Комуникабельщик.

      Время — понятие субъективное. Если моё предположение насчёт эфемера оказалось верным, то очнулся я не в своём десятилетии. Если вообще — столетии. Разбор артефактов иномирян (а проще говоря — свалки, оставшейся после их ухода) продвинул науку и технику многократно. Одной из областей приложения пытливого ума были попытки оживить отправившихся в криосон людей. Поначалу процедура шла по самому варварскому принципу — заморозкой жидким азотом. С введением криопротекторов и без оных. Лишь спустя пятьдесят лет появились первые подвижки по возвращению подопытных к жизни. Улучшены способы погружения в криосон, подобраны вещества, не разлагавшиеся при длительном контакте с тканями клетки мозга. Чем дольше пациент находился в подобном состоянии, тем меньше шансов на благополучный исход.       Как шутят некоторые остряки, «технологическая сингулярность наступила не для всех». Для оценки оправданности дорогостоящей процедуры создано несколько институтов. При частичной разморозке процессы в тканях начинали идти своим чередом, и в двухминутное «окно возможностей» можно было оценить, сохранился ли разум. Комуникабельщики входили в состояние сна, подключаясь сознанием к чужому мозгу, по откликам и образам проверяя его пригодность. Бывало, родственники оплачивали самые безнадёжные случаи, в надежде на чудо. Первый этап проверки спектограммой давал 90% прогноз на успешность подобной операции. Со временем нарабатывался навык определять, есть ли смысл в Погружении, или стоит отложить «воскрешение» до того момента, когда технологии сумеют «откачать» даже самые безнадёжные случаи. Криохранилища совершенствовались, последние модели давали гарантию на сорок лет сохранности.       Видимо, прогресс дошёл до того момента, что даже у такого посредственного материала, с которым я работал, есть шанс на восстановление. Следом за самоосознанием пришло ощущение жуткого холода. По идее этого не должно было быть. Каждый «воскрешаемый» чувствовал тепло и уют. Возможно, это выверт подсознания, проецирующий снег и холод во внутреннее мироустройство, или технологии пришельцев имеют такую «побочку», точно сказать не берусь.       Стуча зубами, стараюсь отрешиться от ощущения холода, напрямую работая с Грёзой. Сейчас нет смысла осторожничать, лучше избавиться от отвлекающих факторов и проверить свою память. Но кто даст гарантию, что это не ложные воспоминания? Или вообще — знания реципиента? Скорее всего, где-то проводились попытки по «пересадке разума», хотя в свете развития медицины это пустое занятие. Богачи могут позволить себе процедуру омоложения. Стоит она неприлично дорого, зато никаких проблем с отторжением органов и влияния особенностей мозга реципиента.       Грёза вокруг постепенно оживала. Школьные коридоры наполнились голосами, хотя на глаза так и не попался ни один эфемер. А вот следы присутствия крыс я уже заметил. Баррикада из парт уже «рассосалась», окна распахнулись настежь, заливая всё солнечным светом. Так бывает, если спящему посветить в глаза, но в Хранилище, которым занимался наш отдел, располагались одни мозги, «без излишеств». Прозвенел школьный звонок, топот малышни и гул радостных голосов наполнил коридоры. Осторожно выглянув за дверь, заметил только убравшийся за угол крысиный хвост. Судя по размерам, грызун в холке едва не касался потолка.       Прикрываю дверь и отхожу, сражаться со зверем совсем не хочется. Приподнявшись над полом, лечу к окну. Что бы ни произошло, лучше пользоваться всеми своими возможностями, что предоставляет Грёза. Пусть это повлияет на носителя, но в свете неопределённости моего статуса для меня это уже неважно. Пусть лучше схлопочу штраф и постановление о неполном служебном соответствии, чем погибнуть на резцах гигантской крысы.       Снег за окном исчез без остатка, при этом не сменившись зеленью. Грязь и запустение, остовы полуразрушенных зданий стали ещё более ветхими, деревья исчезли, не оставив после себя даже пеньков. Зато изначальная цель моего Погружения выглядела новой. В большинстве случаев дом символизировал разум. Подвал был крепко связан с подсознанием, чердак или крыша — с высшей нервной деятельностью. Библиотека (если такая обнаруживалась) — с памятью. Комуникабельщикам приходилось изучать историю, чтобы лучше и чётче воспринимать чужие образы. Если никогда не видел что-либо, осознать подобное проблематично. Раз от раза я «набивал руку», лучше разбираясь в Грёзах.       Окно не открывалось, разбивать его не стоило, чтобы не привлекать местные разбуженные силы. Проходить сквозь стекло куда труднее, чем через самую толстую стену. Хотя бывали среди нас и те, кто игнорировал прозрачные препятствия. Оказавшись снаружи, полетел к дому. Полёты «во сне» тем проще, чем ближе ты находишься к земле. Можно вообще передвигаться гигантскими прыжками, да оставлять следы в грязи не хочется. Кто знает, отпустит ли она меня?       