Ты так похож на своего отца

Гарри не верил, что человечество когда-нибудь избавится от грязи, ошибок, блядства и уродств. Официальная власть всегда пытается такое скрыть, а Гарри на таком бэкраунде им словно бельмо в глазу. Вот вам и ошибка, и блядство, и всё что угодно. Но такого в карман не засунешь, чтобы потом выкинуть на задворки. И Гарри пользовался этим, игнорируя предупреждающую линию, потому что мог и запретить ему некому. Свобода прописалась в Гарри, и он вертит ей, как захочет. Яркий представитель «блестяще похуй», он всякий раз рисковал сбить самолет своей ахуевшей самооценкой. Сириус же, напротив, превратился в комок оголенных нервов. Он боится за Гарри ночью и днем, когда он в Хогвартсе и когда он под боком, когда они трезвые и когда они сейчас. — Я понимаю Гермиону, конечно. Панси вчера была просто фам фаталь. Она и обычно-то как будто с тусовки готов-торчков сбежала на пять минут, а вчера прям муа… Они полулежали на ковре. Гарри снова заплетал Сириусу косички, а Сириус снова грел в руках ноги Гарри. — То есть ты не против, если они будут вместе? — А чего мне? Паркинсон красотка, с иглы слетела и ладно. А дальше пускай сами себе путь вылизывают. — Хуй с ними, с твоими детьми. Иди ко мне. — распахнул объятия Сириус. Гарри кое-как ложится сверху на лежащего на спине Сириуса, утопая в бликах свечей. У него вшито вовнутрь трепещущее «мы», связывающее с Сириусом намертво. Эту заплатку не сковырнуть, не вырвать, только беречь. И даже после нескольких раундов — «трахни меня, чтобы я проверил, что это не сон» — он не может поверить, что они наконец вместе. Гарри ломается о руки Сириуса, выгибается и в сотый раз снимает с себя свою безразмерную футболку — движение отработано. В такие моменты Сириус видит его, словно в слоу мо. Девчачья пластика, сучий взгляд, блядские стоны. Дохуя-мало. Это их первый день. Сириус рывком переворачивается, скидывая с себя юное тело, и нависает над ним сверху. Безжалостно стискивая тонкие запястья, он проводит языком от скулы до ключицы, смакуя вкус сахарного мальчика. Хорошеет. Затесавшись между коленями, Сириус с ухмылкой смотрит на возбужденного Гарри и дразнит его холостыми толчками. Тяжелое дыхание тут же смешивается с ядреным матом обманутых ожиданий, и мужчина тихо смеется. Смотреть в его зеленые глаза почти больно. Будто абсент с сиропом заморозили. Пальцы Сириуса точат его талию, и губы со вкусом хмеля горчат в обоих направлениях. У них, как обычно, есть только сегодня, и у часов их ночи нет ни краев, ни переходов. Пусть давит пресс, желательно всмятку. Тело Сириуса накрывает Гарри коконом — защищает и оберегает, и от этого счастливо-тошно. Под ним ты первый и единственный. Даже если не первый и не единственный. Он слишком крепкий, слишком сильный. Гарри хрупкий и маленький, способный убить любого щелчком одних лишь пальцев, предстает слабым специально, и это заводит неимоверно. Сириус выдыхает: его член уже внутри, и Гарри перестает соображать и хватается за шею, выгибаясь. Гарри поражается степенью собственной отдачи, словно это действительно первый раз. Некстати вспоминается Снейп с его кристаллизацией. Гарри хватается и ноет, невольно признавая его правоту. Трахаться за двоих — почему нет? Чем черт не шутит, может, и аукнется эхом Северусу в глубине подземельных коридоров здесь и сейчас. Поживем — увидим. Доживем — узнаем. Выживем — учтем. Их объятиям пределы не писаны. Прикосновениям — запреты и предубеждения. Понятие недопустимого им незнакомо. Можно всё, если хочется. Оглушительно кончив, Гарри понял вдруг, что его размазало. Его бесповоротно убило настоящей любовью. Как в книжках. Плохо, если Сириуса не задело. Гарри ярко представил в голове, как он кричит вслед Сириусу. Силой воли он перекроил неугодное видение, придумав продолжение в виде смеющегося Сириуса, говорящего, что это шутка — на большее не хватило. — Я тебя люблю. — испуганно повернулся к сползшему с него Сириусу Гарри, не успев отдышаться. — Я тебя тоже. И отвел глаза. Пиздец. Нет, нет, нет, нет, нет. Стоп, подождите. Гарри подскочил на ноги как ошпаренный и сел Сириусу на бедра. Взяв в ладони его лицо, он заставил мужчину встретиться с ним взглядом. — Посмотри-ка на меня. Может, ты просто не разглядел или не заметил? — он провел рукой по тюремным татуировкам Сириуса. — Может быть, ты ослеп и притворяешься зрячим? Как же так получается, что все от меня без ума, а ты, ради которого я весь… — он запнулся с подозрительным всхлипом. Размахнувшись, он дал Сириусу пощечину, как будто пытаясь изменить его мнение. — Зачем тебе он, если есть я? Свежее мясо, улучшенная модель, новая версия, как хочешь, блять, так и называй! Мы с ним даже родственники, во мне течет его кровь! Что тебе еще надо?! — Гарри, захлебываясь накатившими слезами обиды, молотил его кулаками по груди и плечам. Сириус, подхватив его на руки, встал и начал укачивать, как маленького ребенка. — Ничего мне не надо, щеночек. У меня все есть. У меня есть ты, и я тебя люблю. Мне больше никто не нужен. Я счастлив, слышишь? — успокаивал Сириус мальчишеские рыдания, поглаживая носом мокрую от слез щеку. — Я тебе клянусь, Гарри. — Смотри у меня. — обиженно проворчал Гарри, успокаиваясь. Сириус неслышно вздохнул. У него в руках самое дорогое сокровище, временами колкое и им же сломанное, но в сердце застарелая скоба с известным уже именем. И он ничего не мог поделать. — Я тебя люблю. — сказал хриплым голосом Сириус, всё еще прижимая к себе Гарри, чтобы тот не видел его лица. — То-то же. — ответил Гарри, и Сириус плечом почувствовал, как он облегченно улыбнулся. Мужчина зажмурился, сдерживая слезы: он, как последняя скотина, любим так, как может любить только Гарри. До последнего вздоха, до предсмертного хрипа, до дна.