Hide In The Closet

      В самом начале наших отношений — тогда я всё ещё удивлялся, называя нас парой, — а точнее на месяце третьем-четвёртом, когда мы уже успели слегка приесться друг другу, но всё ещё слишком много целовались, пользуясь каждым удобным и не очень случаем, в один из субботних вечеров — суббота была нашим с ним днём, когда я не думал о работе, а Борис не шатался по городу в поисках приключений, — мы решили проветриться и выйти в свет, вспомнив о существовании не только баров, но и ресторанов. Борис обожал эти пафосные заведения с капающими стеклом люстрами до пола: полагаю, сказывались его голодное детство и теперешние возможности купить часть ресторанов Нью-Йорка. Мне же гораздо больше нравились тёмные бары и людные кафе, где я мог не только с намёком прощупывать штанину Борисовых брюк, но и заходить чуть дальше, подниматься чуть выше и, распустив окончательно руки, прощупывать совсем не штанину. Казалось, рестораны с шумными банкетами и забронированными столиками-островками, одиноко дрейфующими в океане зала, приелись мне ещё с Китси, когда дома мы ужинали лишь в том случае, если было совсем невмоготу покорять никакие иные вершины, кроме кухни, служившей, скорее, обманом и напущенной на глаза дымкой для приходящих в гости людей: есть и плита, и раковина, и холодильник, доверху забитый едой, но нет никакого движения; замершая в статике жизнь, у которой, должно быть, от одного и того же руки тряслись так же, как ревела стиральная машинка в доме отца, прыгая с ножки на ножку.       Борис тогда долго крутился возле зеркала, укладывая свои кудри и перевязывая галстук за галстуком, стараясь остановить выбор хоть на каком-нибудь. Я сидел на кровати; сидел так, чтобы белая рубашка не помялась, а брюки не вздулись на коленях, отчего ноги были максимально вытянуты, а спина неестественно выпрямлена. Сидеть так, конечно же, было сродни Аду. Поэтому изредка я поднимался на ноги и мельтешил перед Борисом, уже тогда понимая, что идти мне совсем никуда не хочется. Лучше бы мы ограничились доставкой еды из того же ресторана, в который так усердно и долго собирались в тот день.       — Может, дома останемся? — не выдержал я во время очередного обхода комнаты: из угла в угол и так по десять подходов.       Борис раздражённо затянул галстук, стрельнув в меня не самым доброжелательным взглядом.       — От меня несёт как от ароматизатора в авто Юры: я с ног до головы в лосьоне для тела и лаке для волос. Так что нет, Поттер, дома мы не останемся, — пробурчал он, приложив к рубашке ещё один галстук. — Тебе какой больше нравится: чёрный или серый?       — Борис, мне срать на твой галстук, пошли уже, господи боже, — едва ли не молясь, тянул я, надеясь либо на чудо, либо на Борисово понимание.       — Значит, чёрный? — Но он не обратил внимание на жалобные звуки и начал развязывать серый галстук, собираясь заменить его чёрным.       Я громко выдохнул, раздражённо упав на кровать. Прикрыл глаза, подышал, успокоился, открыл глаза. Борис всё так же ждал ответа.       — Синий, Боря, чтобы с синяком твоим сочетался.       — Какой ещё?.. — он непритворно ужаснулся, подскочив к зеркалу. — Где?!       — Там, куда я тебя сейчас ударю!       — Ха-ха, мистер, да вы остряк. — Борис фальшиво улыбнулся и закатил глаза, наконец-то затянув свой чёрный галстук, на котором я уже во всю мечтал повеситься: качался бы на Борисовой шее из стороны в сторону и навряд ли переживал бы о том, какого моя удавка цвета.       — Я выхожу через пять минут, — устало сообщил и оставил Бориса в комнате одного, искренне надеясь, что ждать его на улице не придётся.       И мне не пришлось. Он вылетел из квартиры пулей, оставив после себя шлейф из одеколона, впитавшего в себя и еловый запах лосьона, и бьющий в нос лак для волос. И я уже собрался шагнуть по ступеням и выйти к такси, как Борис дёрнул меня за рукав пальто и возмущённо притянул обратно.       — Ну и срань, Поттер! — заорал Борис, едва ли не заметив, что на улице льёт как из ведра. — Не мог, блядь, в окно посмотреть ни разу за то время, что я собирался?!       