Грехопадение по требованию

В райском саду было необычайно шумно: праведники, выведенные Христом из своеобразного гетто в Аду, вели себя, словно скромные дети — старались не производить звуки, но то и дело восхищенно вскрикивали. Ангелы снисходительно улыбались им и старались взаимодействовать с ними как можно меньше. Афанасий, сидя на ветке раскидистого дуба, разглядывал чистые души издалека, проявляя не меньшее любопытство, чем год назад, когда и приключилась вся эта котовасия с возвращением блудных детей к Отцу. Не то чтобы он осуждал Начальство в такой отсроченной милости, но выглядело это все по меньшей мере странно. Ангел повис вниз головой на ветке, изображая летучую мышь. Мир перевернулся, размазался на мгновение и вновь стал четким. Под коленями, зажавшими сук, сразу стало влажно. — Медитируешь? — пощекотав ему босую пятку, поинтересовался Епифаний, зависнув в воздухе рядом с Афанасием. Тот, пребывая в полной задумчивости, упустил момент приближения собрата и чуть было не рухнул с разрывом сердца на жирную райскую почву. — Засранец ты… Хуже демона, — буркнул он, полноценно усаживаясь на ветке. — Может, и хуже. Тебе виднее, — ехидно заметил Епифаний. Он был совсем мальчишкой, изящный и кудрявый до безобразия. Впрочем, внешность его была обманчива: Афанасий появился на Свет значительно позже него. — Как там твой приятель? Афанасий начал было багроветь, но тут же взял себя в руки. — Какой приятель? Подопытный мой, что ли? Я на нем изучаю природу демонов. Хочу написать кандидатскую на тему «Зло под маской красоты». Название рабочее, сильно не осуждай… Епифаний нарочито-криво усмехнулся и едва уловимо качнул головой. Он пристроился рядом на импровизированном насесте, следя за праведниками, муравьями разбредавшимися по саду. — Уже год прошел, а они все не перестают удивляться хурме, дыням и редиске. Дети Божьи, что с них взять… Что они видели там, на земле? А в Аду? — сменил тему Афанасий. — Они не были в Аду в полном смысле слова, — заметил Епифаний. — Им было не так уж плохо в гетто. — А ты там был? — Нет. Но не мог Он бросить послушных детей своих туда же, куда отправил наказанных. Это несправедливо. Значит, там был филиал либо земли, свободной от греха, либо Рая. — Так ты против того, что они здесь? — удивился Афанасий. — Нам ли осуждать Его? — Ты сам-то веришь, во что говоришь? Ты? Исследователь демонов? Мы дети Его, мы верим Ему и никогда не перестанем верить. Но иногда хочется получать более развернутую информацию по поставленным вопросам. «Он проверяет меня, — подумал Афанасий, — он копает компромат, специально заигрывая со мной… Ха! Епифаний! Вот уж точно у меня паранойя. Хотя… А в чем меня, собственно, можно подозревать? В общении с демоном? Не я первый, не я последний. У нас всегда «плавающее перемирие» с Адом для соблюдения баланса». — Знаешь, — продолжил Епифаний. — Ты всегда можешь спросить у Него напрямую. Ответ может быть недостаточно ясен в первое мгновение, но потом, спустя время, ты все поймешь. Только это-то и угнетает: слепо верь до последнего, что истина откроется. Афанасий хмыкнул. Внизу, прямо в корнях дуба, запряталась девочка лет одиннадцати-тринадцати, темненькая, худенькая, похожая на лань. Она запрокинула вверх голову, без стеснения любуясь на свисающие пятки и выпирающие попы беседующих ангелов, завороженная красотой их внутреннего сияния с искрящей добродетелью тысяч поколений, сконцентрированных в них. — Мученица… — нахмурившись при виде обнаруженной девчонки, закончил Епифаний. — Мне не должно быть до нее никакого дела, но все это так непривычно и ново. Я должен видеть в ней то же, что и в курицах и кошках, здесь живущих, но все равно вижу человека с его двойственной моралью…  Он взлетел, шутливо отдал честь Афанасию и покинул смешанную часть сада (все еще оставались зоны, свободные от вездесущих душ). «Я не одинок в своих сомнениях насчет справедливости Его. Если бы я был единственной паршивой овцой, не было бы и павших. Но я не хочу быть демоном! Я хочу, чтобы Яков вернулся сюда… Ему не место в