Hide In The Closet

      Всю жизнь мне казалось, что сущность вины проявляется в красном цвете. Я чувствовал вину за смерть мамы и мог видеть, как багровое бесформенное нечто ласкает моё лицо по ночам, заливаясь в ноздри, рот, глаза, наполняя меня собой и начиная течь вместо крови. Красной, живительной крови, сменяющейся на жгучую, ржавую, тупую, красную вину. Кровь и вина, вина и вино: красное живительное с красным смертельным; мама — и я; Пиппа — и я; нет ни одного имени в моей жизни, которому мне никогда не хотелось бы сказать, что мне жаль: правда жаль, ведь чужая кровь сливается с моей, а я заражаю и отравляю, руками обхватываю чужую шею и начинаю душить: я жду, когда терпение покинет тело синхронно с последним выдохом, и никто больше не захочет делить красную-красную, кроваво-винную вину вместе со мной.       Пиппа дышала медленно, втягивая в себя всё больше и больше моей печали. Она понимала, о чём я думаю, разглядывая её меловую шею. Ожерелье сверкало бы на ней тяжёлыми оковами. Ошейник заключённого, приговорённого к смертной казни. Я хотел сделать её своей, эгоистично отбиться от всех рук, её касающихся; камнями, выгравированными «ты моя», поставить на ней клеймо. И мне было жаль.       Пиппа списала всё на алкоголь. И действительно — блеск в глазах от виски, безумия, лихорадки и боли ведь правда очень похожи. Мне стоило прийти в себя и вынырнуть наконец из тягучих болот воспоминаний.       Мы прошли на кухню. Клементина просеменила за нами, поскуливая и поглядывая на меня своими глазами-пуговицами. Собачий взгляд. Преданный, жалкий и всегда безответно влюблённый.       И я ухмыльнулся — ведь всё это правда: собака была у Пиппы и до Клементины. Ни Попчик, ни заблудившийся однажды Пират, проживший по условиям Хоби в квартире лишь неделю. Поводок был затянут на человеческой шее. И я смотрел на неё с тем же безграничным желанием отдать всего себя, как сейчас на Пиппу смотрит Клементина, живущая ради белозубой улыбки и мягкой женской руки.       — Будешь чай? — неуверенно предложил я, чувствуя начинавшуюся головную боль. Я подошёл к холодильнику, не уловив в ответ никакой реакции. — Но есть и пиво, если хочешь.       Пиппа сидела на стуле, увлечённо рассматривая лилии в вазе, подаренные Борисом. Её пальцы скользили по пятнистым лепесткам, когда она всё же ответила:       — Нет, спасибо. Воды можно? Со льдом.       Она всегда умела себя контролировать. Она не была мной, но и не сильно от меня отличалась: ты не сможешь построить крепкое будущее с человеком, чью травму ты пережил вместе с ним; потонете, пойдёте на дно, устав хвататься друг за друга в надежде помочь. Ведь как можно помочь кому-то столь похожему на тебя, не разобравшись для начала в себе?       Пиппа благодарно приняла протянутый мною стакан. Лёд айсбергом плескался в воде, натыкаясь на стеклянные стены.       Бутылка с пивом холодила руку. Я ковырял ногтем железную крышку, не зная, стоит ли лить в себя ещё и это. Я вспомнил, что завтра на работу, а выпивать ещё один выходной будет сродни предательству. Нужно сразу было думать о том, как я заявлюсь к Хоби ещё непросохшим. Вот вам и минусы работы на близкого человека.       — У вас с Борисом всё хорошо? — вдруг спросила Пиппа, и я тут же поддел крышку лежащей под рукой открывашкой.       У нас с Борисом всё было… Нормально. Он ни разу за вечер не подал виду, что обижается, и я даже забыл о его обещанной мести. Но всё было, конечно, не так, как ему бы того хотелось.       Холодное пиво полилось в горло. Я вытер мокрые губы и понял, что говорить о том, какой я придурок, мне впервые в жизни не хочется.       — А у вас с Эвереттом? — Это был самый сучий вопрос в моей жизни. Пиппа его оценила, потупленно уставившись в прозрачную вазу с тигровыми лилиями.       — Извини. Я не хотел, — спохватился я, примирительно улыбнувшись.       Пиппа отмахнулась, понюхав лилии. Она была нежным цветком, заслуживающим самого внимательного и заботливого хозяина. Чтобы она жила, её должны были не забывать поливать, любить и лелеять. Рыже-белые лилии, огненные волосы, зелёный стебель и нежные руки в пыльце; она не могла связать свою жизнь с человеком, забывающим поливать себя.       — Ничего, всё нормально, — уверила Пиппа, ласково коснувшись моей руки. Клементина, уснувшая возле хозяйских ног, заинтересованно подняла уши, положив голову на лапу. — У нас… всё сложно. Возможно, я просто устала от того, что меня сдерживают.       Я искренне удивился. Не она ли искала холодную крепкую льдину, скроющую её страдающий болезненный жар?       — Но разве ты… Когда я… Ты же говорила мне… — Я вспомнил тот ресторан в Нью-Йорке, приглушённый огонь свечей и солёные слёзы, закатывающиеся в рот.       — Я помню, Тео, — кивнула она, отпустив мою руку. Я вновь ухватился за бутылку. И так всегда: уходят одни, но всегда остаются другие, холодные и бездушные. — Поэтому и уехала подумать, понимаешь? Хочу разобраться.       А призраки? А как же призраки, хотелось спросить мне так сильно, что легче было зажмурить глаза.       Призраки были повсюду: те улицы, где я бездумно шатался по приезде из Вегаса; мастерская Хоби, магазин, Метрополитен-музей, дом Барбуров и наша с мамой квартира. Нью-Йорк был одним большим и тяжёлым воспоминанием, моим личным прошлым, в котором я так усердно старался построить будущее. Но что есть настоящее или будущее, когда любое сказанное слово уже через секунду становится прошлым. Жить несуществующими моментами, выбираться из того, что уже было, мучаясь от дежавю. Хотелось бы мне, чтобы время для меня стало большим, чем правило по грамматике, седые волосы и дорогие наручные часы.       — Когда он уезжает? — вдруг спросила Пиппа.       Я изумлённо хлопнул глазами.       — Кто?       — Борис, — объяснила она. — Когда он…       — В пятницу, — понимающе выдал я. — Он уезжает в пятницу.       И на душе сразу заскребло. Как же я теперь, когда без него. Мы срослись, соединились, вернулись в Вегас, оставшись в Нью-Йорке, и воссоздали утерянную связь. Вновь расставаться было страшно. Учитывая страсть Бориса к приключениям, он может понять, что здесь его ничего не держит. Разве что я, но в праве ли мы хвататься за любимых, не разрешая им вдохнуть и глотка свежего воздуха?       — О, — удивилась Пиппа, повертев в руках стакан со льдом. — Я думала, он задержится хотя бы до воскресенья. Думала, пойдёт с нами к Хоби в субботу.       К Хоби в субботу я пойду без него. Я, Пиппа и не полюбившая меня Клементина явимся к Хоби на порог. Борис будет совсем далеко, где-то в Бельгии. Я же как всегда буду здесь, как всегда в Нью-Йорке и как всегда ждать его. Стараться быть тем, кем родился, и ничего из того для себя получить не суметь.       — Он на самом деле был довольно долго в Нью-Йорке, — зачем-то оправдал его я. — Но он вернётся в понедельник или во вторник. Если ты к этому времени будешь здесь, то вы ещё встретитесь.       Пиппа кивнула, случайно обломав листок лилии. Сожаление отразилось на её лице. Так я бы сломал хрупкую Пиппу, ответь бы она взаимностью.       — Надеюсь, — выдохнула она, разгладив оторванный лист. Ломать, сожалеть и снова строить. Возможно, в этом и есть предназначение людей. — Вообще, знаешь, это очень удивительно.       — Ты о чём? — не понял я, позабыв о сочившемся соком оторванном листе.       Пиппа улыбнулась, сверкнув красивыми зубами.       — О вас с Борисом, — махнула она рукой, установив со мной зрительный контакт. — Вы нашли друг друга снова спустя столько лет.       