Я уставился на него как на глупца: стук дождя был отчётливо слышен в нашей спальне. Машина уже ожидала нас, и вновь препираться не было времени.       — Я вижу наше такси, пошли. — Во второй раз мне всё же удалось выйти из-под козырька здания. Дождевые капли стучали по стеклу очков, скатываясь сначала на щёки, а потом на ткань пальто.       — Нет, я вернусь за зонтом, — твердо сказал Борис, во взгляде которого явно читалось отвращение к моему поступку. Возможно, и правда не стоило позволять мокнуть одежде для свидания по доброй воле.       — Борис, какой нахуй зонт? — Мне тогда никакой зонт бы уже не помог: я промок насквозь, волосы сбились в единую прядь, прилипшую ко лбу, а одежда была полна влаги так же, как полон сока спелый персик. — Вон наше такси, до него метров десять.       Борис злостно сверкнул зубами, оскалившись, и развёл руками в дёрганном жесте.       — Я не для того стоял возле зеркала три часа, подобно ёбаному денди, чтобы по приезде напоминать мокрую псину, Поттер! — рыкнул, громко хлопнув дверью прямо перед моим лицом.       Делать тогда было нечего: я добежал до такси и залез на переднее сиденье, облегчённо выдохнув и сняв очки, чтобы протереть те о ткань брюк.       — Мы едем? — спросил таксист — как сейчас помню этого парня с железными нервами и прочнейшим терпением, — видимо, решив, что разряженный брюнет с нами не поедет.       — Пока нет. Мой друг пошёл за зонтом.       Я барабанил пальцами по стеклу, дёргано постукивая пяткой промокшего ботинка правой ноги. Водитель сжимал руль, изредка проходясь дворниками по стеклу. Непогода была ужасная, и я до сих пор не могу вспомнить, почему не использовал её как весомый предлог остаться дома.       Борис недовольной тучей выплыл из блока квартир, прячась от дождя под чёрным зонтом, кляксой распростёршимся над ним. Он перепрыгивал лужи с явной злостью и, я был готов поклясться своим предположениям даже сейчас, во весь голос матерился, пытаясь открыть скользкую дверь автомобиля. Наверное, тогда он впервые пожалел о том, что отказался от услуг Юрия.       Когда Борис забрался в салон, он с трудом собрал зонтик и аккуратно положил тот на пустующее рядом с ним место, если и удивившись тому, что меня там нет, то точно не подавши виду. Борис спокойно пригладил свои кудри, ответившие на влажность особой заинтересованностью, и откинулся на сиденье, закинув на то руку, отчего до моего носа сразу донёсся перемешанный со всеми ароматами Борисового тела сладкий запах.       Таксист вопросительно посмотрел на меня, приподняв бровь, которую полоской рассекал давно заживший шрам, а я кивнул тому, после чего машина ожидаемо тронулась.       — Ты квартиру закрыл? — нашёл я нейтральную тему, чуть развернувшись корпусом к Борису. Он в ответ лишь громко фыркнул, криво улыбнувшись. Видимо, нейтральных тем тогда не существовало.       — Нет, Поттер, забыл так же, как ты забыл о ливне за окном.       Таксист сделал гудящий из колонок голос тише, предчувствуя более интересный подкаст в машине, а не на радио.       — Дождь был мельче, когда я увидел его.       — Да пофиг! — выплюнул Борис, перепрыгнув на середину сиденья. Его лицо оказалось гораздо ближе ко мне, чем было до этого. — Глянь теперь на себя: ты словно в луже по дороге искупался!       Я гордо отвёл от лица промокшие волосы и окинул взглядом Бориса. Тот, конечно же, был сухим и всё таким же в идеале вылизанным, как и перед выходом.       — Зато ты выглядишь так, словно на приём к самой Королеве собрался, — спокойно выкинул я, но Борис всё равно услышал яд в моём голосе.       — Знаешь, хоть кто-то из нас серьёзно отнёсся к походу в ресторан! — Он случайно подался вперёд из-за резкого поворота, и меня с головой окунуло в палитру его одеколона. Вихрь чёрных кудрей мелькнул перед носом, и я даже почувствовал лёгкий удар Борисовой головы по моей щеке.       — Простите, парни, дорога ни к чёрту, — разрядил обстановку водитель, вновь повторив свой манёвр, от которого Бориса подбросило снова, но уже к окну.       Таксист замолчал, а вместе с ним умолкли и мы. Борис недовольно уставился в окно и нервно вырисовывал пальцем узоры на холодном стекле. Я почувствовал себя виноватым.       — Ладно, прости меня, — протянул быстро, вновь повернувшись к нему лицом.       — Не надо мне тут твоих одолжений, Поттер, — проворчал Борис, всё так же рисуя окольцованными пальцами по стеклу.       — Я правда прошу прощения, Борис. — Я постарался коснуться его плеча рукой, но он, ощетинившись, отскочил от меня.       — Да похер уже, что ты там просишь, господи, — тихо выдохнул он, подняв на меня глаза. — Теперь уже и я никуда не хочу.       Мы вновь замолчали. Я чувствовал себя так, словно ещё немного и меня вывернет прямо на дорогие брюки, чего Борис точно никогда не простит. Но меня лишь мутило, и я слабо понимал, что это первая наша с ним ссора за четыре абсолютно счастливых месяца.       — Мне развернуться? — осторожно поинтересовался таксист, и я вздрогнул.       Решал тогда явно не я. Пришлось посмотреть на Бориса в ожидании ответа.       — Нет, но будьте готовы остановить машину, когда я попрошу, — вежливо улыбнулся он.       Я замер.       — Ты от меня сбежать собираешься? — Я развернулся к Борису с мелькнувшей в глазах злостью, которую он сразу уловил и перенял себе.       Борис вновь появился на середине сиденья, тряхнув кучерявой головой. Его глаза сощурились, и он с недовольным лицом указал своей ладонью на мои волосы.       — А куда мне с тобой идти, когда с тебя вода градом льёт, Поттер? В ресторан тебя отвести, где ужин в чужую зарплату обходится? — Он вскинул брови, а потом снова вернулся к окну.       Я вспыхнул. Тогда мне казалось, что злится Борис безосновательно. Я был всего лишь немного мокрым: это можно было исправить в уборной, постояв перед электросушилкой для рук. Мои волосы выглядели бы вполне нормально, если бы высохли, а едва заметные капли грязи на брюках никого бы точно не смутили. Забрызганная землёй обувь доставила бы больше всего неудобств, но и это было поправимо. Вряд ли на фоне Бориса меня можно было принять за бездомного или наркомана, вцепившегося в щедрого русского мальчишку, как в последний кусок хлеба. Я бы высох, привёл себя в порядок. Но Бориса смущало не то, к чему привели мои попытки сопротивления. Его смущали сами попытки, в связи с которыми я и вышел в ливень, не дождавшись зонта, лишь только затем, чтобы намочить себя специально, назло ему.       — Иди один, раз считаешь, что я и моя мокрая рубашка не впишемся в общий дресс-код, — напрасно рыкнул я, краем глаза заметив поджавшиеся губы водителя. Таксист словно пытался шепнуть мне: «Не рискуй, парень, лучше молчи». А я того, конечно, не слушал. — Ты как раз достаточно налюбовался на себя в зеркале, чтобы позволить себе стать ещё большим самовлюблённым нарциссом и насладиться только своей компанией сполна.       Борис возмущённо охнул, в удивлении вскинув чёрные брови.       — Ты, блядь, думаешь, я ради себя всё это напялил? — засмеялся он, опасно наклонившись ко мне. — Потешить самолюбие? Покрасоваться перед богатыми сахарными папиками в ресторане, да? Чтобы потом, может, уйти с одним из них в туалет и позволить отодрать себя в задницу, Поттер?       О последних словах мне хотелось не думать, да и с первыми я не был согласен до конца. Но тогда меня уже сняли с предохранителя и оставалось лишь нажать на курок. Что я и поспешил сделать.       — Не знаю что, Борис, но что-то из этого точно правда. — Я видел, как ярость вспыхивает в тёмных глазах.       Таксист на секунду зажмурился, явно подумав о том, что зря он принял именно наш заказ.       — Ты! — заорал Борис, со всей силы ударив рукой по обивке сидения, отчего чёрный зонт совершил прыжок в высоту. — Я на тебя хотел впечатление произвести, дубина! Знаешь, когда в последний раз я искренне пытался это сделать? В ёбаном Вегасе, Тео! А это сколько, пятнадцать лет назад было? Перед тобой же и крутился, как собака, пока ты, v govno укуренный, от пива блевал! Думаешь, мне в этой херне zloebuchej удобно? — Он поглубже вдохнул, и я понял, что тирада ещё не закончилась: — Твою мать, Поттер! Ты не водил меня никуда, кроме ссаных клубов и баров! Я, блядь, думал, что этот раз для тебя такой же особенный, как и для меня!       