Грехопадение по требованию

Следующий год прошел для Афанасия более чем странно: он не мог избавиться от мысли, что у Якова ладные икры – мускулистые, загорелые, покрытые золотистыми мягкими волосками. Он понятия не имел, почему именно эта часть тела демона его так заинтересовала, и почему вообще он думал о демоне. «Мне просто любопытно, а какой он – враг. Не на расстоянии удара меча, а еще ближе. Какие у него мысли и мотивы, - успокаивал он себя. – Я слишком молод, чтобы помнить первые падения братьев, а все их слова и действия были мне рассказаны другими. У меня нет оснований не думать, что все воины Тьмы достойны уничтожения, но я не до конца их понимаю. Но икры-то зачем мне… Отец, это Ты испытываешь меня?» Афанасий чувствовал, что подходит опасно близко к страшной пропасти – сомнению, но каждый раз убегал от нее, надежно прячась за уставами, созданными века назад, монументальными и, конечно, содержащими прописную истину. Они встретились вновь у подножия Голгофы. Яков смотрел на кресты, на римских солдат, опоясанных балтеусами*, на замершее в ожидании небо со всеми его обитателями. Афанасий подошел к демону сзади и коснулся его плеча. - Ждешь? - Жду, светлый. Тебе больно смотреть на это? Мне – да. Мне – воину Тьмы. Тебе не кажется, что любимых детей не заставляют страдать? Нет, не кажется? – тихо спросил Яков. – Почему одних Он любит больше других и изначально не ведет по той дороге, где в конце – гвозди в запястьях? - Он сейчас страдает больше кого-то ни было. Вся боль мира течет кровью Его Сына на череп Адама, лежащий в глубине холма, и все человечество омывается от греховной скверны. Ты видишь останки Адама под землей?** Его упокоил здесь Сим, - сказал Афанасий, вглядываясь в лицо Богородицы, стоящей слишком далеко, чтобы простой смертный видел скорбные жесткие складки вокруг Ее рта. - Вижу. Череп, берцовая кость и плечевая. Странный выбор, как для бобовой похлебки… - Да иди ты, темный. Чревоугодию сейчас не место и не время. - А когда этому греху дозволено быть облюбовано тобой? Афанасий отмахнулся. Трагичность момента, его ужаса и последующего значения для человечества зашкаливала, а они – ангел с демоном – просто стояли и трепались как два обычных солдата. Что бы сказал Господь? - Неприятное зрелище… Мало того – ненужное. – Яков размял замлевшие плечи, потянувшись с абсолютно кошачьей грацией. – Грехи совершались до, грехи будут совершать после. Посмотри на Дисмаса, распятого справа от Иисуса, на Гестаса – того, что слева.*** До выноса приговора они и не задумывались, что делали кому-то худо. Не будь ситуация столь острой – смертельной, - ни один из них не стал бы раскаиваться. А сейчас? Смотри-смотри! Один прямо на глазах светлеет! Ты видишь это? - Вижу, - подтвердил Афанасий. – Благоразумный разбойник.**** - Тогда объясни мне, друг, какого хрена для приобретения внутреннего света нужно столько боли одному и нисколько – другому? Почему одни изначально светлее других и останутся таковыми до конца? Почему Отец привел одних к Своему Сыну, сделав праведниками, а других, где-нибудь на китайских землях, вообще с Ним не познакомил? Афанасий молчал. Вопрос тотальной несправедливости бытия давно занозой сидел в его левой пятке, не давая идти так ровно по тропам Господа, как хотелось. - Нет ответа, кроме как «Таков замысел Отца»? Ну и не отвечай, светлый. С того знаменательного дня Афанасий сам себя начал бояться, с каждым новым восходом солнца на земле отдаляясь от братьев-ангелов, таких спокойных и уверенных. Он все больше витал над смертными, сравнивая их: в золотых браслетах патрициев и в железных – рабов, красивых и изувеченных проказой, любимых и ненужных никому. Ему стало казаться, что сладкая ложь перед глазами постепенно сменяется горькой правдой, а когда процесс завершится, он сойдет с ума. Однажды он брел по побережью, теребя в ладони лавровый листок, сорванный им в полной прострации. Ноги сами несли его, пружиня по итальянскому сапожку – ему нравилось быть в центре тогдашнего мира. - Светлый, ты преследуешь меня! Заходи, раз