Грехопадение по требованию

- Ты пришел убить меня? У тебя такой взгляд, будто ты за сутки вознес двенадцать легионов,* а на входе в Рай их развернули и послали между булок… - заметил Яков, сидя с закинутыми на стол ногами. В комнате стоял полумрак, вилла была погружена в тишину – рабы убежали из проклятого дома. - Да. Я пришел убить тебя или умереть, - ответил Афанасий, минуту назад понятия не имевший, как объяснит демону свой визит. «Мне не быть светлым. Я перестаю понимать Его и принимать Его позицию. Я не вижу смысла в человеческих страданиях. Я устал видеть смерть детей, вопли рожениц, мучения старости. Зачем Он ТАК поступает с ними? И я не знаю, что делать с собой – я не темнею, я просто падаю до человека, я обретаю черты простого смертного. Лучше закончить это сейчас, чем утратить крылья, а то и стать демоном». - Жаль. Мы так мило беседовали прежде… Не спрашиваю «зачем», ведь ответ от ангела мне должен быть очевиден. Вина? – встряхнул кувшином Яков. – Отличное греческое вино! Мед чистый! Афанасий отрицательно замотал головой, потом понял, что в горле пересохло, а губы слипаются, и, махнув рукой, взял со стола кубок, опрокинув почти весь. Вино действительно было чудесным и тут же ударило в голову. - Я тебя спаиваю. Я тебе развращаю, - шепнул демон и расхохотался. – Отец, наверное, в шоке… Да кого мы обманываем, Ему фиолетово до злоупотреблений. Жена центуриона, что жил здесь, выпивала, крепко выпивала. Ее выдали замуж насильно, разлучив с любимым (потом еще и убили его), она родила семерых детей, всех потеряв в младенчестве, возилась с рабами и их проблемами как курица с цыплятами и заслужила Рай. Ее забрал Глассиус, лично видел его. Он не меняется, старый ханжа… - Утром. Биться будем утром. Я вызываю тебя, воин Тьмы по имени Яков. Я боюсь того, что ты можешь сделать со мной в дальнейшем, и желаю смерти одному из нас. Будучи посланником Света, не смею желать Тьме удачи, но лично тебе – желаю, - со всей честностью заявил Афанасий, разглядывая демона сквозь мрак. Тот был спокоен, но глаза его казались уставшими и больше не сияли той зеленой чертовщиной, что плескалась в них при встрече с чистой душой, прочно стоящей на пути доброты. Из них ушел азарт. «Игра со мной окончена», - понял Афанасий. Он сел на край стола, не расплескав ни капли вина. Яков отвернулся от него, делая неторопливые глотки. - Это должно было рано или поздно закончиться. В смысле, наше знакомство, - быстро уточнил Афанасий, пока Яков не придрался к таинственному «это». Он налил себе еще и тут же залпом выпил. - Все когда-нибудь заканчивается, светлый. А дальше все случилось так быстро, что Афанасий не успел ничего понять: Яков вскочил с деревянного кресла и, схватив ангела за горло, распластал его на столе. На пол полетели кувшин, кубки, блюдо со свежими и вялеными фруктами, свитки мертвого хозяина. - Думаешь, я позволю тебе выбрать время смерти, да, светлый? – просипел демон ему на ухо, щекоча теплым дыханием волосы. «Какой же я дурак…» - только и пришло в голову оцепеневшему Афанасию. Он тщетно пытался разжать пальцы демона. Секунды сбивались в минуту, минута тянулась в вечность. В глазах потемнело, но тут хватка ослабилась - его столкнули на пол, прямо на фрукты и разлитое вино. - Не указывай мне, когда и что делать, - буркнул Яков, тут же подавая руку. Афанасий недоверчиво поднял глаза на демона, затем все-таки схватился за протянутую ладонь и встал, отряхиваясь. – Не буду извиняться: я ненавижу подчиняться со времен службы Свету. - Извинение принято, - с полупоклоном ответил ангел. - Я не извинялся! - Ты протянул мне руку. - Я не извинялся! - Ой, все… Поклянись, что наш поединок будет честным: я не хочу умирать впустую, надеясь на твое чувство достоинства. - Я