Он выдохся и быстрым движением стёр одинокую слезу, без позволения хозяина начавшую свой бег по его щеке. Борис не выглядел жалким и уж точно не собирался разреветься, как только мы вышли бы из машины. Он прокашлялся и более спокойно закончил, пока я отчаянно пытался ухватиться за каждое сказанное им слово:       — Но ты предложил мне всё это от скуки. А потом пожалел. Но ничего, теперь и я жалею, — Борис ухмыльнулся. — В следующий раз пожрём шаверму у вокзала.       Он развернулся к окну и внимательнее осмотрелся. Я сразу понял, что он выискивает место, где бы ему можно было выйти.       — Я… — начал было, но тут же решил себя остановить.       Борис разочарованно выдохнул и аккуратно поинтересовался у водителя:       — Вон там, — сказал, тыкнув пальцем в мутную вывеску незнакомого мне заведения, — вы можете остановить?       — Да, наверное, — и прежде, чем окончательно согласиться, водитель кинул на меня быстрый взгляд: — Могу я?..       — А с хуя ли вы у него спрашиваете?! — вновь истерично завопил Борис, уже дёргающий ручку автомобиля на себя.       Я сглотнул и почувствовал, как подрагивают колени. Попытался что-то ответить, но в первый раз изо рта вырвались лишь нечленораздельные звуки.       — Останавливайте, если он так хочет, — всё же собрался и совсем не узнал собственный голос.       Машина мгновенно затормозила у ближайшей остановки. Борис слепо сунул водителю парочку смятых купюр и выскочил из авто.       — Зонт, Борис!.. — глухо крикнул я, схватив чёрную вещь с заднего сидения.       Но он уже пробивался сквозь лужи, взъерошивая мгновенно впитавшие дождевую воду кудри.       И я с горечью на языке смотрел на его удаляющуюся фигуру даже после намекающего вздоха таксиста.       — Позвоню своей жене сказать, что очень люблю её домашнюю курицу, — вдруг сообщил он, открутив громкость радио едва ли не до максимума. — Мне везти вас обратно?       И я, всё ещё слышащий в своей голове Борисово «я на тебя хотел впечатление произвести, дубина!», смог лишь глупо кивнуть, самому себе напомнив шатающегося болванчика на панели автомобиля.       А сейчас, больше шести месяцев спустя, едва ли я не совру, если не признаюсь, что и мне тоже частенько хотелось произвести на Бориса впечатление. Оттого и соврать ему было так легко. И неважно, дождь ли я скрывал или правду. В его глазах мне неизменно хотелось выглядеть лучше. Потому я и согласился тогда так легко рассказать всем о наших отношениях: видел, что от этого вознестись мне в его глазах будет гораздо проще. Выполнить же обещанное оказалось труднее, чем просто пообещать. Я искренне хотел надеяться на то, что Хоби и без того догадывается о сути наших отношений и мне не придётся говорить с ним об этом напрямую. В конце концов, мы с Борисом жили в одной квартире, ходили на ужин к Хоби исключительно в компании друг друга, а иногда Борис заявлялся и в магазин, чтобы поворковать с покупателями и посмотреть на работающего в мастерской Хоби, — из всего этого возможно было бы прийти к определенному выводу.       Смотря сейчас на Бориса, выкуривающего вторую сигарету на балконе, мне вспоминался его мокрый от дождя костюм и слипшиеся в клок волосы, с которых водопадом падала вода. Вдоволь нагулявшись под ливнем в тот вечер, он пришёл домой так, словно путь его был проложен прямиком из недр Атлантического океана. Казалось, дождевая вода должна была очистить Борисовы курные волосы да чародейские глаза от плотного чёрного цвета; она должна была выжать из него всю черноту, смыть ту своим сильным потоком, оставив небесно-голубой, едва ли не пропускающий через себя каждый солнечный луч. Вот только Борисов нуар не выест и сильнейший растворитель.       Глаза-кляксы заинтересованно обращаются ко мне, когда я подтираюсь совсем близко к Борису и перехватываю его сигарету, чтобы затянуться. На улице покрапывает дождик. Борис машет чёрной головой, сгоняя капли прямо на мои плечи.       Я вспоминаю, как дрожали его синие губы от холода, когда тот мялся на пороге, стягивая ботинок, воды в котором хватило бы на аквариум.       Он смотрит на меня, поджав тонкие губы, и, выдохнув дым, говорит:       — Я в Антверпен уезжаю. В пятницу.       