Спланировав на шиферную крышу, местами покрытую мхом, всё равно не чувствую вектора. Или мозг не до конца восстановили, или с самоосознанием пациента возникли большие сложности. «Картинка» дрогнула, Грёза «поплыла», давая мне большую власть над собой. Ещё один «тревожный звонок». «В себя» я уже не вернусь... Какого чёрта вообще произошло и происходит?! А самое главное — солнца до сих пор нет. Мертвенно-белый свет, похожий то ли на полуночный фонарь, то ли на свет театральных софитов, то ли на операционные лампы. На горизонте закрутилась воронка смерча, молочно-белая спираль наливалась чернотой, питая грозовое облако. Ещё пятёрка его собратьев окаймила окрестности, приближаясь к моему невольному убежищу.       Нырнув в слуховое окошко, опрометью бегу вниз по лестнице. Одноэтажная хибарка по пути успела обзавестись ещё шестью этажами, прежде чем я оказался у люка в подвал. Лезть в чужое подсознание, особенно если человек может быть в невменяемом состоянии, дело опасное. Но от смерчей несло ещё большей угрозой, а стены жилья не казались надёжным убежищем. Поколебавшись мгновение, я шагнул в неизвестность. Освещением никто «не заморачивался», но это дело поправимое. Изменив своё восприятие (проще говоря поверив, что я могу видеть в темноте), спускаюсь вниз по ступеням. Впереди забрезжил свет, путь привёл меня в подвал, стены которого были выложены необработанными булыжниками. На полу валялись кучи хлама, как будто здесь поселился человек, страдающий патологическим накопительством. Когда ничего не выкидываешь и тащишь в дом всё подряд, в том числе и с помоек. Заскорузлые тряпки, обломки ящиков, битые бутылки и прочее непотребство соседствовали со старыми велосипедами, стиральной машиной, вполне добротными стульями.       Мусор был разбит на несколько кучек, во всём этом виделась своя система. Снизу, из-под завалов торчали сломанные игрушки, следующий слой состоял из ношенной одежды, начиная от детских чепчиков и пелёнок. Дальше «археологический слой» пестрел книгами, учебниками, тетрадками, скомканным свадебным костюмом. Выцветшие фотографии перемежались с окурками, бутылками, слесарным инструментом. Венчали всё это безобразие рекламные буклеты криогенных центров. В истории было несколько «волн», когда они открывались «бесконтрольно». По большей части служили они целям утилизации бесполезного населения...       Тем не менее, брезговать «кладом» не стоит. От каждой вещи тянулась «ниточка», отдаваясь в голове целым ворохом ложных воспоминаний. Хоровод образов затягивал, если бы не обучение по самоконтролю, «залип» бы надолго, если не навсегда. Словно бомж из прошлого века, ворошу кучу вещей, выискивая «золото». Гаечный ключ, первый карандаш, камешек. Действую я больше по наитию. Мне нужны «якоря», чтобы сильнее воздействовать на остатки реципиента. Впитывать остальной мусор долго, муторно и опасно. Уже сейчас тени по углам подвала становятся ещё более насыщенными, «отрыгивая» комочки. Те расползаются, прячутся в вещах, зарываются в кучи. Хватит. Ещё немного, и я не смогу уйти, погребённый под воспоминаниями.       Спуска дальше нет, зато кое-где наличествуют ниши, заложенные кирпичной кладкой. Что же там похоронено такого, что пациент решил навсегда забыть об этом? Главные страхи так не скроешь, находясь в основании фундамента, они влияют на всё, несмотря на «забытость». Пора разворошить пару-другую «скелетов в шкафу». Не сразу заметил нишу, заколоченную досками, из-за покрывающей её паутины. Арахнофобия? Вполне возможно, а судя по материалу перегородки — в легкой форме. Или просто не успел как следует забыть... — Что ты возишься? И так выбиваемся из графика! — донёсся до меня искажённый толщей камней голос. — Дом никак падать не хочет. — А ты его на сознательность проверял? — У нас есть заключение эксперта, что случай безнадёжный. Залью его, потом переделаем. — Смотри, шеф узнает — уши оборвёт. — Не узнает.       Это не эфемеры. Примерно так звучал голос инструктора во время моего первого Погружения. Кричу что есть силы, чтобы меня услышали. Произношу кодовые фразы, что должны отзываться эхом во всей Грёзе. — Тут ещё один эфемер, отожравшийся до кошмара. — Лей лаву. — Проще замуровать. И так квоту на воздействия превысили. — Ну как вылезет? — Отгороди участок, пусть научники его из подвала выкуривают. Заодно и превышенный лимит спишем.       Голоса отдалились, я побежал наверх, раз за разом посылая свои позывные, но меня игнорировали. Сзади, подстёгивая страхи, стали слышаться шепотки, перестуки, хруст чьих-то костей на зубах. Почему меня не слышат?! Вход в подвал завален бетонными обломками с торчащей арматурой, сквозь заслон сочится вода с противным запахом. Сосредоточившись, пытаюсь пройти через преграду. Тщетно.