вообще не вижу смысла в смерти кого-то из нас. Мы оба совершаем одно дело – предлагаем человеку выбор. Я – темная дорога, которая научит ценить наличие света. Ты – награда за расставляемые мною тернии. Мы служим Ему в равной степени, хоть мне и хотелось бы иного. Зачем тебе эта битва, Афанасий? Стычки ангелов и демонов неизбежны, мы будем воевать друг с другом до конца времен для поддержания Его равновесия, но сейчас, когда мы не делим смертного, когда нам обоим проще договориться словами, чем мечом… - Угу. Я заметил, как мы с тобой только что обговорили время битвы, - буркнул ангел, растирая шею. - В чем дело? Ты запутался, мой сладкий ангел? Хочешь гордо распрощаться со Светом на высокой ноте, попытавшись отправить в пекло демона? Думаешь, тебе это зачтется, и ты прямиком к павшим товарищам – за Небесные Сферы? Наивный, - отряхивая Афанасия, заявил Яков. – Я вообще уверен, что там ничего нет. Чего не видел лично – тому не верю. - Во-первых, я не «сладкий», во-вторых, какая тебе разница? А если честно… Да, я устал. Я чувствую всю боль человечества и не успеваю абстрагироваться от нее. Вот сейчас: ты слышишь, как плачет чернокожий мальчонка на арене цирка? Ты видишь его соленые слезы? Он стоит в набедренной повязке, тощий и дрожащий, его ноги и руки для зрелищности увиты плющом, он не понимает ни слова из речей латинян, а прямо на него бежит лев, которого не кормили пять дней. Песок арены залит кровью, она уже не впитывается в него. Мальчик не виноват ни в чем, кроме того, что рожден с другим цветом кожи и принадлежит абсолютно дикому племени. Ему страшно, страшно и мне. Ты видишь это, Яков, видишь?! – в ярости закричал ангел, опираясь о стену и сползая по ней на пол. – Как Он допустил это? Вы – демоны – нашептали каждому из зрителей, что это интересное действо, но именно Он позволил вам сделать это. - Афанасий… - А это? Ты видишь, как сын выгоняет отца из дома, слепого и безногого? Он выкидывает его, обрекая на голодную смерть. И это будет повторяться из поколения в поколение. Его так же выкинет собственная дочь, когда он будет парализован, а ее – ее дочь. Я устал от этого. Я плохой Хранитель, потому что не могу не ощущать чужую боль и не пропускать сквозь себя. Меня растаскивают по кускам мои внутренние волки, куда твоим чертям с их распланированным по месяцам заказам… - Я рассуждал так же, Афанасий. И я выбрал пасть на самое дно. И знаешь, лучше не стало. Свободнее в чем-то – да. У меня нет такого количества ограничений и запретов, я должен меньше своему Богу, но по-прежнему - должен. Я искушаю этого сына, выгоняющего отца, но хочу увидеть отпор и протест. Когда же не получаю – готов скорбеть по старой ангельской привычке. Я принял эту боль и полюбил. Жизнь многогранна, красива даже самыми уродливыми своими сторонами, контрастирующими со всем тем хорошим, что в ней есть. Хочешь – падай. Будь моим братом. - Падать? – переспросил ангел. Яков сел рядом с ним на корточки, обхватил его лицо ладонями и поцеловал в растерянно-расслабленные уста. Губы демона были нежными и сладкими как то вино, что они пили ранее. Афанасию стало спокойнее от его слов и пьянее – от прикосновений. Яков отстранился на мгновение, а затем снова поцеловал, языком гладя его неподвижный язык, медленно, мягко и уверенно. Ангел не сопротивлялся, но и не отзывался на ласку, застыв в одной позе. - Падай, - подтвердил демон, убирая руки. – Люди хотят быть искушенными и делают осознанный выбор в отличие от нас. Афанасий вместо ответа схватил его за край туники и приник губами к губам. «Ты и меня искушаешь, но не ты свел наши пути. Не ты создал мое тело грешным и святым одновременно. Он ошибся? Это случайность, что я обретаю черты смертных? Такое вообще возможно?» Афанасий