Счастлив тот, кто бывал в Юньмэне

Цзян Чэн никогда так не ошибался в людях. Не в каком-то одном человеке — о, тут он будет первым в списке дураков! — а вообще. Ван Цзю вежливо отвел взгляд от стопки листов на столе — на такой толстой дешевой бумаге рисовали картинки на продажу, будь то благостные лица небожителей с просьбами о благословении или полуголые красотки с утками-мандаринками. — Как прикажете поступить с торговцами? — Застывший у порога Сю Линь тоже старательно не смотрел на картинки, таращась на главу преданными глазами. Цзян Чэн потер переносицу, искренне желая приказать сжечь всех проклятых торговцев вместе с их товаром. Хотя листы с похабными картинками он точно сожжет, своими руками. С желтоватой бумаги томно смотрело его собственное лицо в окружении лотосов, уток и персиков, только выглядел он таким игривым и нежным, какими не бывают даже шлюхи из лучших борделей. — Как и с предыдущими. Палок не жалейте, и чтобы ноги их больше в Юньмэне не было. — Слушаюсь, глава! Цзян Чэн снова потер переносицу — на ней синяк скоро будет! — и посмотрел на Ван Цзю, замершего перед столом. — Когда-нибудь это закончится, глава, — сказал Ван Цзю, то ли пытаясь утешить, то ли не желая думать о новых злосчастьях, обрушившихся на орден. — Всем надоест. — Или я закончу это сам. Мало им темных заклинателей, я всех этих торгашей… — Цзян Чэн ударил по столу кулаком и стопка покосилась. Из-под верхнего рисунка выглянул еще один — обнаженное плечо, длинные локоны, маленькие ручки — с кольцом-«Цзыдянем». Настоящий Цзыдянь совсем бы потерялся рядом с изукрашенной безделушкой. Даже то, что в этих тонких и томных омегах узнать его было трудно, не делало гнев Цзян Чэна слабее — наоборот, это распаляло все больше с каждой новой пошлой картинкой. — Вы же знаете, что сплетники только больше раззадорятся. — Ван Цзю был правой рукой главы достаточно долго, чтобы отличать настоящую ярость от усталой ругани. — Но рано или поздно любые сплетни надоедают. — Они придумывают новые. — Цзян Чэн бросил рисунки в широкую бронзовую чашу, наблюдая за мгновенно вспыхнувшим пламенем. Наложенное на чашу заклятье не оставит от них даже пепла. — Теперь говорят, что я едва не сошел с ума от злости, когда «родился фениксом», и сам перерезал себе шею, чтобы никакой альфа... Он махнул рукой, не желая продолжать. «Чтобы никакой альфа не узнал его и не обладал им». То, что в сплетне казалось сказкой про неуемную гордыню, в жизни было всего лишь удачей и здравым смыслом. — Мне не нравится, что про это вообще стало известно. — Ван Цзю нахмурился, но Цзян Чэн только пожал плечами. Он не скрывал своего увечья, о нем знали слуги и лекари, да даже Цзэу-цзюнь. Хотя вряд ли, конечно, глава Лань обсуждал Цзян Чэна за его спиной. — Мне не нравятся стихи, которые пишет каждый дурак, мнящий себя поэтом. А самые безумные мне их еще и присылают. Вот что мне не нравится. И песенки, к демонам их, не нравятся. И это вот, — Цзян Чэн кивком указал на рассыпающийся в чаше пепел. — Мне все не нравится. Стихи он сжигал, не читая, хватало первой строчки. Одно, особенно дурное, начиналось с красочного описания треснувшего и от того еще более прекрасного белого нефрита. Если бы оно было подписано, Цзян Чэн точно отыскал бы автора и не пожалел бы ударов Цзыдяня. Еще поэты увлекались воспеваниями струящихся по телу пурпурных одежд и мокрых волос, прозрачных вод, омывающих белоснежную кожу, и непонятно, что было тому причиной — то ли речные просторы Пристани Лотоса, то