Hide In The Closet

      Два месяца назад к нам приезжал Юра, чтобы проверить, мол, чем именно этот Поттер его Бориса так подкупил: заклинаниями ли, игрой в квиддич, хреновым детством или, на чём он всё же остановился в конце концов, натурой.       Юра меня не особо любил, и было понятно без слов, что же я не так ему сделал: я, к его сожалению, существовал и был тесно знаком с Боренькой, который теперь от дела отошёл, от рук совсем otbilsya и только и делает, что эсэмэски коротенькие печатает: я жив, Юра, а Поттер готовит вкусно, приезжай, попробуешь, Мириам привет.       И наша кухня за три дня русско-украинских разговоров начала хандрить вместе со мной, дожидаясь, когда же бывший личный водитель Бориса умоет ноги, руки и всего себя с нашей территории. Но заминка была вот в чём: уехать мог не только Юра. Сорваться с места, казалось, был готов и Борис. Смутные времена, однако, привёз с собой Юра вместе с водкой и тысячами рассказов о том, что того-то убили, этого-то посадили, а вон тот-то давно уже к нам примкнул, эдакого заменив.       Борис слушал его с горящими глазами и говорил всё, что весело было, конечно, но вернётся он вряд ли: остепенился я, Юра, у меня тут serdce, Юра, прямо вот здесь, в этой квартире, можешь себе представить?       Но я-то видел, что ему хочется. Он рвался душой и телом в любой пиздец, который только мог его ожидать. А иногда доходило до того, что он сам его выдумать себе пытался: однажды даже предложил украсть мне какую-то пачку с конфетами из магазина, где у нас отношения с хозяевами были (и есть, ведь красть мы там ничего не стали) самые дружелюбные. Его затею пришлось осадить: не лишаться же карточки постоянного покупателя в случае провала, да и конфет у нас дома и без того немало. И Борис так грустно тогда выдохнул, стыдливо глаза в пол опустив, а потом понимающе кивнул, закинул конфеты в тележку, и пошёл в мясной отдел курицу для запеканки выбирать, жертву слезливой драмы напоминая всем своим существом.       Хотелось ему вновь сжигающий тело адреналин почувствовать, я это понимал. Но воровство, когда катаешься сыром в масле и когда вроде бы со всеми незаконными действиями уже покончено, каким-то не очень-то привлекательным представляется.       Случай с конфетами быстро забылся — Борис стёр его из памяти словно, превратил всё в шутку, — а потом к нам в квартиру ворвался Юра с оглашающим «zdorovo!», и я как сразу понял, что не к добру всё это. Борис напоминал щенка, которого на передержку вручили мне в руки и забыли забрать по истечении срока: привык, конечно, но ещё скучал. И я бесился, злился, просто из себя выходил, виня во всём только Юру, который приехал и иллюзию счастья разломил пополам, доказав мне, что жизнь Бориса без едкого страха и трясущихся от облегчения рук, разумеется, для него совсем не то самое, от которого кровь в жилах стынет, и я один — а в особенности я трезвый и я не обкуренный — заменить ему всё это не смогу.       Когда Юра заскочил к нам перед отъездом, чтобы posidet' da popizdet' na dorozhku— смысл этого выражения я так и не понял, — я всё смотрел на Бориса и мысленно в голове от десяти до одного считал. Казалось, что на счёт три он сорвётся с места, скинет все свои вещи в чемодан, прихватив и пару моих футболок, рубашек да брюк, потому что одежда давно стала общей, и, громко-влажно чмокнув меня в щёку, потреплет любовно за волосы на прощание и умчится под скрывшееся в хохоте c’est la vie, Поттер. Но он только смотрел на Юру и улыбался, нервно выпихивая того за дверь. Когда же Юра скрылся, я сразу тогда открыл рот, собираясь вывалить на Бориса все свои сомнения и предположения, а также попросить и его быть честным со мной: уйти, если хочет, побежать за Юрой и вновь влиться в ту жизнь, которой он жил до меня, если сердце его кричит делать именно так; пускай он не думает обо мне, когда дело касается его счастья, пускай не переживает за мои чувства и их сохранность: делай то, что посчитаешь нужным, главное — не иди против себя самого.       