Ты так похож на своего отца

Он смотрел на меня своими большими глазами сквозь очки, словно говоря: «Хули будешь делать, если я такой красивый?».  — Хочешь, называй меня Джеем. Надеется на мою гнилую крышу, что она поедет, позволит забыть, что ему восемнадцать и что он не тот, за кого себя пытается выдать. Руки тонкие тянет, как будто хочет показать космос в одно касание — и ведь покажет ведь.  — Джей.  Ошибиться фатально. Голос хрипит и срывается. Если не всматриваться в цвет глаз, можно легко поверить. Что он снова на пятом курсе, а Джеймс у него в гостях. Велик соблазн. Мерлин. — Нет. Ты мой Гарри.  Смотреть, как расширяются его глаза в непонимании. Понимает превратно-ошибочно или не верит, что он всё ещё в рассудке. Если бы влюбленность длилась вечно, люди бы умирали от истощения, аритмии или тахикардии, голода, либо бессонницы. Ну а те, кто случайно не умерли, кончали бы жизнь сумасшедшими. А он полжизни сумасшедший. Быть сумасшедшим вообще не позорно.  Оба не берут во внимание, что Гарри трясёт. У него подкашиваются ноги, и дыхание сбито. Говорит еле-еле то ли в бешеной боли, то ли в слезах. — Сделай что-нибудь. Пробуй-ка сыграй на юношеских чувствах с той самой манерой очаровывать, будто тебе снова восемнадцать. Когда все ведомые пределы уже пройдены, признания висят в воздухе, и не слышит их только глухой. Они похожи на двух идиотов, застрявших в мире, где все давно вымерли, и никому не важно, кто с кем сойдется. Учёный кот на цепи у смысла ебал вас в рот — вот и всё искусство. Целовать Гарри сразу становится его любимым занятием, а его практически беззвучный стон заставил сердце забиться ещё чаще. Провести пальцем по ключицам и отметить, что у Джея на левой была родинка. Целовать веки и щёки, чувствовать, как напрягается под ладонями молодое тело, как ёрзает на его коленях крепкий соблазнительный зад, и отметить, что Джей обычно сразу снимал очки, чтоб не мешали. Тени и свет застывают, кто-нибудь мог добавить излишней густоты и холода на полотно, если бы задумывал срисовывать. «Ничего святого не осталось!», — как сказала бы матушка, надо бы ей как-нибудь показать. Сириусу отчего-то тесно в груди, хочется заплакать, и душит комок в глотке. Он гладит непослушные вихры и шепчет бессвязное самому странному на всей Земле. Глаза его при скудном освещении и на близком расстоянии как не Его и смотрят по-другому, и Сириус растерян и счастлив по-детски. Как будто бы ему действительно снова восемнадцать.