пришел, гостем будешь! – услышал он голос Якова. Афанасий вздрогнул, выронив листик, истертый им в ароматную кашицу. Он находился на загородной вилле какого-то центуриона высшего ранга, командовавшего, должно быть, целой манипулой или когортой (он почувствовал это, увидев, если угодно, в перемотке жизнь того человека). Обнаженного демона натирали оливковым маслом рабы, совсем забитые, прячущие глаза, но все, как на подбор, миловидные и юные. Темный стоял в самой непринужденной позе, коленом опираясь на каменную скамейку. Вокруг царила гармония сада, изнывающего под тяжестью слив, клементинов и винограда. «Какой он жилистый и гибкий, - подумал Афанасий. – А как я вообще вошел во внутренний двор? Должно быть, опять пронес себя бестелесно через стены». - Хотел сказать, что удивлен твоему визиту, но нет, - улыбнулся Яков. Он сделал знак мальчишкам, и те растворились в комнатах виллы. – Забрал их господина и попросил прислужить. - За что забрал? - Растлял их, - коротко ответил демон. – И войну любил ради войны, но не ради жизни. - Ясно. - Что нового расскажешь? - А что бы ты хотел услышать? - Вопросом на вопрос, значит. А если я спрошу, почему ты так больше и не попытался убить меня, что ответишь? Афанасий подошел к нему вплотную. - Не хочу, - прошептал он на ухо демону, касаясь ладонью его напитанной маслом оливы щеки. – В тебе есть Свет. Ты такая же тварь Божья, только заблудшая. Лавровый запах ударил в ноздри Якову, и он чихнул. - Прости, светлый, я тебя оплевал, кажется. Такой момент душевный испортил. Ангел рассмеялся, отерев лицо. - Я и забыл, что сорвал листок. – Он поднес руку к носу. – Крепкий аромат, однако. А почему ты меня больше не пытаешься убить? - А с чего ты взял, что я не попытаюсь в будущем? Может, втираюсь в доверие, чтобы ударить в спину? - Демон? Ангела? В спину? Ой, как удивительно! – всплеснул руками Афанасий, присаживаясь на скамью. Яков облачился в легкую тунику и сел рядом, завязывая сандалии. – Нет, я тебе интересен. А ты – мне. «У него шрам на левой лодыжке. Кто-то из наших оставил. Он сейчас жив? - мелькнуло к чему-то в голове Афанасия. – И что я вообще несу? Что я здесь забыл?» - Так ты считаешь меня такой же тварью, что и ты сам? Маленький запутавшийся ангел! А Отец в курсе твоих сдвигов по фазе? Мы враги, разве это не писалось в учебных свитках? Матчасть сдал отвратительно? Никогда не говори своим, что вы с демонами из одного теста! – заявил Яков, издевательски целуя его в висок, точно глупого ребенка, которого отругали, но тут же простили. – Тебя изгонят из Рая. - Мы дети одного Отца. Мы разными путями шли к настоящему дню, и вот мы в нем. Я еще могу пасть, а ты – раскаяться и искупить грехи. Мы можем быть равны. - Мне для этого нужны миллиарды лет, тогда как для падения тебе нужно всего лишь раз сказать Отцу: «Я хочу поступить иначе». Знаешь, почему я покинул Рай? Я устал от жестокости Его. Ева ослушалась один раз и была проклята. Неразумное чистое дитя, не ведающее, где плохо, а где хорошо, потому что не видела этого «плохо» ранее, лишь проявила любопытство, и все на этом. Он же так испугался, что подобие Его сможет приблизиться к глубине Его знаний, что отверг ее. Разве мать с отцом отправляют на муки пятилетнего малыша, если он единожды ослушался их? Нет. - Души Евы и Адама, как раскаявшихся, снова в чертогах Господа. Тебе ли не знать, что Иисус вывел всех праведников из преисподней еще месяц назад. И теперь все те, кого я переносил в Авраамово лоно,***** которое хоть территориально и располагается в Аду, но было лишено вашего надзора и страданий соответственно, пребывают в Раю. И далее праведники будут направляться после смерти прямиком туда. Мир меняется, Яков. У Него свои планы на всех нас и в конечном итоге они справедливы. Прародители человека верили и были награждены. - Спустя хренову тучу лет. Светлый, если бы тебе все так устраивало, как ты говоришь, ты бы не шатался по земле в поисках ответов на вопросы по виллам покойных ублюдков, натыкаясь на демонов. Афанасий только и смог что отмахнуться.