Тайны разума

***

Билл сидел в центре пустой гостиной своего временного жилища. Тело, с его навязчивой потребностью в опоре, было брошено на пол, а спина прислонилась к холодной стене. Но его сознание металось, как пойманная в клетку птица, ударяясь о стены собственного непонимания. Щека. Она все еще горела. Не физически — эта тварь, эта оболочка, уже забыла мимолетное прикосновение. Но в его разуме, в самой его сути, остался шрам. Четкий, как ожог от кислоты. Она прикоснулась. Добровольно. Это было нарушением всех законов его вселенной. Он — активная сила. Он — причина. Он — тот, кто вторгается, дразнит, манипулирует. Он — игрок. Жертвы не должны проявлять инициативу. Они должны бояться, бежать или подчиняться. Они не должны… действовать. Ее губы были теплыми. Мягкими. И в этой мягкости заключалась угроза, против которой у него не было защиты. Ярость не помогала. Ярость была его родной стихией, но эта стихия разбивалась о ее тихую, обжигающую наглость. — Что это была за тактика? — его мысли кружились в бешеном вихре. — Новая форма защиты? Попытка дезориентировать? Или… Или нечто совершенно иное. Нечто, чего не было в его понимании манипуляций и сделок. Он сжал кулаки, чувствуя, как слабые человеческие кости похрустывают. Унижение жгло его изнутри. Он, Билл Сайфер, был отброшен прикосновением. Он показал ей свою панику. Свой сбой. И теперь ему предстояло решить, что делать дальше. Игнорировать? Слишком похоже на бегство. Явиться ей в кошмаре и отыграться? Банально и не соответствовало масштабу его смятения. Продолжать игру в «Эндрю»? Возможно, но сможет ли он снова собрать этот образ для наивной девчонки? Единственный выход — поднять ставки. Сделать ход, которого она не ожидает даже от демона. Но какой? Мысль о новом физическом контакте вызывала не ярость, а тот самый, предательский холодок страха. Страха перед повторением этого тихого апокалипсиса. Он сидел в темноте, и впервые за долгие эоны его разум, обычно порождавший бесконечные планы, был пуст. В нем была только тишина и жгучее воспоминание о тепле на его коже. Оставался один путь — превратить свою слабость в новое оружие. Если она нарушила правила, он напишет новые. Но как играть в игру, правил которой не знаешь? Ответ нашелся с практической, почти что инженерной точностью. Исследование. Если ее поведение продиктовано этими нелепыми человеческими чувствами, значит, ему нужно изучить первоисточник. Государственная библиотека Гравити Фолз стала его новой локацией в их игре, которую он сам же и начал. Он провел там несколько часов, погрузившись в стопки любовных романов с обложками, пестревшими страстными взглядами и силуэтами в обнимку. Он читал их не как истории, а как технические тексты. Он выискивал паттерны, заучивал реплики, анализировал модели поведения «влюбленных» мужчин. «Прошу, дай мне еще один шанс…» «Ты заставила меня чувствовать то, что я никогда не чувствовал…» Мерзость. Фразы были липкими и невыразимо глупыми, но в них была своя, извращенная логика. Он составил в уме список «уместных» реакций: смущенный взгляд в пол, запинающаяся речь, неуверенная улыбка. Он репетировал их перед зеркалом, заставляя свои демонические черты искажаться в подобие человеческой неуверенности. Это было сложнее, чем выучить мертвый язык.

