На счет «три»

— Так о чем ты жалеешь? Виктор не спешит отвечать. Он вообще никогда не отвечает на личные вопросы, если только не считает, что от ответа будет зависеть чья-то жизнь. Или если его ответ — не акт особого доверия. Макс это уже уяснил. Но ему ли осуждать вампира? Он же и сам такой. Все в себе, ни слова никому. Даже семье. Особенно семье. У них на троих получилась та еще команда мечты: молчание о главном и нападки по мелочам. И хотя Мия старалась держать нейтралитет, не принимая ничью из сторон, время от времени ее недовольство касалось обоих сразу. Макс до сих пор не понимает, как с таким подходом они умудрялись выживать. Потому что на все попытки помочь друг другу (в любой из возможных вариаций) возникала лишь одна реакция «Я в порядке!», сопровождающаяся обнаженными в оскале зубами. После одного из таких порядков они с Виктором сначала очень много пили, потом очень долго трахались, потом молчали, а потом говорили столько, что под конец Макс охрип. Но таких разов было немного. И сегодняшний вечер явно не слишком располагает устроить очередной (или внеочередной, это уж как посмотреть) из них. — О том, что мы потратили время на глупости. Макс вопросительно приподнимает брови, но Виктор, хоть и сидит, запрокинув голову, держит глаза закрытыми, так что и не угадаешь, насколько он серьезен. — Полагаю, ни один из нас не поверил бы другому, признайся мы сразу. Макс по-прежнему старается выбирать выражения и говорить обтекаемо, будто Виктор все еще может поднять его на смех за любое высказывание. — Ты бы мне точно не поверил, — соглашается он, открывает глаза и смотрит снизу вверх так пристально и остро, что у Макса холодок пробегает по позвоночнику. — А то, можно подумать, ты много чувствовал в самом начале! Макс хмыкает и ведет плечами, потом хмурится и поджимает губы. Виктор приподнимает уголки своих в намеке на улыбку и хлопает по месту рядом. Макс кивает и обходит диван, теперь садясь возле Виктора, и тот поворачивает корпус, закидывая ногу на ногу и локтем упираясь в спинку, чтобы придать небрежной позе немного больше устойчивости. — Ты тоже не чувствовал. Точнее, не смог бы объяснить причину своей ненависти, своей яростной злости. Ты, конечно, довольно вспыльчивый, но далеко не дурак. Однако на мои провокации велся даже тогда, когда они были слишком очевидными. Тебя задевало все, что я говорил с пренебрежением, с иронией, с насмешкой, с надменностью, словно для тебя было важно, чтобы я уяснил: ты не такой, каким я тебя считаю, каким вижу и каким называю. Ты раз за разом доказывал мне, что я ошибаюсь, словно тебе было необходимо, чтобы я это понял. Я видел твое взаимодействие с другими вампирами. Тебе на них было абсолютно наплевать, если они не были потенциальными обидчиками твоих близких. Ты бросался довольно провокационными шутками, но и то лишь в ответ на чужое недовольство твоим присутствием поблизости. Обычное явление на фразу «Фу, псина!» швырять в ответ «Рот закрой, гнилью несет!», при этом сам ты в основном не провоцируешь такого рода инциденты. С некоторыми вампирами ты даже неплохо общаешься. Взять хотя бы того же Бенни. Да, иногда ты перегибаешь палку, и как тут не вспомнить Анхеля и Агату, но, будем откровенны, перегибал и я. Когда убил волков Обье, например. Ты мог обезопасить только Мию. Мог вообще проигнорировать случившееся, ведь Обье не имеют к Фоллам никакого отношения, а твое вмешательство могло бы стать толчком к разжиганию ссоры между стаями. Но ты не только уладил конфликт, но и взял на себя ответственность за Тревора. Человека, которого обратили случайно. И, будь я чуть более самовлюбленным и надменным, я бы сказал, это тоже для того чтобы произвести на меня впечатление. Но нет, нисколько. Ты сам по себе такой. Ты другой, не похожий ни на одно из оборотней, которых я когда-либо встречал. И ты так сильно