Hide In The Closet

      Так мы и оказались на ужасающем красном диване посреди молочной гостиной. И я правда надеялся, что все наши с ним трудности уже миновали, наивно забыв о своём наглом обмане длиною в полтора года наших отношений.       Грозы не ожидал никто, но прийти она обещала прямиком из Лондона: о чём мне и предстояло сообщить развалившемуся на кровавом чудовище Борису.       Его ледяные ноги лежали на моих коленях, и я неосознанно поглаживал его щиколотку, пытаясь размять и согреть её.       — Борис? — позвал я совсем тихо, потому что знал последующий даже за этим шёпотом ответ.       Послышалось громкое шуршание — Борис ищет пульт от телевизора, перекидывая подушки из стороны в сторону, — и раздражённый вздох сразу после того, как закончилось первое: Борис нашёл пульт, остановил фильм и ткнул меня в живот холодной, как снег, ступнёй.       — Да zavali уже, — недовольно простонал, продолжив давить на меня ногой, — мы три часа смотрим полуторачасовой фильм из-за твоих попыток что-то важное из себя родить.       Я показательно закатил глаза и сильнее сжал щиколотку Бориса, стараясь уменьшить давление его ноги на мой живот. Тот только фыркнул и снова потянулся к заманчиво поблёскивающей красной кнопке на пульте.       — Тебе фильм важнее?       Он состроил одну из тех гримас, которые я уже давным-давно научился считывать; ещё в детстве я понял, что эти его вскинутые наверх брови, чуть поджатые губы в едва заметной улыбке и взгляд из-под ресниц означали лишь одно: прикалываешься, Поттер, или крыша наконец-то отъехала?       — Ладно, — выдохнул он, махнув рукой и подобрав под себя ноги. Фильм всё так же висел на паузе. — Валяй, я слушаю. Только говори, а не молчи, ради бога.       И я смог лишь сдавленно хмыкнуть в охватившей с головой растерянности: настолько далеко мы за сегодняшний день ещё не заходили. До этого всё заканчивалось немым решением продолжить смотреть занудный фильм, который я даже не понимал: мы смотрели французское кино с субтитрами на неизвестном мне языке. С французским у меня были свои счёты, и хотя и приходилось учить тот когда-то, язык я этот откровенно недолюбливал, потому и не мог разобраться, в чём, собственно, и состоит развернувшаяся на экране драма. Можно было бы подумать, что я наблюдал немое кино, что было бы правдой лишь наполовину, ведь сначала я в действительности пытался разобраться. Но догадываться по эмоциям Бориса, что за хрень вообще в кино происходит, я устал после первых тридцати минут. А пользоваться переводчиком надоело как год назад, когда он только начал практиковать уроки филологии в нашей квартире. Поначалу всё это было весело, познавательно и полезно, конечно. Но сейчас хотелось лезть на стену.       Обычно наши вечера развивались по трём сценариям: либо мы занимались сексом — только в тех случаях, когда я не валился с ног после рабочего дня, конечно, — либо смотрели фильм, где я ничего не мог разобрать, а Борис усердно зарабатывал себе косоглазие, либо совмещали второе с первым, что сейчас казалось отличной идеей. Но навряд ли я смог бы расслабиться, не прекращая думать о недавнем телефонном звонке.       — Пиппа звонила, — из далека начал я, потому что вся проблема крылась даже не в ней и не в тех новостях, которыми она поделилась, — сказала, что хочет приехать.       Борис сразу оживился: заулыбался, пятернёй взлохматив мои волосы от нетерпения. Не знаю почему, но Пиппу он любил всем своим сердцем, хоть и видел ту лишь раз. Возможно, всему виной была его тяга к рыжим, а может, они были знакомы чуть лучше, чем я мог предположить. В любом из случаев Борис всегда заводил друзей лучше меня; он не держался рядом с незнакомыми так холодно и отстранённо, предпочитая очаровывать и влюблять с первого взгляда, руша чужие представления о собственных убеждениях, а не дичиться и скалиться, подобно дикому разочарованному во всём живом псу, хватающему с ладони еду и всё равно рычащему на протянувшую кусок руку. Борис притягивал и располагал с удивительной лёгкостью и виртуозностью даже тех людей, с которыми он не собирался поддерживать общение. Пиппа же и без того была наслышана о лучшем человеке моего покалеченного детства, поэтому я бы совсем не удивился, если на моей помолвке они, перекинувшись парочкой фраз, расстались лучшими друзьями.       — Ну это же отлично, Поттер! — улыбнулся он, сверкнув удивительно ровными зубами. Борис придвинулся ко мне, положив подбородок на моё плечо. Я запустил пальцы в его чёрные волосы и начал массировать кудрявый затылок, с лёгкой силой оттягивая пряди. — Я видел Рыжулю в последний раз… Дай-ка вспомнить… А не на твоей ли свадьбе это было, а? Вот это да, Тео, сто лет же прошло! Эх, Пиппа…       Он доверчиво прикрыл глаза, вжавшись в моё плечо щекой, и продолжил говорить что-то в ткань футболки. Домашний и абсолютно открытый, Борис пробуждал во мне муки совести, продолжая едва слышно бормотать предложения за предложениями.       Мне нравилось слушать его. Неважно, на каком языке он говорил, ругался ли, проклинал ли или, может, признавался в любви, потому что его речь оставалась неизменно искренней и живой, идущей от самого сердца — а быть может, зарождалась она ещё глубже: истоков её никогда не узнать — вне зависимости от ситуации. Иногда одна лишь его интонация могла сказать мне гораздо больше любых длинных, замысловатых предложений. И я всегда удивлялся — разве можно знать человека так хорошо? — а потом понимал, что необычного в этом мало: Борис открыт, как книга, и прочитать его может любой, кого только заинтересует описание. Я же так не умел. «Вы, американцы, бесчувственные чурбаны. Вот, кто вы, ясно?» — сказал мне Борис после того, как я с улыбкой выкупил у набитого деньгами — не человек, а пиньята — мужчины последнюю в своей жизни подделку. Согласиться тогда с ним было трудно, но возразить казалось ещё нереальнее: в конце-то концов, я держал в руках выкупленную реплику, проданную мной же в качестве оригинала, и не испытывал никаких угрызений совести.       — Год, Борис… — исправляю его, когда он начинает считать дни с последней его встречи с Пиппой. Он согласно кивает — сегодня Борис не в настроении спорить, и такие дни, по-хорошему, в календаре нужно красным фломастером обводить, потому и жалко вдвойне именно сегодня с ним поднимать уже, казалось бы, позабытый вопрос — и возвращается на диван, вновь закидывая ноги мне на колени.       Мне хочется добавить, что, возможно, я обсчитался и на деле прошло больше: полгода, может, а может, год и семь месяцев, но кто тут считает? С Борисом время тянется медленно, вязко; следить за его счётом кажется нереальной и непосильной для нас обоих задачей.       — Она хочет остаться пожить у нас, — неожиданно для себя я продолжаю говорить, но совсем не прекращаю юлить. — Не у Хоби.       Пиппа звонила мне в слезах, и я едва ли смог разобрать её речь: сердце сжималось от её расстроенного голоса, а вечное шмыганье носом растворяло в себе все слова. Из той жалкой крупицы, что я услышал и смог разобрать, действительно понял я ещё более сокращённый объём информации: что-то с Эвереттом и их идеальными сказочными отношениями пошло не так; замок принца и принцессы рухнул, и как бы всё обошлось без злого огнедышащего дракона с одной из сторон.       — Решили взять перерыв, — чиркает зажигалка; в громком выдохе слышится раздражение, переменившее слёзы, — Хоби говорить не хочу: тревожить его лишний раз попросту глупо. Такое ведь часто бывает у молодых пар, наверное. Многие ведь устают и ставят на паузу, чтобы найти новые силы, да? — Грустная ухмылка трогает её губы; я сильнее сжимаю в руке телефон, прячась от говорящего без умолку Бориса в ванной: он кричит что-то о неприятно пахнущем, скорее всего, скисшем молоке. — Ты же говорил, что квартиру снял, да? — Тихое «ага» служит моим ответом. Пиппа шепчет потерянное «это хорошо» и перекладывает телефон в другую руку. Мы молчим. Борис тоже перестаёт шуметь. — Можно к тебе на недельку-две? — она вздыхает, голос её снова дрожит. — Мы помиримся, и я вернусь в Лондон. Но сейчас… — она всхлипывает, а я зажмуривую глаза, сжимая пальцами переносицу, — Тео, мне нужно время. Я не хочу уходить, но и оставаться мне тоже не хочется. — Мне же хочется лишь одного: поскорее оказаться рядом и успокоить. Слышать, как ломается Пиппа — всегда радостная, поцелованная солнцем Пиппа, — было огромным испытанием для меня. — Я просто… наверное, я должна подумать, — она пропадает на некоторое время, я слышу журчание воды и частое дыхание. Успокоившись, Пиппа снова зовёт меня, надеясь, что я всё ещё с ней: а разве может ли быть иначе? — Так я могу?.. — уже спокойно спрашивает она, а я киваю, но сразу исправляюсь, вспоминая, что меня не видят: говорю, что двери мои для неё всегда открыты, но придётся ютиться втроём — в гостях, мол, Борис, сказал я и тут же тихо ругнулся, осознав свою ложь. — О, хорошо. Даже лучше. Он весёлый парень, поможет отвлечься, — улыбается Пиппа, и я тихо с ней соглашаюсь. Мы вновь молчим. На другой стороне слышится шорох и вновь включается вода. Я слушаю её журчание, пока Пиппа не выдыхает искреннее: — Спасибо тебе большое, Тео. — И я не уверяю её в том, что уже с нетерпением жду, когда она придёт. После тихого смешка разговор прекращается, и я ещё долго сижу на краю ванной, думая о внезапных новостях прямиком из Лондона: как всегда облачно и возможны осадки.       Громкий хлопок ладоней Бориса приводит меня в чувства. Теперь он улыбается ещё шире: видимо, думает, что на этом мои разговоры закончились — так многие наивно оставляют зонт дома во время маленького дождя.       — Чудно, ты же знаешь, мне она нравится, я только за. — Он потягивается, зевает и вновь сжимает в руке пульт. — Можно включить фильм?       — Борис, — я начал гораздо серьёзнее, чем планировал: убрал его ноги с моих колен, выпрямился, принял более удобную позу — на деле словно шест проглотил — и посмотрел на него одним из тех взглядов, после которых он обычно напрягается.       Борис понятливо насторожился и тяжело вздохнул, словно приготовившись.       — Поттер, — твёрдость скользит в его взгляде; и вот он вновь ожидает от меня чего угодно: я в действительности мог ошарашить его любым, начиная от «объявился ещё один покупатель подменышей» и заканчивая — а именно этого Борис и боялся услышать от меня больше всего — сиплым «а мне, кажется, и жить с тобой перехотелось вовсе».       — Я сказал ей, что ты здесь. — Признаться, звучало странно. Словно от тебя ожидают признания в убийстве, а ты виновато покусываешь губы, смахиваешь слёзы, а потом с рыданием каешься, что это ты разбил любимую мамину кружку много лет назад: и на лицах у всех то выражение, которое и не опишешь, и не покажешь никогда специально; смотрят на тебя, как на придурка, которому свойственно из мушки слона раздувать, и всё тут.       — Ага, — саркастично протянул Борис. — А я сегодня утром проснулся.       — Я сказал ей, что это моя квартира, а не… — Неоднозначно махнул рукой, скривившись, когда размах ладони охватил и диван.       Борис заинтересованно сощурился.       — А не наша? — После моего кивка он весело продолжил: — Ну, если ты хотел так выпендриться — мол, глянь, Пипс, я больше не плачусь по тебе и живу охуенной жизнью, — то окей, я тебя понимаю, — он подмигивает, явно намекая на ту фотографию с его «семьёй», но мне как-то совсем не весело. — Поттер, детка, ну что такое? Mal'chik moj horoshij, ну давай, расскажи мне. — Борис ластится, подобно кошке, которую так мечтает завести, а я чувствую себя так, словно он меня во время кошмара убаюкать обратно в сон пытается — воспоминание прямиком из детства.       