***

Выждав паузу в один день, чтобы не казаться слишком настойчивым кретином, он направился к дому Сноу. Ева открыла дверь, увидела его и тут же попыталась захлопнуть, ее лицо залила краска стыда. — Ева, подожди! — он вставил ногу в проем, как настоящий навязчивый поклонник из дешевого романа. — Пожалуйста. Я должен извиниться. Она отступила, скрестив руки на груди, ее взгляд был острым и недоверчивым. — Тебе не надо извиняться. Я все поняла. Ты можешь идти. Он сделал то, что было описано в одной из дешевых девчачьих книг: опустил плечи, потупил взгляд, приняв позу вины и раскаяния. — Нет, ты не поняла. Я… я повел себя ужасно. И мне жаль. — слова «мне жаль» дались ему труднее, чем любое заклинание. — Я сказала, что ты не обязан отвечать мне взаимностью. Ты и ответил. Все ясно. — Но это не ответ! — он поднял на нее глаза, стараясь наполнить их искренностью, которая была ему несвойственна. — Это был… испуг. Она фыркнула, но в ее позе появилась трещина. Любопытство. — Испуг? Передо мной? — Не перед тобой. Перед… чувствами. — Он произнес это с нужной долей паузы, заставляя слово повиснуть в воздухе. — Ева, у меня… такого никогда не было. Никогда. Я не знал, что это такое — так сильно хотеть быть рядом с кем-то. И когда ты это сделала… я просто не был готов. Мне стало страшно. Как мальчишке. Он видел, как ее защитная стена дала трещину. В ее глазах мелькнуло нечто, описанное в романе как пробуждающийся новый интерес. — Я не прошу прощения за свой испуг, — продолжал он, мягче, заученно-нежным тоном. — Я прошу прощения за то, как я на него отреагировал. Я обидел тебя. Он видел, как она сглотнула. Его внутренний демон ликовал. Сценарий работал. — Я не знаю, что теперь делать, — честно сказала она, и в этой искренности была ее главная уязвимость. — Позволь мне все исправить. Хотя бы попытаться. — Он сделал шаг вперед, соблюдая дистанцию. — Давай просто… сходим на прогулку. Как в тот первый раз. Только на этот раз я буду вести себя как нормальный человек. Обещаю. Он протянул руку, но не чтобы дотронуться, а как жест предложения. Жест мира. Ева смотрела на него, на этого Эндрю, который был таким растерянным, таким искренним в своем раскаянии. Он признался, что она — его первая. Разве это не было тем самым, о чем она тайно мечтала? Найти кого-то такого же неопытного и запутавшегося, как она сама? Ее сердце, несмотря на все предупреждения разума и зловещие сны, дрогнуло. — Ладно, — тихо сказала она. — Просто прогулка. Улыбка, которая озарила его лицо, была самой искусной из всех, что он когда-либо создавал. В ней была и радость, и облегчение, и та самая надежда, которую Ева так упорно искала в его глазах. — Спасибо, — прошептал он, и в его голосе звучала заученная, но убедительная благодарность. Он ушел, оставив ее на пороге со смешанными чувствами облегчения и тревоги. Она не знала, что только что приняла приглашение на свидание от своего противника. Его единственным учебником была стопка дешевых романов, а главной целью — не завоевать ее сердце, а разобрать его на части, чтобы понять, как оно работает.

***

Солнце, уставшее за день от яркого света, начинало медленное кровавое отступление за зубчатый хребет гор. Его последние лучи, словно раскаленные щупальца, цеплялись за верхушки гигантских сосен, окрашивая их в медно-золотые тона. Длинные, искаженные тени деревьев ложились на землю, превращая знакомые тропинки в подобие лабиринта. Прогулка началась с неловкого молчания. Эндрю шел рядом, его руки были засунуты в карманы, а взгляд скользил по окружающему их лесу. Он мысленно перебирал заученные фразы. — Ты часто сюда ходишь? — наконец спросил он. — Иногда. Когда нужно подумать, — ответила Ева. Она смотрела под ноги, все еще чувствуя остатки стыда. — О