ли неприятная история в Облачных Глубинах. Цзян Чэн вспоминал ее с содроганием: это был первый раз, когда он почувствовал, как все поменялось. Альфы, которые смотрели, будто представляя его под ними, и Лань Сичэнь, вдруг вспомнивший про свою «драконью» сущность. Цзян Чэн тогда почувствовал, как от его голоса, пусть даже он разговаривал с другими, по телу побежали мурашки, и пусть это была лишь тень возбуждения, ему до сих пор было не по себе. — Я не думаю, что поэты и художники пытаются вас оскорбить. — Ван Цзю даже забавляло, как внезапно поменялась слава его главы, и он не особенно старался это скрыть. Он был с Цзян Чэном с самого начала, вернее, конца того, прежнего ордена. Ван Цзю был в свите Цзян Яньли в Мэйшане, когда сгорела Пристань Лотоса, и он без раздумий пошел за новым тогда главой. Цзян Чэн помнил эти мрачные дни в поместье бабушки, и то, как Ван Цзю, потерявший в Пристани родителей и двух братьев, часами точил и чистил меч, думая о своем. Тогда же, в Мэйшане, Цзян Чэн «родился фениксом», но Ван Цзю как будто было плевать — он шел только за его яростью и желанием мстить. — Ты назвал поэтами дешевых стихоплетов, — сказал Цзян Чэн, и Ван Цзю, кажется, едва удержался, чтобы не закатить глаза, как это делал он сам. — Я уже не говорю об этих мазилах, они делают из меня… какую-то куртизанку. Какого хрена, знаешь, какой сейчас самый модный узор для платьев? Лотосы! Они смеют украшать свои тряпки пурпурными лотосами! Цзян Чэн ожидал чего угодно — насмешек, снисходительного злорадства, возможно, пошлых историй, которые напридумывали бы досужие сплетники. Но точно не того, что о нем будут распевать сомнительные песни на площадях и наряжаться в лотосы!.. — Вы всегда можете повесить наглецов на Цзыдяне, — утешил Ван Цзю. — Прикажу подать вино? — Пусть подают. Разбирать письма и прошения Цзян Чэн не собирался, для дипломатического словоплетения он был слишком раздраженным и уставшим. — Я думал, что не может быть репутации хуже, чем у Цзяна-бешеного пса, — хмуро сказал Цзян Чэн, когда слуги ушли, оставив подносы с едой и вином. Ван Цзю сел ближе, аккуратно сдвинув на край стола бумаги и те самые письма. — Как же я ошибался. Знаешь, какую мне вчера прислали поэму? — «Неприступный феникс»? — Ван Цзю тихо засмеялся, едва не пролив вино мимо чашки. — Конверт был из алой бумаги, я… — Все-все! — Цзян Чэн почти вырвал из его рук чашку. — Зря я вспомнил. — Вы всегда можете доказать им, что «бешеный пес» подходит вам лучше всего, — сказал Ван Цзю, салютуя ему вином. Цзян Чэн криво улыбнулся, но поднял чашку в ответ. После обильной выпивки спал он крепко, только под утро привиделся почти кошмар: во сне кто-то пел пьяным голосом непристойную песенку, и строчки повторялись и повторялись, заставляя его убегать — он не хотел это слышать. Счастлив тот, кто бывал в Юньмэне И пил вино из лотосовых чаш… Цзян Чэн не мог ничего сделать, даже ударить Цзыдянем — голос звучал из пустоты. А он все бежал и бежал. Счастлив тот, кто бывал в Юньмэне И целовал гладкобедрых красоток… Он закрывал уши, но голос начинал звучать прямо в голове. Счастлив тот, кто бывал в Юньмэне, Но трижды счастливец — пред кем раздвинет ноги Юньмэн! Цзян Чэн проснулся, словно ждал именно этой последней — похабной строчки, той, из-за которой эту песенку пели по всем площадям Поднебесной, кроме, конечно, юньмэнских. Таких смельчаков не находилось, но Цзян Чэн был уверен, ее хорошо знают и в Пристани Лотоса, и даже мечтал поймать кого-нибудь хотя