Я сглотнул. Чувство было такое, будто меня пытаются заставить говорить против собственной воли.       — Да, это действительно… удивительно, да.       Но удивительным было и наше с Пиппой общение.       Говорить я об этом не стал.       Пиппа чуть наклонилась ко мне, осторожно коснувшись пальцами моей руки. Так касаются доктора своих пациентов, стараясь выйти на светскую беседу.       — Не думал о том, чем это может быть на самом деле?..       Судьбой, тут же подумал я. Всё это может быть только судьбой, но разве смерть моей матери — тоже судьба? Да и кто в это верит сейчас? Сейчас верят в деньги, удачу, злой рок. Судьба перестала быть той опорой, на которую можно рассчитывать       Я ухмыльнулся, и Пиппа подумала, что я отнёсся к её словам несерьёзно.       — Ладно, забудь, — тоже улыбнулась она, почесав Клементину за ухом. — Я, наверное, пойду спать.       Пиппа встала, помыла за собой стакан и, стараясь сделать это незаметно, положила в карман оторванный лист от лилии. Копилка призраков поймала ещё одну монету.       Мне хотелось сказать ей что-то. Объясниться зачем-то, оправдаться и рассказать ей всё, о чём я только мог сейчас думать. Но смог лишь вежливо улыбнуться, уставший от бурного дня.       — Прямо по коридору и направо, — вдруг вспомнил я о гостеприимстве. — Я постелил тебе. Если нужны полотенца, то они на тумбе возле кровати. Насчёт остального не стесняйся спрашивать.       Пиппа радостно блеснула глазами и ушла. Клементина подорвалась за хозяйкой, оглянувшись в мою сторону по дороге.       Головная боль усилилась. Тело трещало. Возможно, не стоило разрешать себе так много и так сразу: Пиппа, алкоголь, Борис; всё это лишь коктейль из чёрного, рыжего и прозрачно-горького.       Я заранее знал, что если мне и удастся уснуть сегодня, то спать я буду неспокойно.

/\/\/

      Передо мной Пиппа, Хоби, Борис, и, кажется, я могу разобрать сгорбленное маленькое туловище Поппера, бегающее в темноте. На фоне — кажется, что где-то совсем далеко, — маячат ещё две фигуры: высокая мужская, купающаяся в дыму, и едва заметная женская, почти прозрачная и совсем неразличимая с такого расстояния. Я наблюдаю со стороны; не могу участвовать и не могу говорить. Лишь смотрю, как к Борису льнёт гордая и такая же очаровательно вежливая Китси в компании с Томом. Из-за угла выворачивает неестественно бледный — с присущим мертвецам синеватым оттенком лица — Энди, у которого изо рта льётся вода, а в глазах заточено стоическое спокойствие. Рядом с ним синеет и его отец, смотрящий в пустоту безумным взглядом.       — Рождённый в воде, от воды и погибнет, — слышится клокочущий голос Платта, появляющегося под руку с миссис Барбур.       Темноту покрывает дымом. Я слышу играющий вдали телевизор, кричащие футбольные команды и понимаю, кому принадлежала одна из маячащих на фоне фигур.       Отец выглядит совсем плохо: его лицо напоминает мне неудачно отрезанный кусок мяса, ноги изгибаются под неправильным углом, а сломанные пальцы рук сжимают кривую, ни один раз зажжённую самокрутку. Пахнет дорогой травой и не менее дешёвым алкоголем. Папа грудой сломанных костей перебирается к собравшимся в одном месте Барбурам, Хоби и Пиппе с Борисом, окидывая тех насмешливым взглядом. Попчик громко взвизгивает, и я ощущаю пронзительный запах собачьего дерьма. Тьма побеждает разрастающийся дым, а из черноты появляется Ксандра, покачивающаяся на высокой платформе дорогих туфель. Блондинистые волосы сбиты в клок. Её глаза наполнены болью и ненавистью, и это то, чего не заслуживает даже она.       