Грехопадение по требованию

Утро, сменившее ночь греха, принесло Афанасию смесь недоумения и стыда. «За ЭТО Адама и Еву изгнали из Рая? Нет, конечно, не за сам акт физической любви, чьим символом стало яблоко, но за непослушание. В том, чтобы просто добровольно трахаться, нет ничего жуткого или оскорбляющего кого бы то ни было. Это, разумеется, если люди изначально свободны, никого не предают этим, а банально наслаждаются телом – венцом Его творения – другого. Я познал первородный грех, а иначе – разницу между добром и злом, я пал, но не вижу – Господи, покажи! – большой разницы с собой вчерашним! Она есть, я иной. Но как далеко мне до демона?» Афанасий посмотрел на спину Якова, мускулистую, чистую, гладкую. Тот стоял в дверях, пронизанный солнечным светом, повернув голову влево, так, что половина лица его была подставлена миру, другая – ангелу. Афанасий подумал, что не встречал никого красивее. - Рассвет, - сказал он, приподнимаясь на постели. – Если ты позволишь, я бы хотел начать поединок. Яков отвернулся от него и засмеялся, обняв себя за плечи, скрестив руки на груди, точно замерз от слов ангела и теперь хотел согреться. - На мгновение я решил, что смог изменить твое решение. Значит, либо ты светлый, либо ты никто? Либо ты умираешь, все еще обладая белыми крыльями ангела, либо убиваешь слугу Тьмы, очищаясь? Афанасий, почему ты делишь все на черное и белое? Или смерть, или триумф над своими бесами? А ты уверен, что убив меня (если получится, конечно), вновь обретешь покой? - Нет. Не уверен, - поступил честный ответ. - Я уже не знаю, кто я. Я серый. Не человек, не ангел, не демон. Тень от тени. - Тень от тени… Да пошел ты, святейшество… - прошипел демон, обернувшись вполоборота. – Я отказываю тебе в милости спасения души, слышишь? Отказываю! Я, воин Тьмы и имя мне Яков, отказываюсь помогать ангелу Его в действе очищения от греха! Ты – не падший. Ты просто дрожащая тварь Его. Яков материализовал крылья и выпорхнул с порога, растворившись в пронзительно голубом небосводе. Ангел спрятал лицо в ладонях. Он не знал, сколько времени прошло прежде, чем он смог поднять собственное тело, одеть его и вынести из виллы. Мысли, тупо бившие в виски, сталкивались и медленно откатывались друг от друга. Ничего не хотелось. Наконец, он материализовал крылья и начал разглядывать их, перо за пером. По-прежнему они были белее белого, по-прежнему ровные, легкие и впечатляюще объемные. Член демона в его теле никак не повлиял на ангельскую суть. До следующего рассвета бродил он по земле, мимоходом продолжая выполнять свои обязанности (на автомате взялся за работу, не отдавая себе отчет в действиях), направляя род людской на путь добра, заставляя проявлять силу там, где сам уже еле балансировал. «Куда мне дальше? Куда?» - думал Афанасий. Ответ пришел в виде старого занудного праведника, которого следовало доставить непосредственно в райские кущи. Ангелу ничего не оставалось делать, как лететь в Контору. - Выглядишь помято, - заметил Глассиус, всей своей кругленькой румяной физиономией демонстрируя «гладкий вид». – Тебе нужно почаще бывать в Раю, а то совсем отуземишься на земле. Афанасий кивнул, дружески тронув товарища за плечо. «Он ничего не понял? А с другой стороны, у меня же на лбу не написано: «Вчера пробовал встать на место смертного раба, пробуя на вкус смазку господина. Процесс понравился»! Интересно, кто-нибудь вообще узнает о моем грехе? Кроме Него, конечно? Мы ж тут все такие типа безгрешные, что доверяем друг другу на все сто и двести». Последующие дни показали, что никому не было никакого дела до личного времяпровождения Афанасия. Если Он и помнил о его существовании, то сообщать светлым братьям об очередном вкушении запретного плода не спешил. Сначала Афанасий пугливо вжимал голову в плечи на очередной планерке, позднее стал голову держать гордо и прямо, а затем и вовсе разочаровался в системе работы с кадрами. Совесть не отпускала его ни на минуту, но и чертов азарт не переставал подогревать любопытство: а нужна ли хоть кому-то невинность воинов Света или это банальный рудимент? Единственным, кто вызывал у него некоторую долю страха, был