Но Борис всегда умел удивлять: не успел я и междометия вставить, как он прижал меня к двери и с неожиданной для меня страстью поцеловал, уткнувшись лицом в мои очки. Отстранившись, он оставил на моих покрасневших щеках по лёгкому поцелую и приподнял брови, увидев моё ошалевшее лицо. Хмыкнул, скинул быстрым движением челку с лица и посмотрел на меня так пронзительно, будто считывал в тот момент все мои мысли — что было, конечно же, правдой.       — Я же обещал тебе не уходить, Тео, пока ты сам меня не выпроводишь, — насмешливо протянул Борис, а я понял, как глупо, должно быть, вёл себя со стороны всё это время: я же чуть ли сумку ему сам не собрал, думая, что этого он и хочет.       Я ошибался, потому что Борис не врал, когда говорил Юре о каком-то там serdce: оно и правда оказалось здесь, в нашей с ним квартире, но что-то подсказывало мне, что не в красный диван и кофе по утрам Борис был так влюблён; говоря это Юре, он, конечно же, имел в виду меня, и думать об этом было приятно.       Сейчас же расспрашивать Бориса о каком-то там serdce не хотелось даже под угрозой смертной казни: скажет ещё, что нет его больше — остановилось, мол, Поттер, the end, — и как тут тогда жить-то?       Хотя это я, конечно, утрировал: вёл он себя так, словно и не было никаких заминок у нас с ним вчера. Как всегда проорался в душе, который он в последнее время принимает пра-виль-но, кипяток чередуя с ледяной водой, а мат на всех знакомых и не очень языках — с криками, потом разбудил меня, как мне и представлялось, прилетевшей прямо в голову подушкой и поплёлся холодильник со всех сторон осматривать, надеясь, что завтрак сам как-нибудь материализуется.       На кухню я заходил аккуратно. Мало ли по голове что прилетит. Но Борис весело топтался у плиты, взбивая венчиком яйца и тихо нашёптывая себе под нос польскую колыбельную. Я замер, предчувствуя что-то нехорошее: готовил он так редко — но, нужно заметить, управлялся на кухне он лучше меня, — что стоило насторожиться.       — Blinchikov захотелось, Поттер! Прям очень! — объясняется, замечая, с каким выражением лица я останавливаюсь в дверях. — Панкейки по-вашему, Поттер. Только тоньше, больше и вкуснее! Сметанку бы ещё, конечно, но кончилась.       Он улыбнулся, тряхнул упавшей на глаза чёлкой и, облизнув палец, медленно подобрался ко мне, обхватив мою шею руками. Я удивленно смотрел на Бориса, боясь и слово сказать: происходило что-то очень странное. Стало страшновато.       — Ты, Поттер, нахрена спать-то на диване завалился? — весело начал он, заправив мои волосы за уши. — Старый ты уже для таких приключений. — Играется с моими волосами на загривке, зарывается в них пальцами, игриво потягивает и смотрит-смотрит-смотрит, прямо-таки любуется. В душу словно заглядывает своими хитрыми чёрными глазами.       Не оказался ли я в одной из тех параллельных вселенных, о которых рассуждал ранее? Выйдет сейчас из ванной комнаты второй Теодор Декер, и начнётся заезженная сцена из всех фильмов-сериалов, где хоть как-то фигурируют многочисленные копии одного человека: я, мол, настоящий Тео, а не этот полудурок с безумными глазами; верь мне, а не ему: я знаю все твои тайны, а он лишь притворяется…       Улыбка Бориса солнцем освещает всю кухню и заливает светом моё лицо. И чего же он светится-то, как ёлка новогодняя посреди октября?       — Поцеловать меня не хочешь? — ласково тянет Борис, а я всё никак не могу отделаться от чувства, будто тону: казалось, вязну в болоте, но пока ещё не ощущаю ужаса сложившейся ситуации. А вот стоит дернуться, слабый рывок в сторону сделать — или Борисову просьбу выполнить, допустим, — и меня в момент с головой затянет. — М, Поттер? Я разве больно кусаюсь?       