бы напевающим прилипчивый мотив — чтобы сорвать ту ярость, которую она в нем вызывала. Жаль, что слуги были на диво сдержанны. Похмелье прошло быстро, но раздражение только усилилось, когда он наконец занялся письмами и прошениями. Глава клана Оуян просит о встрече. Глава клана Хо жалуется на расплодившихся гулей, чьи гнезда обнаружили в старых запрудах, и просит о помощи. Лекарня города Гуйян сообщает о трех подозрительных раненых, которых принесли к ним неизвестные, один из раненых умер. В Цияне очередное убийство — хозяйничающая около города банда наглела от своей неуловимости. Община деревни Баньчжан просит разрешить снимать пошлину с торговцев свиньями. Глава ордена Гусу Лань спрашивает, не будет ли глава Цзян заинтересован в беседе с ним, и буде так, готов прибыть в Пристань Лотоса в тот же день или на следующий. Цзян Чэн отложил неприметное с виду письмо — только печать с облаками выдавала его важность — и задумался. Для недавно вышедшего из уединения Лань Сичэнь проявлял завидную активность, возможно, он все же захочет сменить брата… В любом случае, говорить с ним придется, это вам не глава Оуян, от которого можно отделаться неясными обещаниями и туманными заверениями. Цзян Чэн встречал гостей лично, на небольшой пристани, которая считалась семейной и была скрыта от посторонних глаз. По письму Лань Сичэня было понятно, что торжественный прием был бы излишним. Ни у одного из них не было желания тратить время на соблюдение всех положенных церемоний, в этом они были похожи. Лань Сичэнь прибыл всего с двумя адептами, которые так и остались на добротной, но неприметной лодке, и одежда его была непривычных темно-синих тонов. Скромно, но — Цзян Чэн оценивающе посмотрел на свисавшие с пояса нефритовые амулеты — скромно только по меркам великого ордена. — Я, вероятно, потревожил вас, Цзян Ваньинь, и отвлек от дел, — сказал Лань Сичэнь после приветствия, сразу отбросив тяжеловесные титулы. Цзян Чэн подумал, не считает ли он, что они стали ближе после той беседы в горах, — и эта мысль не вызвала ни неприятия, ни удивления. — Меня тревожит много кто, начиная от жадного старосты деревни Баньчжан и заканчивая еще более жадными старейшинами Ланьлин Цзинь, но отнюдь не вы, Лань Сичэнь. Получилось даже слишком развязно, наверное, не стоило разговаривать с Цзэу-цзюнем почти как с приятелем, но тот лишь довольно улыбнулся. Он выглядел куда лучше, чем сразу после уединения, хотя былая мягкость к нему не вернулась. Или — Цзян Чэн не мог понять — она стала другой. — В таком случае я всего лишь дополню ваши заботы. Цзян Чэн не стал говорить, что, скорее, он от них отвлечет. Время было самым подходящим, чтобы накрыть обед в дальней беседке, окруженной чистой водой, — чтобы никто не подобрался под прикрытием лотосовых зарослей. И причиной такой предусмотрительности была не прославившая Цзян Чэна подозрительность, он лишь поддерживал еще прадедовские предосторожности. Наверное, было что-то такое в их крови. Пока он объяснял это Лань Сичэню, тот улыбался и кивал, посматривая то на Цзян Чэна, то на водную гладь расстилавшегося вокруг озера. Вежливый разговор тянулся лениво и даже приятно, а первое слово о деле — гостю. Цзян Чэн терпеливо ждал, раз за разом наливая им обоим почти не остывавший на жаре чай. — Я передал брату, что вы тогда сказали. О Вэй Усяне. Он благодарен. — Не стоит. Как будто холодом повеяло даже на юньмэнской жаре. Но Лань Сичэнь наконец заговорил о том, ради чего приехал. — Он ушел на юг. — Лань