Черканув напоследок пальцами в холодных кольцах по моей щеке, Борис сверкнул нежным взглядом в мою сторону, снова потянулся, немного поёрзал и успокоился, приняв наконец-то удобное положение. Я же, правда, выглядел так, словно меня завести забыли. Такая себе хреновая ржавая игрушка, которую на балконе находишь и даже бровью не ведёшь: никакого сожаления, сочувствия и сопутствующих картинками воспоминаний. В глазах пустота и отсутствие любых мыслей.       — Я не хотел «выпендриваться», Борис, — быстро отчеканил я и уже начал обратный отчёт: что есть Борис как не бомба?       Интересно, а будет ли он зол настолько, что захочет подраться? И куда он ударит? В нос, щёку, живот? Или решит убить двух зайцев сразу и замахнётся в глаз, выбив стекло очков на паркет? Не хотелось бы встречать Пиппу с синюшным лицом, конечно, но что тут поделать, если я сам буду во всём виноват. А что если он просто промолчит, а в этом его молчании будет одно лишь разочарование? Что будет тогда? Он уйдёт, оскорбившись, или останется на диване, решив в постель сегодня больше не возвращаться? И я даже не знал, что казалось мне меньшим из зол.       — Борис, она думает, что ты… — я прочистил горло, — что ты гостишь тут у меня. А не живёшь, — он хлопал своими кукольными ресницами, всё ещё улыбаясь: явно не до конца понимал, на что я ему сейчас пытаюсь намекнуть. — Ты — гость.       Я прикрыл глаза, злясь на самого себя. Ну не мог ли я иначе предложение составить? Повертеть слова как-нибудь, по-другому выразиться? Какой же он, блядь, гость, когда… Иногда я забывал о том, что людям свойственно думать.       — Притормози, не понимаю, — он подавился смешком, а я уставился на него каменными глазами. Приходилось усердно экономить энергию для своего бенефиса. — У тебя все гости за коммунальные услуги деньги отваливают? И в ремонт состояние вбухивают? — Борис всё шутил, перечисляя нажитое нами имущество: холодильник, светильник, шторы, кровать, проклятый кроваво-малиновый диван, пятном растёкшейся в молоке гостиной.       — Нет, конечно же нет… — я остановил его монолог барахольщика и немного подумал. — Борь, слушай, помнишь, я говорил, что рассказал всем… Ну, Пиппе и Хоби… Рассказал, что мы…       И вновь я воспроизвожу этот нервный взмах рукой, отчего-то надеясь, что вялая ладонь, крутанувшаяся вокруг своей оси, закончит за меня предложение. Но она заканчивает, хотя тут дело скорее в Борисе, нежели в установленном между нами языке жестов. И теперь уже всё, теперь уже точно можно начинать считать: один, два, три…       — Blyad', Поттер, — тучнеет Борис, угрожающее понижая голос, — не смей продолжать, сука ты такая!       — Я не сказал им ничего о нас.       Как гром среди ясного неба.       Борис вскакивает с дивана, разводя руки в исключительно русском жесте: с размахом, со всеми своими чувствами, именно так, как до него мне видеть ещё никогда не приходилось.       — Так вот почему Хоби каждый раз так пялил, когда я начинал ему про тебя и наши планы что-то задвигать… — он улыбался какой-то пугающей улыбкой, спокойствия в которой было столько же, сколько его было и во мне: оно, разумеется, отсутствовало. — А я-то думал, что твой старик просто меня ненавидит! Поттер, ну ты и скотина!       — Про меня и про наши планы? — Я решил ухватиться обеими руками именно за это предложение. — Борис, я же каждый раз прошу тебя…       — Забывать про то, что мы спим, Поттер, ага, знаю-помню, ну ты даёшь, — он продолжал улыбаться: его видимо смешила сама ситуация, в которой на деле весёлого было мало. А я всё думал: и что же он такого-то наговорил Хоби, отчего ему сейчас так неловко? Ну не благословения же просил, верно? Эта мысль заставила меня задохнуться. — И теперь, блядь, понимаю, почему ты просил всё это! Не из-за того, что…       — Не устраивай…       — Да как тут не устраивать?! — Улыбка пропала, и я понял, что нужно было молчать. — Я полтора года с твоим стариком общался, как с зятем, а ты… А мы всё это время дружили-то, оказывается! Пиздец ты, Поттер, не говори со мной больше, слушать тебя не хочу. Gondon takoj, фу!       