злился из-за того, что я раз за разом низвожу тебя до привычной — отнюдь не высокой — планки, что в какой-то момент я стал задумываться, а, собственно, почему. Виктор замолкает, и Макс усмехается, качает головой, через мгновение подсаживаясь ближе, поджимая ногу под себя и касаясь коленом чужого бедра. Он молчит, не торопясь объясняться, опровергать или подтверждать озвученные мысли. — Стая Обье трижды приносила неудобства нам всем, единожды — лично мне, едва не стравив с вампирами и не ввязав против воли в глобальный конфликт — все ради любви! — и, заявляю со всей уверенностью, я категорически счастлив, что Эмиль находится в добром здравии, а я еще не полноправный вожак. Пока лишь условная правая рука. Но мне категорически не нравятся правила этой стаи, то, как они себя ведут друг с другом и с прочими. Волки милосердны к себе подобным, но, клянусь тебе, я бы порвал Кловиса на куски. Не только в рамках проведенного между нами боя. Макс раздражается, щерясь и срываясь на рык. Та подстава все еще заставляет его кровь вскипать быстрее, чем в свое время заставляли насмешки Виктора. Бурлящая, обжигающая ярость подкатывает к горлу горьким комом, и во взгляде читается презрительное отвращение. Но все проходит, стоит Виктору протянуть руку и коснуться холодной ладонью щеки Макса. Тот сначала дергается, будто от удара, а после сам прижимается крепче, трется и шумно, виновато выдыхает. — Расслабься, Макс. Он понес наказание. Поверь, иной раз жизнь в вечном изгнании страшнее смерти. Тем более, я думаю, Кловису сложнее обходиться без стаи, без компании, без близких и родных. Ты отстранился и выбрал путь одиночки, потому что сам этого захотел. Но ты всегда можешь вернуться, если почувствуешь в этом необходимость, к тому же ты так или иначе общаешься и с братом, и с дядей, и с племянником, участвуешь в совместной охоте и знаешь, что, в случае чего, у тебя прикрыты тылы. Ты полагаешься на себя, но знаешь, что можешь положиться на стаю. Кловис навсегда отрезан от волчьего общества. Он может жить как человек, но для него это будет невероятно трудно. Ты отмщен. И весьма справедливо. Голос Виктора звучит глубоко, чарующе, обволакивающе и успокаивающе. Чудесная способность, которой обладает только он, по крайней мере, в случае с Максом: одним словом он может как довести его до состояния безудержной ярости, так и мгновенно утихомирить. Для этого ему даже не нужно использовать Дары. Макс просто без ума от его голоса. Да и от всего Виктора в целом — влюблен в него до дрожи и выпрыгивающего из груди сердца. Макс чуть поворачивает голову и целует Виктора в центр поглаживающей ладони, поднимает глаза и ловит его взгляд. — К черту Обье, а? Я не хочу больше говорить о них. Не сегодня. Макс улыбается и коротким движением облизывает губы. Он действительно больше не хочет говорить о своей новой стае, о жене, о необходимости завести наследника — альфу, которому потом достанется право стать вожаком. Макс еще ни во что толком не впрягся, а уже чувствует, насколько сильно устал. — Нет, Макс, откладывать этот разговор снова уже неприлично. Виктор хмурится, и в его голосе проскальзывает сталь. Макс не слушает, ничего не хочет слушать, только сокращает между ними расстояние и коротко касается губами губ. Работает безотказно. Всегда работает. Должно сработать и на этот раз. Никаких разговоров. Только чувства. А потом наступит утро, и они снова разойдутся каждый по своим делам. Чтобы в следующий раз встретиться в этой гостиной и начать все сначала. Виктор и правда на несколько мгновений поддается столь бесстыдному способу уйти от темы, но, когда Макс уже начинает внутренне ликовать, он разрывает поцелуй и смотрит очень внимательно и очень серьезно. — Есть еще кое-что, о чем я жалею, — начинает он. Макс морщится, ему не нравится тон, не нравится посыл и все, что Виктор