Сичэнь не стал рассуждать о том, что благодарность не бывает неуместной. — Ванцзи не свернет с пути, если знает, к чему стремится. — Удачи ему, — сказал Цзян Чэн, не стараясь скрыть иронии. — Всегда очень важно знать, к чему же все-таки ты стремишься. — И чего хочешь, — подхватил Лань Сичэнь. — Например, чего хочет совет кланов. Где-то за резными перилами плеснула вода — рыба резвилась в предвечернее время. — Совет кланов или мы? И есть ли это «мы», подумал Цзян Чэн, дожидаясь ответа. — Пока я уверен лишь в том, что совет не хочет нас, — улыбнулся Лань Сичэнь, и Цзян Чэн не удержался от ответной ухмылки. Расклад был понятен и без долгих слов. У неуживчивого и гневливого главы Цзян и раньше было много недоброжелателей, а после того, как все узнали, что он из «рода феникса», о поддержке совета не стоило и заикаться. Лань Сичэнь имел больше шансов, но против него восставали традиции — вернее, опасность того, что традиция появится, если одного Ланя сменит другой. Даже орден Гусу Лань не заслуживал такого почета, а уж как бы взвыл совет, будучи обреченным на верховных заклинателей из столь праведного ордена… — Какое счастье, что в этом наши с советом желания совпадают, — насмешливо ответил Цзян Чэн. — Или вы желаете?.. Лань Сичэнь на посту верховного заклинателя Цзян Чэна бы устроил — с ним ему было просто иметь дело. Но тот лишь покачал головой: — Конечно нет. Но думать над этой задачей все равно придется нам. Поднявшийся ветер подхватил концы белой ленты, хлопнули шелковые занавеси, и с озера повеяло свежестью. Погода меняется, отстраненно подумал Цзян Чэн, глядя, как Лань Сичэнь с удовольствием подставляет лицо ветру. В Облачных Глубинах всегда прохладно, это не Юньмэн с его сладким, душным зноем. — Мне пишут письма с такими намеками, что их поймет и ребенок. Восхваляют весьма почтенных заклинателей, особенно часто главу Яо. Они переглянулись, почти одновременно улыбнувшись: Лань Сичэнь мягко, Цзян Чэн криво, но оба с насмешкой. — Я думаю, — дипломатично сказал Лань Сичэнь, — верховному заклинателю из ордена, не имеющего статус великого, будет трудно нести это бремя. — Даже не сомневайтесь, — хмыкнул Цзян Чэн, подняв брови. — Особенно бремя общения со мной. — В любом случае, я не готов слушать главу Яо больше, чем слушал до сих пор. Лань Сичэнь, позволяющий себе колкую шутку, — о, это было отличное зрелище. Цзян Чэну даже захотелось напиться с ним на посиделках вроде дружеских, жаль, что Лани не пьют. — Значит, не вы, не я, не слишком зеленый для всего этого Цзинь Лин. Остается… — Не Хуайсан, — сказал Лань Сичэнь очень ровным, очень спокойным голосом. Цзян Чэн не собирался делать вид, что спокойствие тут уместно. — Я думал, вы не питаете к нему добрых чувств. Лань Сичэнь не выглядел как человек, которого загнали в угол и вынуждают ответить, но молчал он долго. — Не Хуайсан устроит большинство кланов и орденов, они все еще пребывают в заблуждении и считают, что смогут влиять на «Незнайку». Мы же, включая, я надеюсь, юного главу Цзинь, сможем уравновесить его влияние. А оно… будет серьезным. — Вы предлагаете союз? — Не на бумаге. — Лань Сичэнь покачал головой. — Но вы правы, Цзян Ваньинь. Мне будет спокойнее, если между нами будет согласие. На красивое, тонкое лицо набежала тень, живо напомнив Цзян Чэну того главу Лань, которого он встретил в холодном доме в горах. Лань Сичэнь все еще был непривычно худым и бледным, и проглянувшая через совершенство боль сделала это заметнее. — Может, это