чем ты обычно думаешь? — это был более тонкий вопрос, попытка заглянуть за ее барьер. Ева пожала плечами, стратегически уходя от ответа. — О разном. О брате. О будущем. О глупостях. Они вышли на освещенную закатным солнцем поляну, и там, у старого клена, Ева неожиданно остановилась. Прежде чем он успел что-то сказать, она быстро, по-дружески обняла его за плечи, всего на секунду. — Спасибо, что пришел, — прошептала она и так же быстро отпустила. Для Евы это был жест примирения. Для Билла — внезапная тактильная атака. По его спине пробежал тот самый, знакомый ледяной холодок. Ее тепло, мимолетное и добровольное, снова обожгло его. Он застыл, его разум на секунду отключился, прежде чем выдавить автоматическую улыбку. — Конечно, — его голос прозвучал чуть хрипло. Он с трудом вернулся к своему сценарию. — Знаешь, я… я рад, что ты дала мне шанс. Пытаясь вернуть контроль, он снова атаковал вопросами, теперь более личными. — А твоя бабушка… она тебя многому научила? Ты как-то говорила, что она была сильной. Она, наверное, показывала тебе какие-то особенные места в лесу? Или… рассказывала семейные секреты? Ева, окрыленная его присутствием и тем, что свидание, кажется, налаживается, лишь рассмеялась и, подбежав к клену, схватилась за нижнюю ветку. — Она учила меня лазать по деревьям! Гораздо полезнее, чем какие-то секреты! Смотри! Она ловко подтянулась и полезла вверх. Билл смотрел снизу, ошеломленный. Это было не по плану. В романах героини не лазали по деревьям с демонической скоростью. — Ева, что за глупости! — это была не заученная фраза, а искреннее недоумение. — Я все детство тут лазила! — крикнула она сверху. — О, смотри! Здесь дупло! Наверное, беличье! Она попыталась заглянуть внутрь, перевесившись с ветки, но ее нога соскользнула с коры. Ева ахнула и полетела вниз. Мысль позволить ей упасть даже не посетила Билла. Его тело среагировало быстрее разума — инстинкт сохранения ценного исследовательского образца. Он бросился вперед, чтобы поймать ее. Он рассчитал силу, траекторию, но не рассчитал хлипкость своего человеческого тела и скользкую траву под ногами. Он поймал ее, но мощный толчок выбил у него из-под ног почву. Они оба с глухим стуком приземлились на мягкую поляну. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Билл лежал на спине, а Ева — на нем, ее руки вцепились в его плечи, а лицо было прижато к его груди. Он чувствовал каждую клеточку этого контакта. Тяжесть ее тела. Бешеный стук ее сердца, отдававшийся в его ребрах. Тепло, которое на этот раз было не мимолетным прикосновением, а всепоглощающим. Он застыл. Его разум, обычно генерирующий тысячи планов в секунду, снова завис. Все заученные фразы из романов показались плоской, безжизненной бумагой по сравнению с этим хаосом ощущений. Ева медленно подняла голову. Ее глаза были широко раскрыты от испуга, но потом в них появилось облегчение, а затем — смущение. Она лежала на нем. Их лица были в сантиметрах друг от друга. — Ты… в порядке? — прошептала она, не в силах пошевелиться. Он смотрел на нее. На ее растрепанные волосы, на испуганные-смущенные глаза, на губы, которые были так близко. И в этот раз внутри него не было ни ярости, ни страха. Было лишь оглушительное, всепоглощающее непонимание, смешанное с чем-то, что заставляло его руку, лежавшую у нее на спине, непроизвольно сжиматься, прижимая ее ближе. — Да, — наконец выдавил он, и его голос был чужим, лишенным всякой актерской игры. — А ты? Она кивнула, не отводя взгляда. Воздух между ними сгустился. В этот момент Билл Сайфер, демон разума, забыл о своем расследовании, о даре, о своей цели. Он просто лежал в траве, в объятиях с девушкой, и пытался осознать один простой и ужасающий факт: ему не хотелось, чтобы это заканчивалось.