Преисподней, он другой… » Яков прочно поселился в его мыслях, он врос туда корнями, дал ростки и уже в скором времени готовился плодоносить. Он пугал ангела. Он кровью из раны хлестал в его сны и дневную полудрему. Он пробуждал в нем неуместные желания. Афанасий, в очередной раз поймав себя на фантазиях на тему демона, вспыхнул гневом к самому себе и полетел прочь из Рая, ограничивая святое место от скверны. Хоть Яков и перестал давно ему казаться квинтэссенцией Тьмы, Отчий дом он пока явно не заслуживал. Берега Британии как нельзя кстати подходили для периодов его добровольного бегства из Рая. Он садился на какой-нибудь камень, знакомый еще с рукой Цезаря во времена первого вторжения, или слушал песни друидов, срезающих омелу для жертвоприношений золотым серпом. «Какое страшное растение — омела. Впивается в березу, например, сосет ее соки, будто молоко матери, и продолжает жить даже тогда, когда и несчастное дерево засохло. А эти смертные считают его священным и целуются под ней! Гибель несущее для них — символ жизни! Так сказал бы Яков… Я говорю его устами, да заберут его черти… Нет, не надо его забирать, лучше пусть отпустят. Пока Яков демон, он — омела для человека!» Он лег на землю, раскинув руки и ноги. Где-то вдалеке лилась необузданная музыка кельтов, полуобнаженными танцующих то ли на празднике плодородия, то ли при переводе девочек в статус девушек под действием чудо-грибов. До встречи с Яковом он никогда не задумывался о наличии у себя тела. В Раю оно не нуждалось ни в сне, ни в еде, ни в малейшем отдыхе. Оно там скорее отсутствовало вовсе, чем присутствовало. На земле для людей оно могло быть невидимым, неуязвимым, могло существовать и без какой-либо поддержки типа хлеба и воды (но с ними функционировало лучше при продолжительном визите), однако при встрече с демонами плоть все же давала о себе знать — тяжелела, страдала от ран, нанесенных темными, могла уставать и умирать. После общения с Яковом в доме мертвого центуриона плоть начала вести себя своевольно: ее томило что-то неясное, смутное и темное. «У меня, как у простого пахаря, есть член. Как я раньше этого не замечал? У меня есть конечности, живот, кишки, перерабатывающие пищу, если я нахожусь на земле. А еще я мочился после выпитой воды, держал его в руках и не представлял, что однажды проснусь в поле в таком абсолютно грязном положении — со стояком». Это были ужасные мысли. Афанасий не смог найти ни в одном литературном источнике во всей райской библиотеке ни слова о физиологии ангелов, а спрашивать об этом у окружающих ему казалось постыдным. Вот и лежал он на грешной земле вдали от собратьев, пряча свои неясные грешные желания. «Это все неправильно. Это Яков искушает меня, потому что он демон. Ему плевать на меня как на друга, он просто хочет позабавиться и развратить ангела. Наверняка ему такое зачтется за тысячу лет работы». В памяти мелькнул обнаженный зеленоглазый образ: загорелая умасленная кожа, крепкое стройное тело и белозубая улыбка дьявола. «Зачем Ты ведешь меня этой дорогой? Хочешь, чтобы я оступился, Отец? Если бы Ты любил меня, сделал бы свободным от этой муки, сделал бы Твоим фанатиком, как Адимантия или Глассиуса… Ты любишь меня меньше их? О, Господи, что за мысли у меня! Я совсем свихнулся, я безумен, я нажрался омелы…» Афанасий вскочил, материализовав крылья. Никем не замечаемый он час кружил над толпой кельтов, измазанных кровью священного быка. Они плясали свои наркоманские танцы, чувственные до предела, свободные от того многого, что сковывало тех же римлян, и связанные тем, что у римлян было в норме вещей. «Как все относительно кроме конечного добра. Кажется, что Он просто развлекается, вписывая людей в разные декорации. Законы и обычаи у смертных могут быть противоположными, но Он заберет их к Себе после смерти в любом случае, если они будут любить друг друга и заботиться друг о друге. А меня Он не оставит, если…» Афанасий, окончательно запутавшийся в мироустройстве, казавшемся ранее ясным как складывание двух яблок с двумя другими, снова полетел в Рим.