то, чего он хотел изначально, — бросил Цзян Чэн, отвернувшись. Вода ярко сверкала на солнце, низко опустившемся к горизонту. — Не Хуайсан изменился. — Никто из нас этого не избежал. — Некоторые изменения особенно докучливы, — не сдержался Цзян Чэн, живо вспомнивший о письме, которое привело его с утра в ярость. — Вы не представляете… Он замолчал — Лань Сичэнь был «драконьего рода», о нем не пели похабных песенок и не гадали в жадном ожидании, кому же удастся оставить на нем метку. Конечно, он не мог представить. Но Лань Сичэнь был достаточно прозорлив, чтобы понять недоговоренное. — Могу поинтересоваться, все ли у вас в порядке? Достаточно расплывчато, чтобы отделаться ничего не значащей отговоркой, но Цзян Чэн пожал плечами и ответил настолько честно, насколько мог: — Я был готов ко многому, но никак не мог предвидеть, что даже моя репутация не перевесит известия о том, что я «фениксового рода». Это, конечно, должно было доставить удовольствие моим недругам, я был готов к тому, что за спиной будут злорадствовать, но… Мне каждый день приносят послания со страстными стихами от людей, которых я даже не знаю. Сегодня пришло письмо от свахи, которая поклялась не иметь со мной никаких дел, и у нее, видите ли, на примете есть подходящая мне альфа! Я не знаю, можно ли считать, что это и есть «порядок». По-моему, изрядно отдает балаганом. — Я слышал об этом, — кивнул Лань Сичэнь, не ставший, к счастью, делать участливый и сострадательный вид. — Но я не удивлен. Ваша репутация теперь не скрывает, а подчеркивает вашу красоту и… другие достоинства. Цзян Чэн едва не закатил глаза, но все сказанное было правдой — кому в поднебесной не захотелось бы подмять под себя Пристань Лотоса и укротить ее господина заодно? — Но выбираете все равно вы, — спокойно сказал Лань Сичэнь. — Разве это не главное? — Вы правы. — Ветер снова поднялся, и Цзян Чэн глубоко вздохнул, ловя прохладу. А потом поморщился, вспомнив, как пахнут — воняют! — большинство виденных им альф. — Только выбрать подходящего будет трудно. — Это всегда непросто. — Лань Сичэнь улыбнулся с пониманием человека, столкнувшегося с теми же затруднениями. — Я бы выбрал кого-нибудь в вашем ордене, — с неожиданной даже для себя развязностью сказал Цзян Чэн, перехватив удивленный взгляд. — У вас учат контролю над запахами. А альфы в массе своей довольно… — Пахучи, — закончил за него Лань Сичэнь. Смущенным он не выглядел, только улыбка стала чуть острее. — Мы испускаем запах все время, всей кожей, и чтобы контролировать это, нужно много ци. И нужно учиться — как с вашим колокольчиком, только всегда, даже во сне. Немногие готовы прилагать такие усилия. — Я знаю, — сказал Цзян Чэн, наливая им обоим чай. — Цзинь Лину придется учиться. Или, как вы понимаете, я переломаю ему ноги. Они оба засмеялись — с легкостью, пусть не дружеской, но вполне приятельской. — Вас действительно так раздражают ароматы? — Лань Сичэнь принял чашку осторожно, но все же коснулся его руки. Пальцы у него были сухими и твердыми, как и должно быть у музыкантов и мечников. — Почти всегда. Пожалуй, в этом мне тоже повезло, как и с моей шеей, — Цзян Чэн невольно потянулся рукой к шраму на затылке, но тут же ее опустил, сжав в кулак. — Хуже было бы, бросай меня в жар от любого, как вы выразились, аромата. Лань Сичэнь заметил его жест и как будто даже наклонился вперед, но Цзян Чэну могло и показаться. Их любопытство было взаимным, и Цзян Чэн позволил себе вольность, на которую вряд ли решился бы в