Грехопадение по требованию

…Когда Яков принес Афанасия в тот дом у озера Неро,* его захлестывала паника: ангел бредил спекшимися губами про братьев и бесконечно просил прощения. «Ну, уж нет, не достанешься ты им на этот раз. Не отдам, - думал демон, укладывая ношу на диван. - Надоели, ханжи святошные». Афанасий слабо застонал, сворачиваясь клубком и подтягивая к груди колени. Его слипшиеся волосы были грязными, лицо, перемазанное болотной жижей, казалось восковым. На спине, там, где должны были материализовываться при необходимости крылья, легкий свитер был порван, через его узкие длинные дыры виднелась обугленная плоть. «Потерпи, сладкий, я только тебя разую. Не брыкайся! Сейчас-сейчас! – Он стянул с ангела тяжелые ботинки, небрежно кинув их на хозяйский светлый ковер, толстым ворсом прикрывавший ламинат. – Вот так! Давай разденемся, ну что же ты!» Афанасий судорожно сцепил пальцы под коленями и, уткнувшись в них носом, окончательно провалился в забытие. «Сбежишь ведь. Только окрепнешь и сразу к своим подашься. Так не годится». Яков опустился на крутящееся кресло возле компьютерного столика, нетерпеливо проматывая варианты. «Виселичная веревка Иуды? Путы мучеников, казненных на арене дикими зверями? Не то. Надо что-то поприличнее, что-то задуманное как магическое изначально, а не ставшее реликвией после смерти. Нить Ариадны? Почему нет?» Демон взглянул на Афанасия, мраморным изваянием Микеланджело застывшего в одной позе. Он не дышал. «Неплохая мысль. Одна часть на руки, другая на ноги, а концы – мне. Получатся нити как у марионетки. Без моего ведома далеко не уйдет. А теперь и не улетит… Не рвется, не трет, не снимается кроме как тем, кто наложил. Бестелесна, растягивается по моему желанию. Отлично, так и сделаю». Яков тут же привел план в действие (не без некоторых трудностей), и ангел, сам того еще не ведая, оказался прочно связан. Длина веревок на руках позволяла вообще не знать об их наличии, на ногах была короче, соединяла обе лодыжки между собой, чтобы шаг был ограничен. Если бы Афанасию захотелось сбежать, он мог бы только семенить по дозволенному демоном диаметру, точно конь, привязанный на лугу к колышку. «Так-то лучше, - подумал демон, вполне довольный результатом. – Отдыхай, ангел мой. Меня еще ждут дела. Вернусь – приведем тебя в порядок, сейчас некогда. Я быстро. Тебя здесь никто не найдет». Яков вылетел из особняка, огороженного высоченным забором, взмыл в облака и с все усиливающимся чувством замирания где-то в той области, где у смертных бьется сердце, отправился на работу. Будучи существом сверхъестественным он мог нести службу сразу в десятке мест, расщепляя сознание и направляя частичку себя в разные уголки планеты, однако некоторые случаи требовали полного погружения в ситуацию и его непосредственного присутствия. Ад разросся за две тысячи лет, но даже всей его армаде порой приходилось работать на износ. Чего только стоили терракты и мировые войны, чьи результаты темные силы пожинали уже и в двадцать первом веке. - Здравствуй, Лешек, - по-польски приветствовал Яков лысого старика с одиночными пушащимися волосками, полумесяцем обрамлявшими его затылок. Варшава встретила демона дождем и жутким пронизывающим ветром. - Здравствуй, - отозвался Лешек, ничуть не удивившись присутствию демона в своем совмещенном санузле. Дед сидел на унитазе, мучаясь от запора и делая очередную попытку облегчиться. – Мое время пришло? Здесь и сейчас? - Да, Лешек. Здесь и сейчас, когда штаны твои спущены. Аневризма базилярной артерии уже