я весь внимание. – Зола меня не подпускал к этой штуке, даже когда я сам попросил, чтобы уладить проблемы с гневом. – Ну разумеется, ты сам попросил, – я кривлюсь, и Роджерс печально кивает несколько раз. – Это ведь странно, не правда ли? – продолжает он. – Столько усилий было приложено, чтобы ты забыл, а ты всегда вспоминал. А я ведь всего один раз приложился затылком. За годы службы у меня было столько черепно-мозговых, что я сбился со счету, и ни одна больше не приводила к тяжелой потере памяти. Слышал про такую вещь, как диссоциативная амнезия? Я отрицательно мотаю головой. Для человека без прошлого я всегда удивительно мало интересовался данной темой. – Если вкратце, то думаю, я просто не хочу вспоминать. На подсознательном уровне. – И ты решил, что хороший удар током заставит тебя захотеть? – Грубо говоря, да. Может быть, мне поможет, если я забуду, почему так хотел о тебе забыть, – отвечает Роджерс, и я закатываю глаза. Большей чуши я в жизни не слышал, а я ведь много лет работал с Рамлоу и Роллинсом. – Баки. Посмотри на меня. Я повинуюсь, ведь мне некуда деваться. Не любоваться же на мертвого Пирса. А Роджерс снова смотрит на меня так, как будто я – ответ на все его вопросы, и мне хочется как следует засветить ему промеж глаз, чтобы он выбросил эту дурь из головы. – Ты был моим другом. Нет, не так. Ты был моим всем. Я видел, как ты умер. Я понимаю, почему мой мозг захотел навсегда вырезать это из памяти, а заодно и все, что было с тобой связано. – Тогда зачем тебе вообще это вспоминать?! – потеряв терпение, я почти перехожу на крик. – Ты идиот. Это больно. Ты наверняка обоссышься. Я не хочу на это смотреть, и с чего ты вообще взял, что это поможет? – Да ладно тебе. Даже если это не сработает, то я хотя бы на некоторое время забуду о том, что я сделал с тобой. На секунду я теряю дар речи и застываю с открытым ртом. Я устал и хочу домой, но дома у меня больше нет. Наташа всыпет нам по первое число за то, что мы так долго возились. Мы все еще в гребаном розыске. А я трачу время, споря с твердолобым идиотом. – Блядь, вот обязательно быть настолько драматичным? – наконец выдавливаю я из себя. – Я боялся, всегда боялся, что однажды проснусь – и опять не буду ничего помнить… Но черт возьми, где-то в далеком прошлом осталось все, что делало меня человеком. И пачка писем этого не заменит. Если есть хотя бы мизерный шанс… – Роджерс, это не машина времени. Ты не можешь вернуться назад, – устало возражаю я, прекрасно понимая, что уже проиграл этот спор. Память – это машина времени. В ней прошлое и настоящее существуют одновременно. Баки Барнс и Стив Роджерс падают в заснеженную пропасть, Химик в первый раз отправляет Зимнего Солдата на перезагрузку. Я вспоминаю солнечный майский денек и Вацлавскую площадь. Я вспоминаю акварельный маяк и побережье Северного моря. Я вспоминаю ветреный день на пляже Кони-Айленд. Я вспоминаю Химика и того парня в желтом квадрате окна. Куратор с лицом Стива. Я вспоминаю, как обещал себе: когда-нибудь я убью его. Я протягиваю руку и легонько касаюсь пальцами его разбитой скулы, потом двигаюсь по рисунку ссадин вверх, к виску, и Роджерс, черт бы его побрал, закрывает глаза. Я смотрю на его длинные девичьи ресницы, и в груди глухо стонет моя пустота. Я знаю, что именно он хочет вернуть. Я думаю, что это невозможно, но я не хочу больше с ним препираться. – Ладно, – соглашаюсь я наконец. – Ладно? – недоверчиво повторяет он за мной. – Я уже думал, что придется воспользоваться триггером. – Ха-ха, Роджерс. Да, так было бы намного быстрее. Но я тут вспомнил, как ЗС всегда хотел запихнуть тебя в это кресло, – я криво усмехаюсь, глядя на его удивленное и радостное лицо, и облизываю пересохшие губы. Все проще, чем кажется. – Мечты сбываются, не так ли? Покажи, на какую кнопку я должен нажать.