***

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь занавеску, играл на лице Евы. Она чувствовала себя… легкой. Воздушной. После вчерашней прогулки с Эндрю мир казался окрашенным в более яркие цвета. Она возилась с Оливером в гостиной, строя крепость из одеял и подушек, и ее смех был искренним, идущим из самой глубины души. — А знаешь, Ева, — Оливер, красный от смеха и возни, вылез из-под горы подушек, его глаза сияли. — Я рад, что у тебя наконец-то появился друг! Ева улыбнулась, поправляя сбившуюся прядь волос. — Спасибо, милый. Я тоже рада. — И он совсем не страшный! — продолжал мальчик, довольный своей проницательностью. — Совсем как тот дядя из сна! Я так и знал, что не зря его об этом попросил! Тишина повисла в комнате внезапно и зловеще. Ева замерла, все еще с улыбкой на лице, но ее глаза уже стали серьезными. — Какой дядя, Оливер? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ну, который с золотыми глазами! Как у кошки! — ребенок, не видя бури, начинающейся в сестре, с энтузиазмом продолжал. — Он мне всегда во сне разные штуки показывает! И говорит, что это наш с ним секрет. Но его имя я тебе не скажу! — он важно надул щеки. Сердце Евы сделало тревожный кувырок. «Золотые глаза… Секрет…» Но она все еще пыталась цепляться за нормальность. Дети и их фантазии. — Ну, Оливер, во сне к тебе мог прийти кто угодно, — с натянутой легкостью сказала она, пододвигаясь к нему. — Может, это был супергерой? Или волшебник? — Не-а! — мальчик покачал головой. — Он сказал, что он этот, как его там? Демон! — он с трудом вспомнил незнакомое слово. Ледяная рука сжала сердце Евы. Она почувствовала, как кровь отливает от лица. Но она все еще не позволяла себе верить. — Ой, ну и фантазия у тебя! — ее смех прозвучал фальшиво. — Ладно, признавайся, как его зовут, этого твоего воображаемого демона? За пачку шоколадного печенья расскажешь? Оливер задумался на секунду, взвешивая выгоду. Сладость перевесила обещание, данное во сне. — Билл! — торжественно провозгласил он. — Его зовут дядя Билл! И он очень добрый, он сделал так, чтобы у тебя появился друг, потому что ты грустила! Билл. Имя прозвучало в тишине комнаты как выстрел. Все пазлы, все тревожные звоночки, вся неестественность Эндрю — все это сложилось в одну ужасающую, очевидную картину. Это было так просто, как дважды два. Он не просто нашел ее слабость. Он подобрался к ее брату. Он использовал наивность и доброту ребенка, чтобы войти в их жизнь. Страх, холодный и пронзительный, ударил в самое нутро. Но следом за ним пришла ярость. Горячая, унизительная, сжигающая все на своем пути ярость. Не только на него. На себя. «Тупое, наивное, жалкое существо! Ты так жаждала внимания, что впустила в свое сердце собственного палача! Твоя первая, нелепая симпатия оказалась демоном в маске!» Она не помнила, как уложила перепуганного Оливера спать, пригрозив, что никакого печенья не будет, если он еще раз заговорит о добром дядюшке. Она не помнила, как вышла из дома. Она просто шла, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Каждый шаг по знакомой тропинке был наполнен ненавистью — к нему, к себе, ко всему миру. Она ворвалась в синий домик, не стуча, сметая дверь плечом. Билл стоял в центре гостиной, все в том же обличье Эндрю, с книгой в руках. На его лице мелькнуло мимолетное удивление, прежде чем он натянул маску спокойствия. — Ева? Что случилось? — Ты доволен?! — ее крик сорвался с губ, хриплый и надорванный. Он был полон такой боли и гнева, что, казалось, раскалывал воздух. — Понравилось? Ты еще больший ублюдок, чем я думала! Подлец, ты просто кусок дерьма, сукин ты сын! Ева, до этого обычно не произносившая вслух таких громких оскорблений, дала себе волю высказать все, что она думала. Его глаза сузились. Он понял все — и источник утечки, и ее состояние. В его взгляде не было ни капли раскаяния, лишь холодная, быстрая оценка ущерба и досадливое раздражение. — Так, — тихо, почти про себя, произнес он. Маска Эндрю поплыла, черты стали менее четкими. — Значит, предательский щенок все