сейчас ему скажет, потому что с таким видом ничего хорошего не говорят. Макс предпринимает еще одну попытку сбить Виктора с мысли, но тот уворачивается от поцелуя и даже чуть отстраняется, увеличивая дистанцию между ними. — Макс, послушай меня, это важно. Звучит как мягкая просьба, но у Макса нет другого выхода, кроме как подчиниться. Если он сейчас не послушает, Виктор поднимется и уйдет. Запрется в своей студии или закроется в спальне, может, и вовсе сядет в машину и уедет в клуб. Макс кивает и, вздохнув, демонстративно кладет ладони на собственные колени, будто примерный ученик, смотрит на Виктора и старается не опускать взгляд на губы, которые так хочется целовать. Он же, в конце концов, безумно соскучился. — Так не может больше продолжаться. Макс смаргивает удивленно и непонимающе ведет бровью. Тишина становится твердой, непроницаемо-плотной, осязаемой и холодной. Макс медленно сглатывает, уточняя: — Ты о чем? Виктор вздыхает, трет пальцами переносицу, закрывает глаза на несколько мгновений, кивает каким-то своим мыслям. Макс думает, что, например, тем, в которых значится, что он, Фолл, беспросветный тупица. — Наши... отношения, — в конце концов поясняет Виктор, открывает глаза и снова смотрит так, будто собирается препарировать несчастного волка. — То, как это происходит сейчас, неправильно. Ты врешь всем. В первую очередь себе, потом своей жене, потом мне и в конце концов своей семье. Какие оправдания ты придумываешь, чтобы оказаться здесь? Сколько времени Саманта будет тебе верить? Сколько Шон будет тебя прикрывать? Когда все вскроется, что ты будешь делать? — Вру тебе? — тупо переспрашивает Макс, игнорируя все остальные вопросы, которые не имеют для него сейчас абсолютно никакого значения. — В чем? Виктор морщится, будто от зарождающейся головной боли, и тяжело выдыхает. — Видишь ли, ты говоришь, что волки создают пару раз и на всю жизнь. Ты убеждаешь, что я и есть твоя пара, что ты выбрал меня, но при этом ты — чужой муж и почти вожак. Ты каждую ночь из тех, что не проводишь со мной, пытаешься зачать будущего наследника империи, которая тебе и не нужна вовсе, по твоим же словам. Так вот, Макс, мне жаль, что все так сложилось, что этот брак стал твоим долгом, что от смерти тебя спасла именно Саманта, а не кто-то другой. Мне жаль, что я вынужден говорить об этом, жаль, что я не сказал раньше. До того, как ты женился. Макс, если вампир выбирает кого-то, он хочет, чтобы этот кто-то принадлежал ему полностью. Душой, телом, помыслами — всем. Можешь считать это эгоизмом или чем угодно еще, но ведь и ты сам будешь не в восторге, если твоя пара вдруг начнет ходить на сторону или представлять на твоем месте кого-то другого, верно? Макс с каждым оброненным словом все больше мрачнеет и злится, в груди, там, куда чуть было не попал обломок железа, ноет и подергивает, ком подкатывает к горлу, не позволяя выдавить ни звука, и сколько бы Макс ни сглатывал, это не приносит никакого облегчения. — Верно, — отвечает за него Виктор, и продолжает. — Если ты думаешь, что мне легко об этом говорить, это не так. Я бы предпочел не говорить об этом, но, Макс, каждое утро, когда ты собираешься и уезжаешь, я думаю только о том, что с удовольствием убил бы твою жену. Хотя она ни в чем не виновата. Кроме одного: она тоже любит тебя. Это неправильно, я не должен желать ничьей смерти, тем более на почве ревности. Но и терпеть ее рядом я тоже не хочу. От твоей одежды пахнет Самантой, ее рыжие волосы я замечаю на мебели или постельном белье, когда тебя уже рядом нет, след от кольца... Твоя кожа так быстро и хорошо загорает, впитывает лучи даже осеннего, не слишком-то теплого солнца. И совокупность этих и других мелочей пробуждает во мне все самое темное, злое и жестокое. Я не хочу тебя ни с кем делить. Но если я не могу всецело обладать тобой, быть в сердце, в