Епифаний. Этот ребенок-старец умел порой кидать такие взгляды, что и при полном отсутствии каких-либо прегрешений можно было ощутить беспокойство и начинать размышлять «А нет ли в моей тяге к апельсинам элементов чревоугодия?» Епифаний, однако, смотрел спокойно, вопросов не задавал и вел себя так же естественно, как и обычно. Насчет дружбы с демоном не подкалывал, да и больше занимался своими делами (он был ответственен за списки «пограничников», одинаково достойных за год до планируемой даты смерти Рая и Ада). В общем, Афанасий окончательно успокоиться так и не смог, боясь быть обнаруженным денно и нощно, но в целом смог влиться в повседневную струю. Яков снился ему каждую ночь, его соленая горячая кожа вечным послевкусием осталась на языке. Тело томилось при мысли о его ласках, хотело освободиться от нарастающей неги, спустить ее на тормозах, стать легче, свободнее. Ангел сходил с ума, опускался до самого дна морского, надеясь хоть там охладить пыл, вновь поднимался в незначительно лучшем состоянии. Он боялся найти Якова взглядом в толпе, но искал постоянно, против воли, искал и не находил, каждый раз благодаря Его за отсутствие очередного искушения и проклиная себя за желание. Шел июль 64 года нашей эры, когда они встретились вновь. Рим полыхал* уже седьмую – последнюю – ночь подряд, пламя пожирало свободных, рабов, несметное множество которых никто не собирался вносить в число погибших людей, приезжих провинциалов, сезонно работавших там, гостей города, нелегальных мигрантов. Ангелы и демоны то и дело сновали с душами в диаметрально разных направлениях, спеша вернуться за новыми. Афанасий нес в объятьях хрупкого юношу, болезненного и добродушно-доверчивого, почти идиота, а Яков мчался мимо него, зажав подмышкой голову какой-то пьяной блядины средних лет. Они столкнулись взглядами - точно два меча встретились со звоном, - и, не сказав ни слова, полетели дальше. «У него снег в глазах и куски льда огромными глыбами», - подумал ангел. Отнеся душу на небо и передав ее Глассиусу, он вернулся на землю, с удивлением обнаружив, что может быть свободен: в его свитке душ, обновляющемся самостоятельно, было пусто. Пожар удалось ликвидировать, хотя некоторых его жертв ждал еще не один день предсмертных мук. Афанасий вытер пот со лба и стрелой кинулся в морскую пучину через весь изувеченный город. Воды освежили его, смыли запах паленой плоти и пепел. Ангел буравил морскую толщу, делая нечеловеческие гребки и перемещаясь со страшной скоростью, вынырнул, взмыл в небеса. «Он меня презирает. Я трус в его глазах. Я трус в своих глазах». Крылья несли его все дальше и дальше от заканчивающего агонировать Рима, где император Нерон разрывался на части и не ведал, что в людской памяти останется предание, будто бы именно он сжег город.** Снова земля оказалась под ногами солдата Света, захрустели от его тяжести осколки ракушек, затрещала галька. Рассвет в тот день был похож на малину и сочен до невозможности, он резал своей розовизной глаза после тяжелых дней без отдыха и сна. - Устал? - Голос Якова возник как всегда из ниоткуда. – Я тоже. Афанасий сделал глубокий вдох, чувствуя, как заныли мышцы грудной клетки, выдохнул, оборачиваясь. Демон стоял позади него по колено в море. «Отпусти меня. Господь, помоги! Убереги меня от дьявольских…» - оборвалась мысль. Шумные всплески воды при движении Якова к нему оборвали ее. Шаг, еще один, какой же медленный и мучительный, и как же бьется птицей сердце! Яков приблизился, и они без каких-либо слов сплелись в один тугой клубок из рук, плеч, торсов, слились в поцелуе, жадном как первый глоток после бесконечной жажды длиною в тридцать лет. …Потом они лежали рядом, слушая мерное движение волн и соприкасаясь одними мизинцами, точно этого было более чем достаточно для того, чтобы выразить все, что только можно и что нельзя. - Никто не узнает, - сказал, наконец, Яков. – Моим насрать, они не следят за мной, твоим еще меньше все это надо… Оставайся кем хочешь, время расставит все по своим местам. Ты найдешь место в этой реальности, а пока оно недалеко от меня. Афанасий закрыл глаза. Ему было не по себе от того, что он был счастлив.