V
18 августа 2020 г., 07:34
Пиппа блестела солнцем: посмотришь — ослепнешь; она звездой ослепляла всех, кто имел счастье заслужить её улыбку.
На Рождество Пиппа всегда присылала открытки: иногда весёлые, с объевшимся Сантой в ворохе конфетных фантиков, а иногда самые обычные, купленные на почте перед отправкой; Вестминстерское аббатство, подсвеченное фонарями, Собор Святого Петра, облитый дневным солнцем, и прочие достопримечательности, запечатлённые на фотобумаге. Но неизменным оставалось другое: следом за открыткой всегда шла пара-тройка фотографий с ней, весёлой, жизнерадостной и чаще всего далеко не одинокой. Такие фотографии давали полёт фантазии, и я разрешал себе представлять её жизнь в Лондоне; я мог видеть, как она, кутаясь в пальто и шарф, выходит на улицу, чтобы прогуляться до магазина; мог видеть, как она весело смеётся со своими друзьями в знакомой ей пекарне, пьёт вкусный чай с пышным пирожным и, прикрывая рот рукой, аккуратно стряхивает с губ крошки. Я видел, как закрываются от удовольствия её яркие глаза, когда Эверетт, вернувшись домой с работы, целует её нежные руки.
У Эверетта была сестра, волосы которой на фотографиях всегда были разного цвета, и я по-детски не любил её: на фоне розового, синего, фиолетового излюбленный рыжий казался серым. У Пиппы нашлось в Лондоне много друзей, и та фотокарточка с ней, окружённой по-доброму смотрящими людьми со всех сторон, являлась тем, от чего мне становилось одновременно до ужаса плохо и хорошо, ведь она идёт дальше, а я не могу.
Её новая жизнь была именно такой, какую Пиппа только могла заслужить. У неё было многое: любящий муж, любящие друзья, а в прошлом году появилась не менее любящая собака. Такую же рыжую, как и хозяйка, её нарекли Клементиной. Борис, узнав об этом, долго смеялся и пел странную детскую песенку*, явно считая, что лучшие имена для собак заканчиваются на Попчике. Но Клементина была Клементиной лишь из-за рыжей шерсти да нежелания быть банальными — Персики, Абрикосы, Апельсины и Мандарины докучают своим лаем едва ли на на каждой улице, — и до неё я не видел собак красивее — о чём лучше не сообщать Борису, главному защитнику светлой памяти Поппера, — потому из всех полученных мной фотографий на холодильник я повесил именно эту: Пиппа с застывшим смехом в кадре и довольная мохнатая собака, держащая в зубах теннисный мячик; ни Эвереттов, целующих рыжие локоны, ни цветастых сестёр с радугой на голове: лишь она, Пиппа, и её верная четвероногая подруга, названная в честь сладкого фрукта.
Направляясь в аэропорт, я задумался, приедет ли Пиппа одна или захватит с собой Клементину, что наверняка очень обрадует любящего лапы да хвосты Бориса.
Когда я, приехав и уже потратив деньги на дешёвый кофе из автомата по инициативе Бориса, впервые заметил яркую вспышку рыжих волос, всё остальное, казалось, поблекло, и я вновь увидел её, ещё маленькую, смотрящую на «Щегла» вместе с Велти, но и поглядывающую на меня с детским интересом совсем взрослыми глазами. Чувство было такое же: я мог думать лишь о ней, не обращая внимание ни на маму, рассказывающую о картине, ни на Бориса, недовольно хмурящегося из-за порошкового кофе.
Многие коллекционируют прощальные взгляды — я же тщательно храню в своей памяти её румяные щёки с ямочками на каждой и полные малиновые губы, тянущиеся в приветственных улыбках медленно, нежно и завораживающе: так тянется приторно сладкая карамель, капая с ложки на ложку; ты смотришь на неё долго и ждёшь едва ли не до самого конца её пути, а потом резко слизываешь и наконец понимаешь, ради чего живёшь.
Зелёный шарф красиво играется с рыжими волосами. Пиппа — Вселенная, в центре которой хочется поселиться раз и навсегда. Её мир полон карамельных слёз и сладкой боли; он манит и тянет к себе магнитом.