мыслях и в непосредственной близости постоянно, а не от случая к случаю, то лучше я не буду вовсе. Понимаешь, Макс? — Ты хочешь сказать, что нам нужно расстаться? — голос звучит глухо, Макс себя еле слышит, кажется, что все звуки доносятся до него сквозь толщу воды, она же давит на барабанные перепонки, заставляя снова и снова трясти головой, словно что-то попало в ухо, словно Макс ослышался и теперь пытается сложить слова в нужной последовательности, чтобы вернуть им правильный смысл. И сердце бьется так оглушительно громко. Максу кажется, если бы он сейчас стоял, то земля ушла бы из-под ног. Он вытирает влажные ладони о штаны, сжимает пальцы в кулаки, скребет ногтями о ткань, набирает в грудь побольше воздуха, чтобы не ляпнуть лишнего. — Я говорю, что ты должен для себя решить, чего ты на самом деле хочешь. Готов ли ты бросить все и уйти? Отказаться от своей семьи, быть изгнанным, как Кловис, без права вернуться? Готов ли ты оставить привычную размеренную жизнь, чтобы следовать за мечтой? Виктор говорит спокойно, стараясь придать голосу тепла, несмотря на всю твердость, звучащую в нем. Макс растерянно смотрит, покусывает щеку изнутри, стараясь сформулировать мысль поточнее. — Я... Виктор снова протягивает руку и прижимает указательный палец к губам, призывая к молчанию, точно так, как сделал сам Макс, заявившись к нему однажды. — Нет. Не отвечай сейчас. Я даю тебе время подумать. Ровно неделю. До следующего условного дня наших встреч. Если приедешь, значит, я приму это за положительный ответ. Если нет, значит, нет. — А если нет, то? — Макс все же чуть отклоняет голову назад, сглатывает налипшее на гортань молчание и снова трясет головой. — Ты меня больше никогда не увидишь. Я уеду. Поверь, мне не составит труда затеряться хоть в Европе, хоть в Азии, хоть где бы то ни было еще. Затеряться и не позволить тебе меня найти. Впрочем, если ты не приедешь, вряд ли возьмешься искать. Слабая улыбка едва трогает губы Виктора, взгляд тяжелый, спина напряжена. Максу хочется коснуться, обнять, успокоить, уверить, что все будет хорошо. Но он молчит и стыдливо пялится куда-то в пол. Туда, где, если бы они рассмеялись от напряжения и глупости неудачной шутки, обязательно брызнули бы капли вина. Было бы похоже на кровь. — Вот так все бросишь? — спрашивает Макс, хмурясь. — Почему нет? Я никогда не хотел становиться Князем, ни тогда, вместо нидерландского, которого я убил, ни теперь. Но в этот раз у меня почти не было выбора, как и у тебя. Впрочем, я в любом случае, вне зависимости от твоего решения, передам все полномочия Софии. Уверен, она как следует позаботится о здешних вампирах и станет отличной Княгиней. Виктор ведет головой и чуть пожимает плечами — Макс замечает это периферийным зрением. Он усмехается, нервно хмыкает и кивает. Очевидно, план уже давно разработан и готов к исполнению хоть сию же секунду. — Можем мы тогда? — Макс наконец снова смотрит на Виктора, тянется к нему с надеждой, что он не прервет его, не остановит. — Нет. Это будет лишним. Виктор поднимается и уходит, бесшумно ступает, как будто его здесь и не было никогда. Как будто он Максу всего лишь мерещился. Являлся галлюцинацией последние несколько месяцев, с редкими встречами от случая к случаю и обязательными свиданиями каждый четверг. Макс смотрит неверящим взглядом вслед. Даже не моргает, опасаясь, что, если закроет глаза хоть на мгновение, то, едва открыв их снова, окажется где угодно и с кем угодно, но не здесь и не с Виктором. Вместо привычных ярости и раздражения приходит лишь осознание, что Виктор прав. Прав во всем. Так не должно и не может продолжаться. И не из уважения к Саманте и ее чувствам, а потому, что Виктор заслуживает лучших отношений, нежели выдранные едва ли не с мясом, куцые, короткие свидания на ночь, чтобы к утру разбежаться, как будто это все — дешевая