Ксандра — всегда через «К» — выглядит худее, чем я запомнил её в последний раз. Она пробирается к отцу, и тот укладывает её голову на сломанные рёбра, выкрученными в стороны пальцами перебирая светлые волосы. Осветлённые пряди насыщаются красным. Я замечаю, как с локонов падает первая капля крови, с шумом приземляясь в чернеющую пустоту.       Кап-кап.       Глаза каждого в комнате опускаются в пол. Все смотрят на красное пятно, отчего-то не потонувшее во тьме.       Мой взгляд также приклеен к полу.       И вновь этот звук.       Кап-кап.       С волос Ксандры капает ещё пара капель.       — Зачем он делает это снова? — слышу испуганный голос Пиппы, едва ли не срывающийся в громкий плач.       Все молчат, заворожённо наблюдая за тем, как кровь стекает по сожжённому белой краской волосу вниз.       В темноте вновь проскальзывает едва заметная тень. И я понимаю.       Мама.       Она где-то здесь, вновь рядом и снова со мной. Я поглощён во тьму и не могу отвести взгляд от увеличивающегося пятна крови под своими ногами.       Тень скользит ближе.       Красная жидкость лижет пальцы моих босых ног. Она горячая, густая, и я без труда замечаю в ней своё отражение: забитый, испуганный, ненавидящий жизнь мальчик, уставший не только бороться, но и жить мирно.       Борис хватает окровавленного Попчика на руки и отчего-то морщится, едва ли удерживая собаку. Подмышкой он держит маленький чемоданчик, напоминающей мне тот, в котором лежал мой «Щегол». Его кудри растрёпаны, сбиты в клок, а серая рубашка заливается размытым розовым цветом. Брюхо Поппера окрашивается кровью, белая мягкая шерсть сбивается в красные слипшиеся пряди. Я понимаю, что Борис ранен. Его плечо кровоточит, и крупные капли алой крови с предостерегающим звуком падают вниз.       Кап-кап.       Единственный звук, бьющий в голову сильным потоком.       Я снова замечаю скользящую совсем рядом со мной тень. Чёрные длинные волосы внезапно бьют в лицо, и я глубоко вдыхаю, ощущая запах раскрошенного бетона, пыли и старой засохшей крови.       Мама.       Она выходит из тени медленно, прикрывая красивые глаза из-за тянущей боли. В моих ушах начинает звенеть. Не побывал бы я на месте взрыва — сравнил бы это ощущение с первым выстрелом из пистолета, когда от вылетевшей пули дрожь и звенящий гул иглами пронизывает всё тело.       Лицо мамы грязное: кровь, пыль, крупный мусор, прилипший к худым щекам. Она единственная, кто смотрит на меня, кто видит меня здесь. Она единственная, кого не волнует всё прибывающая и прибывающая кровь, достигнувшая коленей. И она единственная, кого совсем не могу узнать я.       Я чувствую, как звенящий гул отступает. Мама улыбается мне, хочет что-то сказать, но нас прерывает громкий крик.       — Опять он!       И я чувствую, как каждая пара глаз в разъедающей тьме оборачивается и смотрит прямо на меня. А потом меня разрывает на тысячи кусочков и кровь волной покидает моё тело, снося за собой всех.       Мама удаляется от меня, захваченная кровавыми волнами, и я могу лишь смотреть на это, зная, что и слушать теперь не положено.       В шумящей тишине каждый дорогой мне человек утопает в кровавом море моей вины, и я наконец обретаю голос.       Закричав, я с громким всхлипом подскакиваю в кровати, всё ещё видя перед собой прибавляющуюся и затопляющую всё вокруг красную жидкость.       В дверях мгновенно появляется Пиппа. Она быстрым шагом подходит к моей постели и сжимает мои плечи, стараясь привести меня в чувство.       Я продолжаю стонать — уже тише, но всё так же болезненно, — боясь открыть глаза и вдохнуть воздух: ведь вдруг я всё ещё там? Вдруг везде лишь кровавый океан, созданный мной, и мёртвая тишина?       — Проснись, Тео! — слышится Пиппа, и я чувствую, как тяжёлое тело приземляется на кровать совсем рядом с моей дёргающейся головой. Клементина начинает громко гавкать от испуга, пытаясь оттащить от меня свою хозяйку.       — Что у вас тут… — сквозь пелену слышу заспанный и не до конца протрезвевший голос Бориса.       В эту же секунду меня бьют по щекам и крепко прижимают к себе. Борис пахнет потом и водкой; чёрная рубашка мятым комком сидит на его теле вместе с уличными брюками: он спал в том же, в чём вернулся из бара.       Мой крик глохнет в грязной рубашке Бориса, и я перестаю вырываться и стонать, мягкой тушей оседая у него в руках.       Я стараюсь приоткрыть глаза, но могу лишь зажмуриться, сильнее ухватившись за реального и осязаемого Бориса, который видел во мне меня, а не наполненное виной существо.       Пиппа взволнованно гладила меня по спине, не зная, куда деть руки.       Сон почти отступил, и я почувствовал, как стремительно меня сковывает стыд.       — Пр… Простите, я… Я не хотел будить вас… — неразборчиво шепчу, всё ещё всхлипывая. Пиппа поднимается с кровати и быстро уходит. Я дёргаюсь за ней, пугаясь, но Борис ладонью придерживает мою голову у своего плеча.       — Тш-ш, тихо, Поттер, — шепчет он ласково и совсем как в детстве: всё так же после кошмара и всё так же отходящий после ещё одного вечера v govno. — Всё нормально, просто кошмар, теперь всё хорошо, успокаивайся; чего как malen'kij совсем, м?       Борис немного отстраняется, и я вижу легко читаемое в его пьяных глазах беспокойство. Сколько же времени? Как долго я спал, перед тем как ночь затянула меня в кошмар?       Клементина скулит, подвывает и жалобно хлопает глазами. Она так сильно отличается от вечно безразличного к жизни Поппера. И, наверное, я ей и правда совсем не нравлюсь.       — Вот, Тео, возьми воду, — Пиппа возвращается со стаканом в руке, и Борис отпускает меня, чтобы я его принял.       Прозрачная вода неожиданно кажется красной, и я отскакиваю, начиная дышать чаще.       — Я… — Сглатываю, дико осматриваясь. Приходиться сморгнуть вновь появившееся наваждение: вот теперь я вижу, что прозрачный стакан наполнен водой.— Я разбудил вас…       Борис кивнул, закрыл глаза и вновь стиснул меня в объятиях. Он начал едва заметно покачиваться, уже приготовившись завыть свою излюбленную колыбельную, но я вырвался из его рук. Моя футболка и волосы были мокрыми от пота. Мне хотелось почувствовать немного холода, чтобы остудиться и прийти в себя окончательно.       Пиппа успокаивала Клементину, недоверчиво лежащую на моей постели. Она не была уверена, стоит ли ей остаться, но точно знала, что и уходить пока что не стоит. Я закрыл лицо руками, стараясь спрятать горящие от стыда щёки.       — Horoshij moj, ты тут так орал, что всех своим криком напугал, — заверил Борис, взглянув на не меньше меня смущённую и взволнованную Пиппу. Борис привык быть свидетелем моих ночных кошмаров: когда-то это было огромной частью его жизни — но Пиппа… Она видела это впервые. — Всех-превсех напугал. И меня, и Пиппу, и Мандаринка вон даже успокаивать тебя пришла. Но ничего, сейчас же всё хорошо. Всё хорошо же, да?       Я пусто уставился в темноту комнаты, до которой не добрался одиноко включённый Борисом светильник на тумбочке.       — Всё… Я не знаю, я… — я постарался заговорить, но в голове была настоящая каша. Словно в комнате навели порядок и расставили всё на новые места; теперь ты даже не знаешь, где лежит твоя любимая домашняя футболка. — Мне правда жаль, не понимаю, почему я…       Пиппа тихо шикнула то ли на меня, то ли на почти заснувшую Клементину и вновь поднесла к моему лицу стакан воды.       — Тео, попей немного, смочи горло.       Я кивнул и принял воду, случайно задев Пиппу холодными пальцами. Первый глоток обжёг горло.       — Спасибо, — ответил я после недолгого молчания. За это время Борис успел полностью перебраться на кровать. Навряд ли теперь у меня выйдет уговорить его уйти на диван. — Думаю, это всё алкоголь. И… Так много событий сегодня. Я не уверен, но я думаю… Всё хорошо, наверное. — Я посмотрел на Пиппу. — Спасибо за воду. И извини, пожалуйста, меня. Неловко всё это. Я не хотел…       — Всё нормально, Тео. Ложись спать, — успокоила Пиппа, крепко сжав мою ладонь.       Борис поборолся с самим собой за одеяло и всё же нашёл край.       — С тобой лягу, — объяснился он, заставив меня перекатиться на другую сторону кровати. Пиппа звала Клементину, пытаясь поднять ту с постели. — Вы тоже можете, — вдруг выпалил Борис, толкаемый оставшимся в крови алкоголем. У меня на удивление не было сил. Хуже или лучше эта ситуация стать уже не могла. — Вставать скоро, ходить tuda-syuda лишний раз…       Пиппа неожиданно остановилась, перестав тянуть Клементину на себя. В её глазах сквозила усталость. Она вполне могла принять предложение Бориса всерьёз.       — Я… — Её рыжие волосы золотом отливали в свете светильника. — Тео?       Я не сразу понял, что у меня спрашивают разрешение. Но когда туман окончательно рассеялся, я смог лишь кивнуть, не веря происходящему.       Пиппа пробралась к свободной стороне кровати. Неуверенно села на край. Я скользнул на подушку к Борису, который тут же устроил свои руки в моих волосах. Он спал, не обращая внимания на то, как сильно меня колотит. Пиппа сверкала молнией, была светом, несбывшейся мечтой и лучшей фантазией. Её аккуратное тело устроилось на левой от меня стороне. Нежность зелёных глаз сквозила усталостью, мягкая неловкая улыбка украшала налитые губы: она была красивой, но всё такой же далёкой.       Борис жался ко мне так, словно ему не хватало места. Он чувствовал, но не видел; знал, но не мог остановить. Пиппа и я. Детство и Пиппа. Лучшая иллюстрация к книге о моей жизни. Она блестела звездой, но находилась так далеко, что я наконец понимал: мне её никогда не достать, не достичь и не дотянуться.       Мы лежали втроём, двое из нас спали. Казалось бы — как? — но мы, сплетённый рядом друг с другом, были наполнены детской невинностью. Нетронутые, нуждающиеся в тепле и заботе души. Здесь не было жестокого взрослого мира, разрывающего нас по кусочкам. Лишь только кровать, ставшая тихой лодкой, и полная темноты комната, наполненная мирным морем. Длинные кучерявые волосы, ещё не сформировавшиеся детские тела, угловатые и худые, запах леденца с морфином и тихая классическая мелодия. Мы были спокойствием, мы были в прошлом: в придуманном нами прошлом без раскрошенных стен музея, пустынь Вегаса и долгих истерик; мы наконец-то находились там, где люди познают спокойствие рая. И именно здесь мы были единым целым.       И я мог бы закрыть глаза, но не смог бы забыть того, что видел и чувствовал, даже во сне. С этим ощущением не прощаются: его помнят, бережно хранят и смущённо надеются, что всё повторится. А умирая лишь улыбаются и одними губами шепчут: спасибо; спасибо за то, что хорошие вещи случаются. Спасибо за то, что они идут за плохими. Ведь как распознать хорошее, не сравнив то с плохим?       Всю свою жизнь я был неспокоен. Сейчас мне казалось, что я ещё не родился. Совсем скоро я столкнусь с жестокой реалией жизни. Я знал: натолкнусь как на скалы, поранюсь, разобьюсь, но буду стараться выжить, ведь лишь умирая ты можешь понять, как ощущается жизнь.       Сейчас же…       Сейчас я был маленьким, нашедшим себя в этом мире спутником, окружённым бескрайним простором моря и самыми дорогими людьми.       И ничего, кроме моей свободно дрейфующей лодки, мне больше и не было нужно.       Лишь волны, мои чёрно-рыжие нити судьбы из самого детства и я.