И я замираю так же, как замер тогда в такси.       — Ты… — слова булькают в горле, и я едва ли не захлёбываюсь ими, — ты вернёшься?       Борис хмурится, стряхивает пепел, и я упускаю из вида его приподнятый в улыбке уголок губ.       — Не уверен, — отзывается Борис, и я чувствую, как слабеют мои ноги.       — Ох-боже… — вжавшись рукой в парапет, я провожу свободной по лицу, зажимая переносицу.       Перед глазами был промокший насквозь Борис, упершийся в шкаф для обуви всем своим телом.       Голова мгновенно пошла кругом. Знал бы я, как всё это закончится, и рассказал бы всё Хоби в первый же день, Пиппе бы выслал открытку.       — Я прикалываюсь, Поттер! — внезапно вскинулся Борис, заметив, как я побледнел. — Боже, какой ты дурак! Ну конечно же вернусь!       Он перехватил мои дрожащие руки и попытался обнять, но я, лишь сейчас очнувшийся после его шутки, отшатнулся от него, резко втянув воздух.       — Не шути так больше… — прикрыв глаза, сказал я. Борис выгнул брови домом и вновь потянул ко мне руки, явно собираясь загрести меня к себе. — Не шути, блядь, никогда о том, что хочешь уйти от меня! — уже громче заговорил я, слегка толкнув Бориса в грудь.       Он кивнул, всё ещё настороженный моей реакцией, и я дал ему обнять себя.       Когда Борис вернулся в тот вечер после прогулки под дождём, он трясся от холода так, что я едва ли удержался от громкого подзатыльника. Наливая ему чёрный чай, а позже растворяя в бокале мёд с малиновым вареньем, переданным миссис Барбур ещё зимой, я включал одной рукой электрический градусник, не прекращая коситься в сторону кухонного стула, на котором сидел Борис: он обнимал себя двумя руками и обиженно изучал черно-белый узор на скатерти. Тогда я просил его принять горячий душ несколько раз: когда он только вошёл и когда он раздевался на кухне, стягивая мокрые брюки, пиджак и рубашку на пол в бесформенную кучу, об которую мне позже не посчастливилось споткнуться. Борис взял чай из моих рук, даже не подняв глаза, и покорно согласился принять под мышку градусник. Пока цифры на мониторе градусника неуверенно сменяли друг друга, я смотрел на Бориса с щемящей нежностью во взгляде, думая о пледе, лежащем на диване, и его мокрой голове, которую слишком долго обдувал ветер для того, чтобы простуда решила стороной обойти Борисов организм.       Я незаметно улыбнулся, вспомнив расползающийся румянец на бледных щеках. Борис из настоящего похлопал меня по правому плечу и отстранился, вернувшись на своё прежнее место. В его руках вновь оказалась сигарета.       — Меня Юра тогда ещё звал, но я не поехал. Теперь зовёт не только он, но и Мириам с Вишней. Мне нужно помочь там с кое-чем. Я разберусь с делами и вернусь. То там, то сям, дня три-четыре, Поттер. Ты и не заметишь, — спокойно сообщил он, а я вспомнил почти украденные конфеты из магазина через дорогу и Юру с его оглушающим «zdorovo!».       Сглотнув, я неуверенно подошёл к Борису и прижался к нему плечом, проследив траекторию его взгляда. Он наблюдал за бегущими тучами, вьющимися в кучи. Мне хмурые облака напоминали недовольное лицо промокнувшего насквозь Бориса, слушавшего пищание градусника, а о чём же думал он сам?       Как сейчас помню: тихий вздох, тридцать восемь и два, мои пальцы в его мокрых волосах и смягчившийся взгляд чёрных глаз, в которых читались усталость с едва различимым извинением.       Дня три-четыре, Поттер. Ты и не заметишь.       — И о каких именно делах идёт речь? — нахмурился я, представив парковку, «Щегла» и истекающего кровью Бориса. — О тех, где тебя…       — Нормально всё со мной будет, Тео, не дрейфь. — Нежно огладив мою щеку, Борис продолжил: — Так, по мелочи в этот раз: прижмём одного товарища, вернём задолжанное и дело с концом. Не волнуйся, ладно?       Я нахмурился лишь сильнее. Воспоминания особенно сильно душили меня сегодня: всё в моей жизни как давно заживший шрам, в плохую погоду отдающий тянущей болью. Теперь я думал о когда-то сказанном Борисом «хватит с меня» и не мог разобраться в том, когда именно он мне это говорил: вчера, сегодня, год или пятнадцать лет назад?       — Ты же вышел, — скорее спросил я, заметив, как скислилось лицо Бориса. — Тайм-аут, Борис!       Он только скривился ещё больше и передал мне сигарету.       — Поттер, прошу, не еби мне этим мозг, ладно? — Борис поджал губы, а я со злостью сделал затяжку. Кто кому ещё мозг тут ебёт. — Сказал же: вернусь.       — А если ты там подохнешь, я вообще узнаю об этом? — раздражённо выкинул я, вспомнив о том, как Борис затерялся после возвращения картины. Ни привета тогда, ни ответа: пропал человек, и всё тут. — Или мне звоночка Мириам ждать? Приглашения на похороны открыточкой? Прах твой в конверте вместе с кольцами, может, получу? Или просто ничего из этого?       Борис только ласково улыбнулся и мазнул своим носом по моей щеке.       — Ох, Тео… — выдохнул тихо, сухо поцеловав меня в напряжённые губы. — Malysh', слушай, всё со мной будет хо-ро-шо, понятно?       И я как впервые представил горящего от простуды Бориса, свернувшегося в крепкий кокон на красном диване, и Бориса, пережимающего истекающую кровью руку, окрашивающую в коралловый темную рубашку. Красный цвет не самый лучший из моих преследователей.       — В Амстердаме ты говорил мне то же самое, — говорю совсем тихо, стараясь прогнать назойливые проекции перед глазами.       — А? Я соврал? — удивленно спрашивает Борис.       Я только хмурюсь и отворачиваюсь от него, возвращаясь в воспоминания. После того как Борис доверчиво уткнулся своей мокрой макушкой в мою грудь, мы сидели так ещё недолго, позже перебравшись на диван. Потом пришлось отыскать жаропонижающее и всё же уговорить Бориса искупаться в горячей воде, дабы прогреть замёрзшие косточки.       Я не смог не запомнить то, каким распаренным и довольным выглядело Борисово лицо после того, как тот вышел из душа; я помню, как хотелось улыбнуться и выговорить язвительное «ну я же говорил, что станет легче». Лишь только потом я вспомнил, что ванные процедуры во время болезни поощрять не стоит. Но чего только стоило мне видеть его, такого домашнего и расслабленного, дома, в нашей с ним кровати, а не наряженного и непохожего на себя — в ресторане.       — Чёрт, ну же! — протянул Борис, прижавшись ко мне спиной. — Успокойся, никто по мою душу не придёт за четыре дня, всё чисто будет, klyanus'.       Иногда мне хотелось ударить Бориса так сильно, что руки, сжимаясь в кулаки, поднимались совсем неосознанно.       — Хочешь, чтобы я четыре дня спокойно существовал, не зная даже, где тебя носит?       Борис задумался. Я вновь припомнил ему Амстердам.       — Я буду писать тебе, — сдался он, затянувшись змеёй на моей шее. Сигарету он, потушив, одной рукой закинул в пепельницу. — Обещаю! Ты будешь знать даже то, что я съел на завтрак, Поттер, ну.       Его чернильные волосы щекотали моё лицо, и я щурился, пытаясь предотвратить их попадание в мой рот. От Бориса пахло термоядерным банановым гелем для душа, сигаретами и совсем немного ванилином, оставшимся на его руках после неудачного приготовления блинов.       Он сцеловывал пульс с моей шеи, дразня кадык своим носом, а я раскисал в его руках, как мороженое, и готов был согласиться на что угодно: главное прожить рядом с ним обещанную вечность.       — Ладно, — тихо выдохнул я, уловив расползшуюся улыбку в районе собственных ключиц.       Борис быстро отстранился от моего тела, прильнув к лицу. Облизнул обветренные губы и мазнул ими по моему лбу, хитро сощурив глаза. Так же он щурил их и на нашей кровати в тот дождливый вечер, ожидая извинения за сорванное свидание даже в бреду от температуры.       — А чтобы и тебе скучно не было, — лишь начал Борис, а я уже был готов зажать уши руками, зная, к чему тот клонит, — ты Хоби и Пиппе всё на субботнем ужине про нас с тобой расскажешь. Я же прав, mal'chik moj, ты же так и собирался сделать?       Компромисс? Навряд ли. Скорее, Борис размахивал перед моим лицом белым флагом.       — Я расскажу. Обещаю тебе, — всё же соглашаюсь с ним, сразу понимая, что сделал это не зря: его лицо озаряется той же улыбкой, которая встретила меня на кухне.       И может — кто знает, — на тучи Борис потому лишь смотрел, что боялся быть ими затянутым?