же проболтался. Наивно было полагаться на слова ребенка. Надо было стереть ему память. Детям доверять — себя не уважать. Его цинизм, его спокойное упоминание о возможности стереть память ее брату, подлили масла в и без того бушующее пламя ее ярости. — Не смей трогать моего брата! — закричала она, подступая так близко, что видела свое искаженное гневом отражение в его зрачках. — Никогда! Не смей приближаться к нему! Ко мне! К моему дому! Ты понял, тварь?! Чтоб ты сдох, чтоб ты провалился! Она кричала, и с каждым ее словом воздух в комнате начинал вибрировать. Стекло в окнах задрожало. Ее глаза, синие от ярости, вспыхнули ослепительным бело-голубым сиянием, словно в них отразилась полярная звезда. Ее растоптанная душа, ее обманутые чувства, ее преданное доверие — все это вырвалось наружу в виде чистой, неконтролируемой энергии. И Билл не просто видел это. Он чувствовал это. Волна теплой, ослепительной силы вырвалась из нее. Она не читала заклинаний — ее боль была единственным катализатором. Энергия подняла в воздух все в комнате — книги, бумаги, мебель, заставив все парить в сияющем хаосе. И в этот момент Билл почувствовал нечто новое. Он не просто наблюдал за силой. Он чувствовал, как его собственная демоническая сущность, голодная и истощенная, впитывает рассеянные частицы этой энергии. Это было слабо, как глоток воды в пустыне, но сам факт был ошеломляющим. Ее сила могла питать его? Все это длилось мгновение. С грохотом все предметы рухнули на пол. Сияние в глазах Евы погасло. Словно все силы, все эмоции разом покинули ее. Ее лицо стало мертвенно-бледным. Девушка покачнулась, глаза закатились, и она безжизненно рухнула вперед. Прямо в его руки. Он инстинктивно поймал ее, ощутив всю хрупкость ее безвольного тела. Его собственная маска окончательно растворилась, обнажив истинное лицо с горящими золотыми глазами. Он смотрел на нее, на эту девушку, которая только что силой одной лишь эмоции устроила хаос и на мгновение накормила его, и в его взгляде не было ни гнева, ни триумфа. Было жгучее, ненасытное, леденящее любопытство, смешанное с чем-то, что он не мог назвать. Он осторожно, почти с благоговением, провел пальцами по ее виску, чувствуя слабый, но упрямый пульс жизни. — Что же ты такое? — прошептал он в звенящей тишине разрушенной комнаты, держа на руках своего самого ненавистного врага. — И сколько же всего ты еще от меня скрываешь?

***

Сознание возвращалось к Еве медленно, сквозь густой туман. Первым ощущением была мягкость собственной подушки. Затем — знакомый запах дома, смешанный с ароматом ромашкового чая. Она лежала в своей постели. В голове гудело, тело было тяжелым, как после долгой болезни. Сон… Все это было сном, — слабо подумала она, с облегчением закрывая глаза. Кошмар. Билл. Эндрю. Истерика… Все это приснилось. В памяти всплыл образ графини. Та снова стояла в туманном саду, прижимая к груди младенца, и ее взгляд был полон не сочувствия, а безмолвного укора, словно она видела, к чему приведет доверчивость ее последовательницы. Дверь в спальню с скрипом отворилась, и на пороге появился Оливер. Увидев, что сестра смотрит на него, его лицо озарилось счастливой улыбкой. — Ева! Ты проснулась! — он подбежал к кровати и запрыгнул на край. — Я так испугался! Ева с трудом приподнялась на локтях, проводя рукой по его волосам. — Все хорошо, милый. Просто… странный сон. — Это потому что у тебя температура была! — важно сообщил мальчик. — Дядя Билл сказал! Ледяная волна прокатилась по телу Евы. Это был не сон. — Какой… дядя Билл? — ее голос дрогнул. — Ну, который с золотыми глазами! Он тебя домой принес. Сказал, ты упала, и тебе надо поспать. Он такой сильный! Ужас, холодный и тошнотворный, сковал ее. Билл. В ее доме. Он прикоснулся к ней, принес ее сюда… Он говорил с Оливером. — Оливер, слушай меня внимательно, — она схватила его за плечи, глядя прямо в глаза. — Этот человек… он очень опасный. Ты никогда, слышишь, НИКОГДА не должен с ним разговаривать! Оливер нахмурился, сбитый с толку ее паникой. — Но почему? Он же добрый! Он