разорвалась, еще немного и патологоанатом вынесет вердикт - инсульт. Не стоило так тужиться. Старик поджал губы и кивнул. Смерть неизбежна. Жаль, что при таких некрасивых обстоятельствах. Что скажет Катажина? - Почему ты? – спросил Лешек. - А ты ждал ангела? Серьезно? – Яков присел на край ванны, поочередно открывая многочисленные баночки с гелями для душа, пенками, скрабами и пилингами, нюхая их, а некоторые даже пробуя на вкус. – Слушай, действительно макадамия и лемонграсс! А это дамасская роза! Эх, люди! Вы поразительные существа, вы и впрямь по образу и подобию Его умеете создавать из ничего… У твоей дочери богатый выбор ухаживающих средств. Лешек зажмурился. Это красивое молодое создание с зелеными глазами необъяснимо давило на него, заставляя извлекать из памяти все самое неприглядное. Вот он бьет младшего внука – любимого внука! – словами, всего лишь вербально: говорит, что тот лодырь и неумеха, что он пошел в своего непутевого папашу (сгореть бы Янеку в адском пламени!), что другие подростки менее прыщавы, потому что не едят столько шоколада и чипсов. Пятнадцатилетний Анджей плачет, заперевшись в комнате. Он стеснительный, чувствительный и бездарный, хочет наложить на себя руки, но пока не решается. А потом Лешек (сдавший уже от старости половину мозгов энцефалопатии) прикидывается мертвым, складывая на груди руки, чтобы Анджей помнил – дед не вечен, ему нужно внимание и любовь, а его речи нужно принимать всерьез, но, конечно, не обижаться на них, они ведь правдивы. Лешек манипулирует внуком, играет его чувствами и личным пространством, расшатывая психику подростка. Анджей боится потерять деда – он единственный мужчина в его жизни, отца дед выгнал еще девять лет назад. Потом выползает ситуация с Катажиной, как она молила не разваливать ее второй брак, не выбирать между не столько больным и беспомощным отцом, сколько изображающим такового, и мужем, гордым и чуточку более эгоистичным, чем ей хотелось. Но Лешек продолжал звонить по ночам, твердя, что у него закололо сердце, ему страшно, ему одиноко после смерти жены… Одна за другой выползали сцены. В одних он был уже бессильным и клянчил внимание, в других – властным тираном, жестким на слова и поступки мужчиной, дерзким юношей, демонстрирующим свою власть. Старый Лешек плакал, сидя на унитазе, не в силах пошевелиться, но слезы почему-то не струились по щекам, а только жгли глаза. - Достаточно? – негромко спросил Яков. - Но я никого не убивал! – крикнул в свою защиту Лешек. – Я не насиловал, не грабил. - Не убивал… А помнишь 1944 год? - Мне было восемь, что я должен был помнить? И тут он застыл, осененный тем воспоминанием. Была зима, немцы гнали эшелоны, забитые евреями как скотом: люди стояли в вагонах без питья и еды, изможденные, замерзшие, похожие на тени. Их лица мелькали в высоко расположенных окнах вагонов с левого края, пугая своей безжизненностью. Он вместе с другими пацанами стоял на обочине и смотрел, отлично зная, куда идет поезд, и что будет с этими несчастными. «Жиды! Жиды! – истошно завопил Петр, а остальные мальчишки подхватили. Лешек, не задумываясь, сам включился в этот жуткий детский хор. – Жиды!» Поезд чуть замедлился, и Лешек, глядя в лицо какой-то молодой еврейки, провел по шее пальцем, красочно продемонстрировав ее ближайшее будущее. - Вспомнил? – спросил Яков, возвращая старика к действительности. - Ты, маленький мальчик, чей возраст вечно инфантильное нынешнее поколение считает вообще чуть ли не младенческим, знал, что делают в Хелмно.