Борис смотрит на неё так же заворожённо, когда та освещает нам путь своей белоснежной улыбкой, толкая маленький чемодан на таких же миниатюрных колёсиках навстречу к нам. В её руках яркий поводок, и я только сейчас замечаю настороженно прижавшую уши Клементину, всё ещё переживающую перелёт и от этого идущую нехотя и совсем позади хозяйки.
— Мы так тебя ждали, Рыжуля! — радушно кричит Борис, завидев Пиппу совсем рядом.
Она улыбается лишь шире, а я эгоистично ловлю эту улыбку себе, пополняя коллекцию.
Её радостный смех патокой льётся в уши. Мгновение — и она снова здесь, снова со мной. Худые бледные руки галстуком ложатся на шею. Она пахнет цветами, потерей и детством. Я чувствую запах леденца с морфином и пьяно прикрываю глаза, лишь только дыша её ароматом, пропитанным пылью от взрыва, и возвращаясь в потерянные годы юности.
— Тео, — выдыхает она мне в щёку сразу после короткого поцелуя, оставившего яркий след губной помады на моей скуле.
— Как ты? — хриплю в ответ, зарываясь носом в шёлк волос и шарфа.
— В порядке, — кивает, улыбнувшись, и я слышу, как ломается её голос в самом конце.
Пиппа отстраняется от меня, вновь улыбается Борису и удивлённо вскрикивает, когда тот стискивает её в объятиях. Собака испуганно путается под ногами хозяйки, пока Борис не замечает её и с радостным вздохом не опускается на корточки, аккуратно протягивая руку к Клементине.
— Кусается? — насмешливо спрашивает, дожидаясь отрицательного кивка Пиппы. Рука с нанизанными на пальцы кольцами исчезает в рыжей шерсти. Борис довольно чешет собаку за ухом. — Дорога-а-я, дорога-а-я, дорога-а-я Клементи-и-на, потеря-я-л те-е-бя наве-е-ки; ах, как жа-а-лко, Клементи-и-на-а…
Пиппа смеётся, явно слыша эту песню не в первый раз.
Я улыбаюсь в ответ, а позже краем глаза вижу довольно сощурившегося Бориса, который, поднявшись на ноги, подмигивает Пиппе так, словно напоминает ей их общую, хранившуюся в строжайшем секрете от меня шутку.
Чёрный смешивается с рыжим, и я неосознанно затаиваю дыхание.
Я снова вижу и понимаю.
Палитра моего детства неожиданно сливается в единый цвет.
/\/\/
Я не обманывал, когда говорил, что суббота была нашим с Борисом днём. Просто иногда им становилось и воскресенье. Если я правильно помню, то в последний раз суббота перетекла в воскресенье вместе с нами, не заметившими перемены дня и ночи, две недели назад. На излюбленной Борисом улице — где он всё ещё думает открыть заведение, но на вопросы лишь морщит нос, гаркая что-то о сильных конкурентах, — появился новый бар как раз на той территории, что была интересна Борису. Узнав об этом, с горя и со злости он решил напиться, а мне было в радость разделить с ним эту утрату. Борис был настроен решительно, воинственно, и я очень боялся, что вечер закончится дракой. Но всё обошлось. Часто такое бывает: смотрите на что-то, испытываете к нему огромное отвращение — представим, что мы говорим об утке или любом другом блюде, презрение к которому сменилось любовью, — а потом вы откусываете кусок и долго-долго его жуёте, делая вид, будто ожидание соответствует реальности, но внутри вас разгорается внезапный пожар: вам нравится, вы наслаждаетесь, желаете съесть всё и даже вылизать за собой тарелку; вот только вам невмоготу согласиться с ошибкой, и вы молчите, надеясь, что люди считают ваше выражение лица правильно: вы доедаете не потому, что вам нравится, а потому, что вынуждены это делать. Так у Бориса случилось с баром, занявшим «его» место. — Ладно, пиздец! — сдался тогда Борис, ярко сверкнув глазами. — Говорил же: тут офигенно, Поттер! Я мог лишь ухмыльнуться и, откидываясь на спинку мягкого — идеального! Хотелось бы такой же домой, вместо красного — дивана, утянул за собой и немудрёный виски со льдом. — Ты, Борис, когда мне это говорил, здесь только голые серые стены были, — протянул