сейчас внизу чай пьет с медом. Я его угостил, как ты меня учила! Мир перевернулся. Ева сорвалась с кровати, едва удерживаясь на ватных ногах. Сердце бешено колотилось. Он здесь. Прямо под ними. Она бесшумно спустилась по лестнице, замирая на каждой ступеньке. Из кухни доносились тихие позвякивания и голос диктора с радио. Она заглянула в проем. За столом, на ее месте, сидел Билл. Его демоническая форма была на виду — те самые золотые глаза, бледная кожа. Он был одет в свою бедую рубашку и черные брюки, и в его длинных пальцах была зажата чашка из того самого бабушкиного сервиза, что она доставала для их первого чаепития с «Эндрю». Он вальяжно откинулся на спинке стула, попивая чай, словно был у себя дома. Ева вошла в кухню, дрожа от ярости и страха. — Что ты здесь делаешь? — прошипела она. — Как ты посмел принести меня сюда? Билл медленно повернул к ней голову. На его лице играла легкая, насмешливая улыбка. — А ты неблагодарная, Снежинка. Я проявил рыцарство. Бросить беззащитную девушку без сознания на полу в разрушенной комнате? Не по-джентльменски. А оставлять маленького ребенка одного в большом доме… — он сделал глоток и с притворным укором покачал головой, — это, я бы сказал, безответственно. Я просто исправил твою оплошность. Ева смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Он использовал ее брата, ее дом, ее уязвимость. И теперь он сидел здесь, пил ее чай и читал ей мораль. — Оливер… сказал, что ты… гость, — с трудом выдавила она. — Ну, а кто же еще? — Билл поставил чашку с изящным звоном. — Мальчик был напуган. Он видел, как его сестра рухнула без чувств. Ему нужен был взрослый. Я, как порядочный сосед, не мог отказать. Мы прекрасно провели время. Он даже показал мне свои рисунки. Он говорил так спокойно, так уверенно, что Еве стало физически плохо. Он вплел себя в ткань их жизни с такой легкостью, что теперь вырвать его оттуда казалось невозможным. Он был не просто врагом у порога. Он был внутри. И самое ужасное, что ее собственный брат помог ему переступить через этот порог. Ева стояла, вцепившись пальцами в косяк двери, чтобы не дать слабым ногам предательски подкоситься. Воздух на кухне, еще недавно такой родной, теперь был густым и ядовитым. — Убирайся, — ее голос дрожал, но в нем слышалась сталь. — И не смей больше подходить к моему брату. В наших разборках он не участвует. Или тебе только так и остается — использовать слабых и наивных детей? Это по-твоему величество демона? По-твоему сила? Ты просто трус, Билл. Билл медленно поставил фарфоровую чашку. Звук был звенящим и неестественно громким в тишине. Уголки его губ поползли вверх, складываясь в улыбку, от которой кровь стыла в жилах. — О, снежинка, снежинка, — он покачал головой с притворной жалостью. — Какие громкие слова от той, кто всего пару дней назад готова была растаять от одного моего взгляда. Вернее, от взгляда Эндрю. Он сделал паузу, давая яду впитаться. — Ты так жалко и трогательно краснела. Ловила каждый мой вздох. Ты влюбилась. Влюбилась по уши, как последняя наивная дурочка, в тень, в пустоту, в куклу, которую я для тебя нарисовал. И знаешь, что в этом всем самое смешное? — Он наклонился вперед, его золотые глаза пылали. — Мне даже не пришлось стараться. Пару дежурных улыбок, заученных из дешевых романов, пару невнятных комплиментов… и ты уже вся светилась, как новогодняя гирлянда. Говоришь, я трус? А по-моему, это ты была слепа и глупа. Каждое слово било точно в цель, в самое больное место. Ева чувствовала, как по щекам ползут предательские слезы стыда, но смахнуть их не решалась, не желая давать ему это удовольствие. — Я сказала — убирайся, — повторила она, сжимая кулаки. — А что насчет Оливера? — парировал Билл, разводя руками. — Он, кажется, считает меня своим другом. И, надо сказать, он куда более приятный и благодарный собеседник, чем его вечно ноющая сестра. Ему не нужны сложные романы — ему достаточно показать летающего единорога. Просто. Эффективно. — Если ты тронешь его… — Что? — он перебил ее, и его голос стал тихим и