чуть слышно застонал. Его накрывало волной земной боли и земного желания, смеси неестественной, смеси греховной в каждом несуществующем атоме. В паху разливалась прежде неведомая пульсация, приятная, нарастающая. Хотелось слиться с демоном в одно, залезть под его ребра и съесть его сердце, рассыпаться одним прахом или взорваться ядерной вспышкой. Яков снял с него тунику, с себя, обнял ангела со всей земной теплотой, заблокировал все ощущения кроме «здесь и сейчас». - Ничего не бойся. Кто из них сказал это? Не бойся падать или не бойся, что упал, еще возможно отмотать все назад, если я помогу? Афанасий вжался носом в шею демона, пахнущую оливой, лавром и чуть-чуть - потом. Лизнул кожу: на вкус – соль. Чем еще быть пропитанным в Аду как не слезами грешников? Росчерком слюны прошелся по шелковой груди, без брезгливости, с интересом, с жадностью. Я тебя всего попробую. Я тебя всего узнаю. На белой линии живота нет ничего, никакого намека на пупок, только мягкие волосы. Нас не рожали женщины, мы появились на Свет без крови, дерьма и разрывов. Мы выше смертных, но их Он любит больше. - Пойдем… Пойдем на постель… Спальня там… - сквозь отрывистые поцелуи говорил Яков, неопределенно показывая вглубь виллы. Он материализовал крылья и, прижав к себе ангела с волнующе-вздрагивающими белыми перьями за спиной (они сами по себе появились, должно быть, в момент возбуждения), увлек его по воздуху к мягкому ложу. - Уйдите… - отмахнулся от крыльев ангел. Те обиженно исчезли, недовольные хозяином. Яков остался при своих, зависнув перед светлым, придерживающим его за колени - это Афанасий перед ним опустился на постель, сев на то место, где прежде рожала и теряла детей хозяйка, сел добровольно ниже демона. Афанасий застыл перед членом: смазка уже провисла бесцветной нитью, ожидая дальнейших действий. Он прошелся неумело пальцами до самого основания, потом обратно, обхватил всей ладонью затвердевающую плоть, сжал ее, чувствуя, как она буквально каменеет. Плевать, что будет после. Я хочу узнать, что такого запретного в этом грехе – физическом проявлении любви. Он поцеловал головку, взял в рот сначала ее, потом полностью заглотил член, подражая смертным любовникам.** Как ты изгибаешься, как ты плавишься в моих руках и течешь лавой, обжигая… Тебе нравится, я чувствую выбросы твоих гормонов, дразнящих мою человеческую часть. Мое тело умирает, изнывает, томится и готовится разорваться, вспыхнуть на кончике ножа. Плоть слаба… Я еще слабее… Почти довел до разрядки своими неопытными, но от того и такими пронизывающими насквозь движениями, потом сдался на милость победителя, развалившись как продажная девка на кровати с раскинутыми ногами и потемневшим от похоти взглядом. Карфаген пал,*** Помпеи совсем скоро накроет пеплом.**** Очередной ангел становится павшим. В этом есть своя закономерность. Дразнящее движение языка демона между ног, и ангел сквозь ненависть к себе и стыд извивается и дышит чаще, глубже. Он хочет дрожать весенней листвой для Якова, полыхать летом и умирать вместе с ним зимой. Он любит его, действительно любит, потому что так открываться можно лишь одному существу за всю историю тела и души, исключая Его. Демон берет его нежнее нежного и невыносимо долго – разрядка уже маячит где-то под боком, все время пребывая в режиме плато, готовая вознести туда, откуда они, собственно, когда-то прибыли. Афанасий касается своего члена и почти сразу семя покрывает ему живот горячей липковатой субстанцией. Он сотрясается в толчкообразных судорогах, освобождаясь от какой-то ненужной внутренней тяжести, и Яков, покрытый испариной, заходится такими же стонами-полукриками, кончая. - Теперь ты мой, - говорит кто-то из них. - Этого я и боялся, - отвечает второй.