я, едва ли не зажмурившись от вкуса качественного алкоголя на языке. — А у меня интуиция развита, Поттер. — Подмигнул Борис, макнув фри в плавленый сыр. Богатое место для небогатых, но состоятельных людей. Так оклеймил этот бар Борис, а я лишь согласился. — Ты ел картошку? — Ел, — кивнул я, — очень вкусно. Борис громко засмеялся, но смех потонул в мурлыкающем голосе Милен Фармер. — Да я лучше картошки в жизни не пробовал! — заверил Борис, возбуждённо расстегнув первые пуговицы рубашки. — А это у тебя чего такое? — он указал пальцем на гренки, которые ни с чем и не спутаешь даже при большом желании, и утянул парочку себе в рот, восхищённо прикрыв глаза. — Nu prosto pal'chiki oblizhesh'! Ещё в Вегасе мы с Борисом могли только мечтать о подобном: чтобы мы вот так вот да в Нью-Йорке сидели в хорошем баре, смакуя дорогой алкоголь прямо напротив друг друга… Это казалось далёкой и невозможной мечтой; тогда мы делили друг с другом пиво, наркотики и кровать просто потому, что для двоих всего было слишком мало. Борис признался мне однажды: он тоже иногда забывал о том, что в Вегасе это были мы с ним, а не кто-то другой, кто-то за нас и вместо нас; кто-то, чьи воспоминания нам по случайности, как в коктейль, подмешали едва знакомые люди. Я тоже часто путался, пытаясь понять, как Борис, сидящий передо мной сейчас, мог быть тем, с кем я делил свою постель в доме отца. Он изменился, но остался прежним; родной, смеющийся до слёз Борис, который кровью течёт по моим венам с самого детства. После бара мы отправились гулять; на часах были те цифры, которые всегда загоняют в ступор: ещё ночь или уже утро? Пьяный, Борис смешно покачивался из стороны в сторону и рассказывал свою любимую историю о самой «прям как из фильма» перестрелке в Бельгии, которую я слушаю каждый раз, стоит ему выпить. Домой мы пришли под утро, и я едва ли мог вспомнить о том, какой тогда был день недели. Борис с бешеным пьяным взглядом умудрился в тот день облапать меня в лифте везде, куда только дотянулись его нетвёрдые руки, настроив меня на продолжение, которое навряд ли могло бы быть из-за количества выпитого алкоголя. Он всегда любил дразниться: то посмотрит слишком по-тёмному, то нагнётся, как опытный соблазнитель, под стол и прильнёт к коленке губами, обдав ту горячим дыханием. Но в то воскресенье нас едва ли не выжали, так что в квартиру мы завалились комом из человеческих конечностей, чувствуя лишь усталость и желание опустошить оставшиеся запасы. Помню, что Борис тогда за меня держался, а я — за него, и нихера у нас не получалось. Когда добрались до кухни и я в пьяной дрёме достал нам по бутылке пива, Борис уже вовсю клевал носом, но упрямо рвал пальцами белую салфетку, чтобы занять руки и голову. Когда от той остались лишь рваные полосы, он разочарованно вздохнул и подпёр освободившейся рукой подбородок. Я помню, что подумал тогда о фарфоре и чашках, которые если разобьются, то никогда заново больше не склеятся. — П-тт-р, — позвал Борис, и я пьяно нахмурился, ничего не разобрав. — Ты жив? — Я нормально, — уверил он, всё же уронив на стол лоб. — Надо бросать пить, Поттер, срань это всё, blyad'. — Я тогда вены резать начну, — в шутку бросил я, отхлебнув холодного пива. Шутить про суицид Борис не разрешал, но тогда он даже улыбнулся. — А я колоться. Снова, — хмыкнул, вновь ударившись головой о скатерть. Мы незаметно прошлись по запретным темам, как по тонкому льду. — Уж лучше вместе спиться, чем сдохнуть в приходе, — с отвращением сказал я, протянув Борису пиво. Он слепо нащупал бутылку, поднял лицо со стола и ковырнул уже поддетую ножом крышку. Послышались долгие голодные глотки. Борис поставил бутылку, вытер губы большим пальцем и пусто уставился на капающий с субботнего утра кран. Мастера бы. — А людей в одном гробу хоронят? Ну, без перегородок