другой обстановке и в другое время. — Я не знаю всех ваших традиций, Лань Сичэнь, возможно, это нарушит сотню правил, но… — Цзян Чэн прищурился, глядя, как тот вопросительно вскидывает голову. — Как вы пахнете? — Вы хотите узнать? — Лань Сичэнь аккуратно поставил чашку на стол и сел очень прямо. — Зачем? И не дождавшись ответа — что бы мог Цзян Чэн ответить? — кивнул. Он согласился так быстро и неожиданно, что Цзян Чэн нахмурился: показалось, что Лань Сичэнь и сам хотел это сделать. Проверить?.. Запах, сначала едва различимый, но становившийся все сильнее и сильнее, мало отличался от запаха других альф. Цзян Чэн на какое-то мгновение почувствовал себя разочарованным, хотя причин для этого не было, вдохнул глубже — и все стало плохо. Живот обдало жаром, как при течке, в висках застучало, слабость наполнила тело, и Цзян Чэн едва не вскрикнул, осознав, что тянется к Лань Сичэню. Сброшенная неверной рукой чашка покатилась по деревянному полу, звякнул поднос, перед ним были расширившиеся, темные, как чернила, глаза Лань Сичэня. Цзян Чэн схватился за грудь, призывая всю ци, которую мог, перекрывая обоняние, как делают на ночных охотах, когда вонь от разлагающихся мертвецов или нечистых тварей становится невыносимой. Но Лань Сичэнь и сам все понял мгновенно: он уже унял свой запах и напряженной рукой бросил талисман. Цзян Чэн почувствовал на коже порыв ледяного, почти зимнего ветра. — Ничего уже нет, — сказал Лань Сичэнь, взволнованно глядя прямо в его глаза. — Я прошу прощения… — Это была очень плохая идея. Цзян Чэн взял себя в руки, но осознание случившегося заставило его вцепиться в Цзыдянь — как всегда, когда он искал успокоения. — Это был… — Лань Сичэнь сглотнул. — «Небесный зов». Притяжение… — Неважно, — прервал его Цзян Чэн. Цзыдянь тревожно сиял под его пальцами, оплетая их молниями, — их болезненные уколы помогали держать лицо. — Пусть хоть трижды «небесный зов», для нас это ничего не значит. Их связь не одобрил бы ни один из орденов. Супружество главы предполагало подчинение ему, но не равенство. Наследник должен продолжить род главы, но не претендовать на два рода сразу. — И все же это «небесный зов». — Лань Сичэнь не отрывал от него взгляда. — Я думал, что раньше мне мерещилось, но сейчас снова… — Что снова? — Ваш запах, Цзян Ваньинь. Я слышу ваш запах, и мне от него… — У меня нет запаха! Лань Сичэнь выдохнул сквозь зубы и резко привстал, протягивая руку, — Цзян Чэн замер, чувствуя легчайшее прикосновение к шее. Поза у обоих была неудобна, Лань Сичэнь едва не перевернул стол, но напряжение делало их нечувствительными к приличиям и удобству. — Вот здесь. — Пальцы скользнули по затылку. — Основная железа перерезана, но тут, где она разветвляется… — Лекарь сказал, что со временем там все высохнет и умрет, — зло сказал Цзян Чэн. Лицо и волосы Лань Сичэня были очень близко, мешая сосредоточиться. — Никому нельзя верить. — Вы пахнете горечью. И сейчас, когда вы услышали «небесный зов», запах стал так отчетлив… Я с ума от него схожу. Будь он чуть сильнее, и я… Лань Сичэнь сглотнул и осторожно погладил шрам, отчего Цзян Чэна снова кинуло в дрожь. — Отвратительно. — Он издал едкий смешок, но сил сопротивляться чужому прикосновению не было. Наверное, нужны были их совместные усилия — они оторвались друг от друга одновременно, и оба не сразу смогли выровнять дыхание. — Вам не стоит оставаться на ночь в Пристани Лотоса, — сказал Цзян Чэн, и Лань Сичэнь медленно кивнул. Им обоим было трудно прийти в себя.