** Тебе рассказывали, да ты и сам видел дым тех печей. И ты отнял надежду – последнее, что у них было. Ты убил их. - Нет! Не я пускал газ, не я сжигал тела! Я был маленьким мальчиком! Всего лишь ребенком! - У тебя была вся жизнь на искупление, но ты так и не воспользовался шансом. Знаешь, я ведь тебя не осуждаю, я верю, что ты просто не понимал, что совершаешь. А вот Он, - демон поднял глаза вверх, видя сквозь потолок и три этажа квартир, - Он тебя осуждает. Лешек зажмурился. - Мне было стыдно за это, когда я повзрослел, - прошептал он. – Очень стыдно. - Я знаю, - серьезно кивнул демон. – А еще я знаю, что в том поезде везли детей моложе тебя на тот момент. Ну, хватит, хватит, Лешек! Нам пора. *** -…Ну как ты? – спросил Яков Афанасия. Тот смотрел в одну точку перед собой, лежа на боку. – Надо помыться, ты воняешь хуже козла. - Что я здесь делаю? И почему я связан? - Всего лишь подстраховка. Не хотел, чтобы тебя убили, как только ты выползешь за порог. Дом пустует, все жители надежно лежат в морге телом, душой пребывают там, где заслужили. Думаю, пару дней перекантуемся здесь, пока наследники не приехали. Не хочешь сделать хотя бы вид, что рад встрече? Мы не виделись очень долго. Я скучал. Я очень скучал, мой сладкий! - Не называй меня так. Звучит отвратно, - буркнул ангел. - А раньше тебе нравилось. Ладно, понял, не буду! Садись, я помогу раздеться… Афанасий был так слаб, что сидел только с поддержкой. Яков стянул с него одежду, взвалил на плечо и усадил в просторную ванну, включив горячую воду. Обугленные куски плоти на месте крыльев неприятно резали глаза, демон отворачивался в полном смятении чувств. - Больно? – спросил он, наконец, смывая с шеи ангела куски застывшей грязи. - Нет. Почему-то нет. Зачем ты сделал это? - Что сделал? - Уничтожил их? Уничтожил мои крылья? - Я не делал этого, клянусь! Афанасий отвернулся, прислонив свинцовую голову к борту ванны. По его волосам струилась грязь, будто там был ее неиссякаемый источник. - Не веришь? Ты вообще не помнишь обстоятельств своего падения? Я нашел тебя в болоте. Ты лежал там один, мордой в землю. Я еще удивился, что за наркоман кукожится внизу… - Кукожится? – усмехнулся Афанасий, невольно поворачиваясь к демону и встречаясь с ним взглядом. Эти зеленые глаза. Глаза его демона. - Ты извивался червяком и скулил что-то про своих братьев. - Я ничего не помню, - сказал ангел. – Ничего. - Ладно, потом разберемся. Или ты мне не веришь? Думаешь, я, правда, способен на такое? Ну, ты же демон. Они замолчали, было слышно только журчание воды. Яков нежно омывал кожу плеч, мускулистой груди с завитками мягких волос, бедер, ног. Аромат дамасской розы заполнил ванну, лег на заматированные паром зеркала. Демон поставил на полку гель (какое совпадение, что и в российском семействе использовали ту же марку!) и выключил воду. - Так лучше. Давай вытремся… - Ты сюсюкаешь со мной как мамашка. - Может, глубина моих чувств сродни материнской? – с нескрываемой нежностью сказал Яков. Он стал вытирать ангела вафельным полотенцем, помогая выбираться из ванны, закутал его в банный халат покойного хозяина, оказавшийся короче сантиметров на тридцать положенного. – Неужели ты не думал обо мне все эти годы? Они стояли друг напротив друга, Афанасий смотрел куда-то выше плеча Якова и не отвечал. Он был весь красный, распаренный и благоухающий – совсем по-человечески. Яков тяжело дышал, ожидая ответ, надеясь на него. Ангел хотел уже что-то сказать, но осекся. Все еще не глядя в лицо Якову, он схватил его правую ладонь и с трепетом прижал к губам.