Борис показательно выдохнул — господи боже, мол, на что мне всё это сдалось, а главное за какие такие заслуги, — и злостно сел обратно на диван, отодвинувшись от меня и поджав ноги. Включил телевизор, продолжил следить за субтитрами. А я смотрел на него и катал по языку слова, будто конфету, не зная, как объясниться.       — Я не нашёл нужного момента рассказать им. — Лучше бы я молчал, наверное, потому что у меня всегда так: стоит открыть рот и делаешь только хуже. Хреновое, однако, качество для хорошего продавца-антиквара со скрытыми навыками мошенника.       Борис громко пропустил воздух через нос и устало на меня глянул. Сейчас ему было скорее неприятно и грустно, нежели яростно, и я догадывался об этом, конечно же: для него открытость всегда значила поболее моего. Мне жилось без афиширования наших отношений довольно неплохо, когда как Борис изнывал от желания покричать о нас на весь город. Хотелось ему, чтобы и Хоби знал, что мы вместе, и Пиппа тоже знала, и Платта зачем-то тоже уведомить хотел, и даже Китси втянуть в известность планировал, и это я об его окружении молчу: Юра-то, Мириам и остальные brat'ya его да syostry узнали обо всём чуть ли не в тот же день, когда мы в чувствах разъяснились. И где-то через полгода нашего официального союза он начал намекать мне, что и тебе бы, Поттер, пора бы перестать прятать меня от своих, как школьницу несовершеннолетнюю. А я зачем-то ляпнул, что все и так уже обо всём знают. Ну, а на деле я никому ничего не говорил, конечно: странновато это было тогда; хотелось чуть подождать, убедиться, что Борис при первой возможности от меня не убежит, не сорвётся с места сломя голову. Ну и дождался я, видимо. Переждался даже. Забыл, может. Любое дерьмо в итоге всплывает, а я всё никак простую истину запомнить не могу.       — Да чего же тут искать-то? — вскидывает брови Борис. — Заходишь к своему старику, отвлекаешь его от реставрации какого-нибудь комодика и говоришь, значит: люблю я Бориса, трахаю его регулярно и квартиру с ним снимаю одну на двоих! Идиллия же, ну! А Рыжуле своей имейл пишешь — и всё, готово, дело с концом, а корабль счастливой жизни радостно причалил к нашему берегу: теперь все знают, кто я такой, никто не введён в заблуждение, я могу целовать тебя на глазах твоего старика, и все счастливы! Где ты тут проигрыш-то увидел, а? Тут нам только gor’ko кричать и радоваться остаётся, Поттер!       — Проигрыш в том, Борис, что об этом так легко не сообщить.       Я бы мог, конечно, раскричаться-разрыдаться: сказать, что трудно мне, что не могу один я это на них вывалить и нужен мне волшебный пинок под зад, а не просто побуждающие к тому действия. Но ругаться по-настоящему, вгрызаясь в шеи друг друга с грандиозной истерикой, в которую окажутся втянуты две стороны, как-то совсем не хотелось. Борис тоже мог бы иначе отреагировать, не так спокойно, одним словом, более бурно, так, что очки мои и вправду на полу бы оказались: я-то водил его за нос всё это время, прекрасно зная, что если мне и нормально живётся без семейных — с Хоби, мной и Борисом, который не друг детства, а парень — празднований различных торжеств, то Борису необходимо было чувствовать и быть уверенным в том, что у нас с ним всё серьёзно, совсем по-настоящему; вот прямо так, как было бы у нас с Китси или Пиппой, получи я от них взаимность. И я позволил ему поверить, что так всё у нас и есть, а сейчас сознался в обмане. И если для меня ничего не изменилось — наши отношения и без огласки самые настоящие, даже если их сравнивать со всеми, что у меня вообще были до этого, — то разочарование Бориса тёмной тучей повисло над красным диваном. И я бы даже обрадовался, лопни бы оно, как воздушный шар, и затопи бы нашу гостиную: диван бы наконец-то испортился, Борису бы полегчало.       — Может быть, тебя я смущаю? — Приподняв чёрную бровь, Борис обиженно покосился на меня. — Я ж не принцесска там какая. В планы твои с детьми, может, не вписываюсь. Юбки не ношу, ресницы не крашу. Мужик я короче, Поттер. В этом, blyad’, дело, да? Сомневаешься ещё? Кидануть, сука, хочешь?       — Нет, блядь, Борис, не… — затараторил я.       Эти его слова отчего-то оскорбили меня: разве я могу быть недоволен им? Недоволен Борисом, который всего себя мне отдаёт за каждое ласковое слово? Разве могу мечтать о ком-то другом и желать уйти от него, когда игра в догонялки только-только прекратилась? И если мыслить масштабно, шаблонно и очень по-романтическому, то навряд ли существовала такая вселенная, где другой Тео в другом Борисе будет постоянно отмечать его недостатки: у Теодора Декера из любой параллельной вселенной в шкафу слишком много скелетов, а в глазах торчит по бревну, царапающему стекло очков; не ему искать в других людях изъяны.       Борис поднёс к своим губам палец, посмотрел на меня, шикнул, вскинул брови: замолчи уже, мол, Поттер, бесишь и фильм перекрикиваешь. Я послушно кивнул и попытался отвести взгляд куда-нибудь в сторону: телевизор всё ещё на месте, люстра — тоже. Чёрные дырки на диване манили, я ковырял их пальцами и пытался придумать речь, после которой Борис хоть немного остынет.       — Послушай, мне не хотелось врать тебе так долго! Мне вообще врать не хотелось! Я бы рассказал им, но…       — Если ты спустя год наших отношений ещё сомневаешься в чём-то, Поттер, то нужно было поговорить об этом, а не молчать! — резко обрывает меня Борис, поднимаясь с дивана. Я смотрю на него, согласно киваю на его слова, думая почему-то, что ссора сходит на нет. — И теперь я тебе помогать ни с чем не собираюсь. До этого я, может, и думал ещё, что с тобой потащусь ходячей поддержкой, но ты же… Ты же сказал мне, что все уже знают! Для меня это было очень, действительно важно, Поттер! Я думал, что ты понимаешь и тебе это тоже нужно. — Надежды рассеялись так же быстро, как и собрались воедино.       Мы молчим. Борис хочет сказать что-то ещё, даже рот открывает, но обрывает себя, выдыхая и успокаиваясь. Я всё жду, когда он продолжит свой монолог, но Борис сонно потирает лицо одной рукой, чешет кудрявую макушку и разворачивается, медленно шагая босыми ногами по паркету. Шлепки голых стоп вскоре прекращаются; он останавливается и кивает, разводя руками: мол, хорошо, Поттер, сдаюсь. И говорит:       — Концерт перед Пиппой я помогу тебе разыграть, ладно. Ты мразь, я мразь, возможно, теперь мы квиты. — Выдыхает, смотрит на свои ладони, вертит ими, пока я ловлю блики серебряных колец, как в последний раз. — Но актёр из меня такой же хуёвый, как из тебя друг, так что… — Улыбается, запихивает руки в карманы домашних штанов серого цвета. — Gotov'sya, короче, мстить буду. Фильм выключишь, я спать.       И уходит, оставляя вместо себя кричащих французов с польскими — кажется, польский; а может, ещё какой, уже всё равно, язык — субтитрами под ногами, на животе и лице и пропитанный его запахом диван, который и разорвать в клочья не хочется больше: хочется только лечь на Борисову сторону, включить документальный фильм про каких-то там птиц — чёрный петух, декоративная порода кур, выведен в Индонезии — и уснуть, кажется, на нём же, чтобы утром получить подушкой в лицо.       Потому что я ещё обижаюсь, конечно, и навряд ли скоро забудется твой проёб, но durak ты, Поттер, а если бы кошмар приснился?       И в этом, казалось, был весь Борис: от головы до закрученной в пружины макушки.