интрижка, не стоящая внимания. Макс сжимает кулаки и рычит от бессилия. Вот же его угораздило! Хочется выплеснуть порыв, что-нибудь сломать. Разбить ударом кулака стеклянный столик или швырнуть об стену бутылку, разнести вдребезги окно, расколотив его кочергой, но Макс не делает ничего, только закрывает лицо руками и с силой растирает, встряхивается, сопит. Волна деструктивной энергии и жажда выплеснуть ее подталкивают в спину, Макс поднимается с дивана, подхватывает недопитую бутылку за горлышко и выходит из дома, на прощание даже не хлопнув дверью. В конце концов дверь не виновата. Никто не виноват. Но сломать что-нибудь от этого хочется ничуть не меньше. Макс пьет бренди как воду, держит руль одной рукой и вжимает педаль газа в пол с таким остервенением, будто хочет расплющить ее, растоптать, превратить в ничто. Стрелка на спидометре стремительно приближается к критической отметке. Оборотни никогда не попадают в аварии и не создают аварийных ситуаций, если с машиной оборотня что-то случается, значит, это подстава. Макс не боится ни мчаться по встречной, ни заходить на виражи, от которых его едва не опрокидывает набок, он вообще ничего не боится. Никогда. А сейчас ему и вовсе это необходимо — выплеск адреналина и потенциально опасная ситуация. Машин на ночной трассе не так уж и много. При его умении водить и моментально реагировать путь и вовсе получается практически спокойным. Только раз Макс стремительно проносится перед выскочившим из-за поворота автомобилем, но отделывается лишь потоком отборного мата и долгим, полным негодования гудком. Когда Макс паркуется у свого дома, ему уже ощутимо легче. Квартира встречает его мрачной темнотой. Макс ставит почти пустую бутылку на полку в прихожей, стаскивает куртку, швыряя ее на крючок, достает из кармана телефон и набирает сообщение. «Вернусь послезавтра. Слишком много дел навалилось, не успел их решить за сегодня». Сообщение улетает Саманте, Макс отключает телефон и оставляет рядом с бутылкой. Никаких дел у него на самом деле нет. Но он должен хорошенько подумать. В абсолютном покое. Без какого-либо влияния со стороны. Подумать и разобраться в себе... Как же Макс это все ненавидит! Ему проще решить проблемы целого выводка девушек в беде, чем копаться в собственных чувствах и эмоциях. Он никогда этого не делает, отмахивается, забивает, выкручивается. Еще с тех пор как погибли родители. Но на этот раз проскочить не удастся. На этот раз Макс себе не простит, если спустит все на тормозах и примет решение, которое будет неудобно ему. Осталось только понять, что же ему неудобнее: остаться с Самантой, сделаться примерным вожаком и продолжать жить спокойно, размеренно, понятно и привычно до самой смерти или отказаться от всего этого ради возможности быть с тем, кого он — без преувеличения — любит больше собственной жизни? Макс знает, иногда лучший способ позаботиться о тех, кого любишь, — оставить их в покое, исчезнуть, перестать привносить вместе с собой хаос и смуту в их мир. Макс зажигает свечи, медленно набивает ритуальную трубку сбором особых трав, раскуривает и глубоко затягивается. Глядя в окно, Макс выпускает из легких сизый дым и задумчивым шепотом выдыхает: — Мать Волчица, прошу, помоги своему заблудшему сыну понять, чего же на самом деле хочет его сердце... Он дергает уголком губ, закрывает глаза и снова вдыхает. Утро просачивается в гостиную через щели незакрытых жалюзи. Тонкие полоски света тянутся сквозь густую дымную пелену, расстилающуюся повсюду туманом. Макс засыпает, убаюканный звучащей в сознании колыбельной ветра и волн. Бледная дева с ликом волчицы гладит его по голове, перебирая полупрозрачными пальцами светлые пряди. Лунная дорожка тянется по беспокойной поверхности моря. Силуэт на горизонте постепенно становится четче. Мир вокруг понемногу наполняется шумом ожившего города.