Кусался Борис приятно: оттягивая кожу жемчужными зубами и зализывая покраснения длинным языком. Я недоверчиво смотрел на приподнятые чёрные брови, заглядывал в глаза, чернильными кляксами выбивающиеся на бледном лице-полотне, а также искал ответы на все свои вопросы в вытянутых чуть вперёд тонких губах. Он ждал, насмешливо закусив щёки, а я отчетливо чувствовал, как что-то тягучее-тяжелое облизывает мои колени.       — Blyad', Тео, ты чё как пришибленный? Норм всё? — Хлопает меня по щекам, привлекая к себе остатки моего внимания. — Алло, malysh, слышишь меня?       — Борис, что ты… Ты должен злиться, — напоминаю ему, отводя его руки в сторону.       — Должен, — согласно кивает, закусывая губу. Молчит, смотрит на меня, решается на что-то словно. И пока до меня доходит — доползает скорее, — что именно он планирует, голову обжигает несильный подзатыльник. — И я злюсь. Очень злюсь, уж поверь мне, — объясняется, приятно жмурясь от тихого «ай», вырвавшегося из моего рта. Борис снова затягивается на моей шее, подобно удавке, и начинает бездумно водить пальцами по моему лицу. — Просто в голову взбрело, что раз Пиппа приезжает, то фиг мне, а не ты последующие недели, — обводит мои брови, лохматит их, приглаживает, — ты же будешь руки мои скидывать, как дикий, щетиниться и брыкаться по-страшному каждый раз, когда касаться тебя буду, — задевает нос, мажет по щекам, — Пиппа же типа рядом, она везде и, gospodi bozhe, увидеть нас может. — Касается губ, проталкивает палец в мой рот и давит на передние зубы, приподнимая подбородок. — А обжиматься с тобой по углам не хочется, Поттер, — взрослые мы уже. — Отходит от меня, а я продолжаю стоять с открытым ртом, переваривая только что услышанное.       Борис, разумеется, злился и обижался, но даже это делал по-своему: крутился вокруг меня, дожидаясь ласки, и злился лишь больше, ничего от меня не получая; он зачем-то думал наперёд, уже ощущая недостаток моего внимания. И мне безумно хотелось возразить: сказать, что прятаться от него я не буду и трястись, как list osinovyj, тоже. Но я бы соврал, а возможность сделать это снова совсем не привлекала. К чему обманывать и обманываться, когда нам двоим и без того уже понятно, что я трус? Вчера я лишь усовершенствовал свою способность дрожать над важными разговорами, а потом выгибаться, как уж, одной стороной поворачиваясь к Хоби, Пиппе, а другой извиваясь перед Борисом. И теперь он наверняка думает, что сейчас, когда Пиппа будет под боком, а не на другом конце телефонного провода, я-то и раскрою все карты: приду на устроенный Хоби праздничный ужин по приезде Пиппы не один, а с Борисом и потом, когда все соберутся, немного выпьют и достаточно расслабятся, возьму Борисову руку в свою и представлю его, как невесту, и Пиппе, и Хоби, а там дальше и до семьи Барбуров недалеко. Но я не то чтобы мог думать об этом без скручивающего в страхе живота. И Борис, к сожалению, понимал даже это.       — Когда твоя krasotka приезжает-то? — спросил он, когда я отодвинул стул и сел на него.       Портал в Ад открылся прямо на нашей кухне, а я заметил его лишь сейчас.       Борис не смотрел на меня: он усердно взбивал яйца, лил в смесь молоко и бесконечное количество раз вскидывал голову вверх то ли волосы упавшие убрать, то ли всевышнему помолиться да помощи попросить.       Тесто у него, что удивительно, ну совсем не получалось. Липло к рукам, как размякшая глина, и Борис раздраженно сыпал муку, делая только хуже: липкая масса становилась гуще, а белые хлопья муки засыпали и пол, и столешницу. Ругался на неправильно подобранные пропорции, запускал грязные руки в волосы, ругался на теперь уже грязные и руки, и волосы. Читал рецепт, пачкал пальцами телефон, сверяя с картинкой на сайте, а потом смотрел на чашку с налипшими по бокам комками и совсем уж разочарованно вздыхал.       