там всяких, — внезапно выдал он, и я поперхнулся, отчего Борис сразу похлопал меня по спине. — Ёбнулся что ли? — в шоке спросил я. — Тебе ответить сложно? — нахмурился Борис, вновь присосавшись к горлышку бутылки. — Хоронят, наверное, и без перегородок, — задумчиво протянул я, а потом добавил: — Я хочу, чтобы меня того, ну… Как песок над морем… Блядь, слово забыл. Борис хмыкнул, закатив глаза. — Хочешь стать пылью, Поттер? Я задумался. — Уж лучше ей, чем кормом. Голова Бориса с шумом упала на стол. — Пиздец, я не хочу умирать, — прохрипел он, выглянув на секунду из сложенных рук, как большая морская черепаха. — Расскажи мне лучше ещё раз, как этот Пол хуёво пистолетом пользуется, Борь, — посоветовал я, небрежно запустив ладонь в его запутанные кудри. — Надо бросать пить, Т-е-о. Очень надо. А Пол… А Пол — криворукий придурок, вот кто он, а ещё… И очень хотелось бы мне спросить Бориса — и тогда, и сейчас, — кому это надо: бросать. Ему, мне или кому-то, с кем мы с ним ещё не познакомились. Потому что мне казалось, что пока я этого не узнаю, бросить у нас не выйдет. Вот и сейчас: я вновь у двери нашей квартиры и вновь использую Бориса как трость, опираясь на того всем телом. Он не возражает и лишь давит на меня в ответ с той же силой, стараясь не дать нам упасть лишь только подсознательно, ведь выпил он в разы больше меня: жизнь меня наконец-то научила обходить знакомые грабли стороной. Пиппа возится с ключами, потому что у неё всё всегда получается и она шоты глотать умеет гораздо лучше, чем мы с Борисом. На пороге топчется Клементина, жалобно поскуливая. У собаки стресс, и если она за время нашего отсутствия сгрызла наш красный диван, то я подарю ей всё, что только сможет разобрать переводчик с собачьего на человеческий. — Валентина! — пьяно зовёт собаку Борис и замолкает, пытаясь понять, что он сказал не так. — Blyad'. Мы молчим, а потом Пиппа громко хохочет, прижимая руку ко рту. Я глупо подхватываю чужой смех и не могу оторвать глаз от её раскрасневшегося от алкоголя лица. Мы мнёмся в коридоре, толкаясь плечами и ногами, пока Борис всё ещё стоит в дверях и едва ли справляется с удержанием собственной головы на плечах. Клементина недоверчиво смотрит на нас слезящимися глазами, и мне в который раз за день становится жалко собаку. Она жмётся к хозяйке, узлом запутывая ноги Пиппы, и просит ласки. Аккуратная ладонь утопает в рыжей шерсти. Пиппа садится на пол рядом со шкафом для одежды и чешет собаку за ухом. Я смотрю на это заворожённо и совсем уж влюблённо. Борис напоминает о себе тихим стоном. — Давай, Борис, разувайся. Левая нога, ну, — посмотрев на него, зову его я, помогая зайти в дом. — И спать иди, ты сегодня слишком разошёлся. Борис оскорблено брыкается, не разрешая стянуть с себя пальто. — Рыжуля приехала! — пьяно кричит он, придавая голосу торжественность. Пиппа вторит тихим «Ура!», и это его лишь распаляет. — Я празднова-а-ал! Клементина оживлённо гавкает. Пиппа поощряет её возмущение и вторит в ответ. Борис с шумом впечатывается в тумбу, айкает и матерится. Каждый из них делает то, к чему с лёгкостью можно добавить слово «громко». Потому я вспоминаю о наших соседях. Этажом выше живёт молодой парень, который либо дома никогда не ночует, либо спит и днём, и ночью; мы с Борисом его ещё ни разу не видели. Знаем о нём лишь потому, что друзья его вечно этажи путают. Ниже — хуже. Вот там всегда проблемы были. Выбирая квартиру в новостройке, всегда надеешься заселиться там, куда въедет лишь молодёжь. Но на шестнадцатом поселились столетние пенсионеры с нежеланием покидать этот мир. По вечерам у них играет древняя музыка, хранящаяся на старом хрустящем виниле, а ночью те слушают лишь нас с Борисом, утром едва ли не по батареям стуча. Однажды пришли к нам в половину шестого; старик попросил сказать своей