опасным. — Устроишь еще одно представление? Уронишь на меня люстру? Только в этот раз, я надеюсь, ты проследишь, чтобы под ней не оказался твой брат. Или тебе наплевать, лишь бы удовлетворить свою жажду мелкого мщения? Ева застыла, словно ее окатили ледяной водой. Он бил в самое больное, играя на ее главном страхе — безопасности Оливера. Билл поднялся, его тень удлинилась и накрыла ее. — Не волнуйся, я ухожу. Миссия «утешить напуганного ребенка» выполнена. — Он прошел к выходу, но на пороге обернулся. — И знаешь, Ева… Спасибо за чай. И за… зрелище. Наблюдать, как ты идешь на поводу у своих жалких, ничтожных чувств, было поистине восхитительно. Настоящее искусство — создать персонажа, в которого кто-то может влюбиться. Жаль, ты не смогла его оценить. И, повернувшись, он вышел, оставив дверь открытой. В дом ворвался вечерний ветер, но он не мог развеять тяжелый, горький смрад от сказанных слов. Ева медленно сползла по косяку на пол, спрятав лицо в коленях. Он ушел. Но его слова, его насмешки, его холодное, безжалостное напоминание о ее собственном позоре остались с ней, отравляя каждый уголок ее дома и ее сердца. Он был прав. Она была слепой, наивной дурой. И это знание жгло ее изнутри больнее, чем любая демоническая сила. Тишина в доме наконец-то перестала быть оглушительной. Она стала тяжелой, но ясной, как воздух после грозы. Слезы высохли, оставив после себя лишь стянутую, соленую кожу и холодную ясность в душе. Ева подняла голову и посмотрела в темное окно, где отражалось ее собственное изможденное лицо. Внутри нее что-то переломилось. Стыд и ярость не исчезли, но переплавились во что-то иное — в железную решимость. Она поняла. Поняла самую простую и горькую истину, до которой раньше отчаянно не хотела додумываться. Она не справится в одиночку. Ее попытка вести свою тайную войну, скрываясь за барьерами и запирая боль в себе, привела ее прямиком в лапы врага. Гордыня, желание самой разобраться со своими демонами, оказалась ловушкой. Билл играл на ее одиночестве, и он выиграл этот раунд именно потому, что она была одна. Ее взгляд упал на смартфон, лежащий на столе. Затем мысленно перенесся к Хижине Чудес. К Дипперу и Мейбл. Диппер. Всегда настороже, всегда анализирующий, с его подозрительностью, которая оказалась не паранойей, а здравым смыслом. Он с первого взгляда увидел угрозу в «Эндрю», а она, ослепленная, проигнорировала его. Ей нужно его холодное, логичное мышление. Его знания. Его опыт борьбы с Биллом. Мейбл. Ее безудержный оптимизм, ее вера в добро, которая казалась такой наивной, теперь виделась иначе. Это была не слабость, а сила другого рода. Сила, которая не давала сломаться, которая тянула вперед, к свету, даже в самой густой тьме. Ей нужна была эта вера, этот лучик, чтобы не утонуть в собственной горечи. Им двоим она могла доверять. Не потому что они были идеальными, а потому что они были настоящими. Они не носили масок. Они готовы сражаться с ней плечом к плечу, даже когда она сама отталкивает их. И чтобы доверие было полным, ей придется сделать последний, самый трудный шаг. Нужно рассказать им о даре. Она больше не могла прятать эту часть себя. Эта сила была и ее проклятием, и ее единственным оружием. Но она не знала, как им пользоваться. Она была как ребенок с ядерной кнопкой. А Диппер… Диппер с его любовью к тайнам, к шифрам, к аномалиям… он мог помочь ей понять этот дар. Изучить его. Сделать его не просто щитом, а осознанной силой. Она медленно поднялась, подошла к столу и взяла телефон. Пальцы дрожали, но не от страха, а от решимости. Она нашла номер Диппера в списке контактов. Девушка глубоко вдохнула, представляя их лица — серьезное, озабоченное лицо Диппера и сияющее, полное энтузиазма лицо Мейбл. — Привет, Диппер, — проговорила она, готовясь к длинному монологу. — Это Ева. Мне… мне нужна твоя помощь. И Мейбл. Я должна вам кое-что рассказать. Всю правду. Она больше не была одной. И впервые за долгое время это осознание принесло не тревогу, а облегчение. Ее личная война только что закончилась. Начиналась общая.