Борис был отличным поваром, но где он так научился лопаточкой и сковородой орудовать мне было непонятно: неужто практиковался в готовке где-нибудь в России, выдумывая из консервированной рыбы всё новые и новые блюда? Зато кристально ясно было другое: даже у профессионалов бывают деньки, когда из рук всё валится. Может, он не принялся барабанить по моей груди руками, крича и возмущаясь, лишь только потому, что знал: не выйдет ни черта хорошего, если сцепятся его зубы с моим горлом. Потому и показать свои расстроенные чувства Борис решил иначе: испортив мне аппетит и загадив кухню, отмывать которую никто из нас не собирался.       — Она вылетает ночью в понедельник. Во вторник будет здесь, — отвечаю на вопрос спустя длительные попытки Бориса реанимировать уже давно отправившийся в лучший мир завтрак.       Борис вскидывает голову, следом летят руки, и я чувствую, как на мою щеку падает капля теста.       — И спать она где будет? На диван меня выгонишь, да? — Открывает холодильник и достаёт оставшийся кусок яблочного пирога, переданного Хоби дня три назад. — Или Пиппу? Ты только поаккуратнее, мы же на этом диване трахались, вдруг она унюхает.       — Борис, у нас есть гостевая комната. — Смотрю на него серьезно, того же и ожидая взамен.       Но Борис показательно запрыгивает на столешницу — с тобой мне, мол, Поттер, сидеть не хочется, — поднимает кусок пирога с тарелки и откусывает приличную часть, по-детски болтая длинными ногами в чёрных свободных штанах. Облизывает худые пальцы. Давится, но протянутый мной стакан воды отводит в сторону.       — Я хочу спать на кровати, — заявляет твердо и решительно. — Или стели мне сразу на коврике. Ошейник у нас вроде есть. Попчик в Раю навряд ли возражать будет, если я его место займу.       И тут даже кажется на мгновение, что компромисса нам с ним не найти. И что же? Звонить теперь Пиппе да просить не приезжать? Самому ночевать на диване, прекрасно зная по мучившим меня сейчас болям в спине и шее, что заснуть мне там ещё раз навряд ли удастся?       Смотрю на Бориса: доедает пирог, наверняка думая о том, что хуже завтрака и не вообразить. Он спокойно мог проспать на кровавом монстре хоть целую неделю, а потом весело встать, потянуться и поприветствовать яркой улыбочкой проснувшееся солнце: он был худее, ниже и тоньше меня в несколько раз. Худее и тоньше, да. Но вредности в Павликовском было столько, что на каждого меня из всех параллельных вселенных бы с лихвой хватило.       — Прошу тебя, Борис… — Я отложил очки и потёр глаза: умыться я не успел и нижнее с верхним веки сонно тянулись друг к другу, как разлученные брат с сестрой — вот вам он, настоящий выходной. — Пожалуйста, — надел очки и, сфокусировавшись на Борисе, мельком заметил его беглый смягчившейся взгляд. — Pozhalujsta.       Борис громко выдохнул, так же громко облизнул свои пальцы, проигнорировав лежащие прямо рядом с его бедром салфетки, и сверкнул чернющими глазами прямо на меня. Он спрыгнул со столешницы, хорошенько потянулся, оголив полосу кожи, захватившую и пупок, и оставил грязную тарелку в раковине, не собираясь ту мыть ни сейчас, ни когда-либо ещё. Наверное, именно такую месть предпочёл бы Борис сделать самой своей любимой и постоянной: разгребай, мол, Поттер, и ты моё дерьмо, раз я в твоём копаюсь.       — Ладно, хуй с тобой. — Машет Борис рукой, а потом залпом выпивает полный стакан воды. — Пойду покурю.       И я слышу, как зажигалка его, яркая, цвета разъедающей глаза фуксии, едва различимо чиркает, пламенем облизывая сигарету.