девушке, чтобы она выражала свои эмоции тише, а потом заметил промелькнувшего на кухню Бориса в простынях. Под «Господи Боже» они удалились, но сейчас я отчётливо мог представить их у порога снова. Борис падает рядом с Пиппой, вызывая у Клементины недовольный визг. Я кидаюсь поймать его голову, но не успеваю, и та быстро впечатывается в ручку шкафа. — Ой, ну и pizdec! — кричит Борис, хватаясь за макушку. Пиппа пьяно хмурится и ласково тянется к Борисовой голове. — Борис, иди в кровать, на ногах не стоишь, — приподняв одну бровь, серьёзно попросил я. Мне показалось, будто я совсем немного протрезвел. Клементина улеглась на коленях Пиппы, доверчиво положив лапу на бедро Бориса. А я посмотрел на них, сидящих втроём так близко друг другу, и понял: так живо здесь ещё никогда не было. — У тебя шишка будет, — задумчиво протянула Пиппа, пропустив через пальцы Борисовы кудри. — А чем ты волосы укладываешь? — Пиппа, — тихо позвал её я, стараясь намекнуть интонацией на то, что для светских бесед Борис находится не в лучшем состоянии. Она понятливо кивнула и легко поднялась на ноги. Клементина подорвалась следом за хозяйкой. Рыжий хвост маятником ходил из стороны в сторону. И я понял, что успел забыть, какого это, когда тебя так сильно рады видеть. — Ладно, Борис, Тео прав, — согласилась Пиппа, и я увидел брошенный в меня взгляд Бориса, наполненный обидой. — Тебе бы поспать. Я подал Борису руку, чтобы тот поднялся, но он её проигнорировал. Сощурившись, Борис, едва ли разобравшись в том, что говорит, протянул: — Малыш, а вы тут без меня секретничать не будете? Я приоткрыл рот и тут же закрыл его, не сразу отыскав ответ. Пиппа смешно хихикнула. — М-нет, Борис, не будем, — постарался уверить его я, упустив из вида попытку Клементины запрыгнуть на мои ноги. — Разве что только чуть-чуть, да? — игриво подмигивает Пиппа, подавая Борису руку, за которую тот с охотой цепляется. Предательство тоже бывает разным. Борис так шатко стоял на ногах, что я едва ли не чувствовал сдувающий его с земли воображаемый ветер. Он всё ещё был в пальто и лениво попытался покинуть то, оставив чёрную ткань кучей лежать на его пути. — Люблю я рыжих, Поттер, — протянул он, наконец-то обратив на меня внимание, — ну ты только посмотри на неё! Пиппа, а как твой муж относится к… Я тут же подхватил его под руку и направил в сторону зала, но он развернулся, чуть не упал и двинулся в сторону нашей спальни. — Борис, налево, — остановил его я, успев поймать того за плечи. Ухо Бориса врезалось в мои губы. Я решил воспользоваться этим: — И перед тем как думать о полиамории… Во-первых, какого хуя? Во-вторых, спрашивай у меня, ладно? — О, да, точно, буду, — громко заявил он, явно оставив у Пиппы несколько вопросов. — Spokojnoj nochi, Krasotka! Борис исчез в гостиной, с шумом прикрыв двери по просьбе Пиппы: так Клементина не потревожит его сон. Он с грохотом завалился на диван, и тот отозвался скрипучим стоном; послышался храп: Борис уже спал. Тишина шумом отозвалась в голове. Слышно было лишь тихое Борисово похрапывание, сопение Пиппы и возбуждённое дыхание Клементины, беспрерывно виляющей хвостом. И мы впервые за многое время остались вдвоём, не считая рыжей хвостатой подруги. Тогда я впервые за многое время вспомнил подаренное перед Антверпеном ожерелье и посмотрел на Пиппу с плескающейся виной в глазах; прошло так много времени, а я помнил всё как сейчас. Отверженный жест несчастного и потерявшего смысл жизни человека; попытка ухватиться за то, чего и не существует вовсе; иллюзия чувств и усердия удержаться за тонущую тростинку из самого детства. И всё это было не просто похоже на меня: это просто было мной целиком, полностью и без остатка.
Примечания:
*идёт речь об одной из вариации песни “Oh my darling Clementine”. Ссылка на песню: https://youtu.be/zNHFU5ZjfLU
