На счет «три»

К Саманте Макс возвращается с твердым намерением решить вопрос без промедлений. Но стоит ему заглушить мотор и выйти из машины, как с порога к нему делает шаг улыбающийся — едва ли светящийся от счастья — Эмиль. Он жмет Максу руку и приобнимает его за плечи. Из дома выходят и остальные волки, обступают полукругом. Все кажутся такими гордыми и радостными, как будто случилось что-то... Макс бледнеет, внезапно осознавая, что случилось, и, когда последней ему навстречу выходит Саманта, сомнений не остается. Волчица беременна. Какая счастливая новость! — Поздравляю, сын! — Эмиль еще раз хлопает его по плечу и подталкивает к Саманте. Макс надеется, что в этой стае не запрещены аборты, потому что волчонка не ждет ничего, кроме изгнания прямо после рождения. Суровая кара за грехи отца. Саманта подходит ближе и крепко обнимает, сжимает в руках и шепчет на ухо о том, что этот день — лучший в ее жизни, даже лучше, чем день свадьбы. — Я приготовила на ужин твое любимое блюдо, — Саманта поднимает взгляд на Макса и улыбается так светло и мягко. Макс делает все по инерции. Обнимает, улыбается, кивает, соглашаясь, что он не отказался бы от хорошего ужина. Телефон то и дело попискивает — приходят сообщения от его семьи. С поздравлениями, конечно же. Это ведь такое знаменательное событие. Только Шон спрашивает, что теперь Макс собирается делать. Макс лаконичен и прям до зубовного скрежета, когда отвечает, что для начала он собирается поужинать, а потом пойдет спать. Но ужин затягивается, потому что беременность — особенное событие, и простой прием пищи превращается в скромное торжество для своих. Полноценное празднество с соответствующим размахом запланировано на следующую субботу. Приедет его семья, будет настоящий пир. Макс дергает уголком губ и едва заметно качает головой. Никто не приедет. «Саманта беременна». Он решает, что должен поставить Виктора в известность. Хотя и сам до конца не понимает, зачем, ведь этот факт все равно не изменит принятого решения. «Поздравляю». Макс раздраженно фыркает, косится на уведомление и смахивает его вправо. А чего он ждал? Какой реакции? Банальная вежливость, омерзительная до зубовного скрежета. Виктор всегда держит себя в руках. За редким исключением. Очень редким. И даже если сейчас где-то там он рвет и мечет от злости или ревности (хотя и маловероятно), Максу он не даст об этом узнать ни в коем случае. — Что случилось? Ты сегодня сам не свой, — Саманта входит в комнату и присаживается на край кровати, Макс лежит на своей половине и смотрит в потолок. — Устал, день выдался нелегким, не переживай, — он переводит взгляд на Саманту, улыбается ей, а после протягивает руку, подманивая. — Иди сюда, ты наверняка тоже устала. Обеспокоенная улыбка сменяется лукавой, Саманта с удовольствием ложится рядом и прижимается теснее, Макс обнимает ее, проводит ладонью по плечу, по боку, останавливается на талии, поворачивает голову и утыкается носом в макушку. Саманта теплая, даже горячая, сейчас кажущаяся особенно уязвимой и слишком взволнованной, совсем не похожей на дерзкую волчицу в майке с Эрнесто. Сегодня она была в платье, как и в день их свадьбы. Платье-рубаха с вышитыми узорами, косы с вплетенными в них лентами и цветами, медные браслеты на запястьях и такое же ожерелье. Праздничные одежды. Праздничное поведение — покорность и кротость. Завтра она снова будет гонять в любимых штанах и кроссовках, рычать и огрызаться на каждого, кто начнет тормозить или делать что бы то ни было не так, как ей нужно, закатывать глаза и цокать языком, когда ей станет скучно или неинтересно. А сегодня она другая. Та, о которой возникает желание позаботиться. Макс целует ее разметавшиеся по плечам, распущенные волосы, а перед глазами у него стоит совсем другой образ. Красноватого оттенка радужка, бледное лицо, чуть меланхоличная улыбка. Мягкие губы. Острые клыки за ними. Макс касается пальцами лица Саманты, очерчивает по контуру, приподнимает за подбородок, заглядывает в глаза, словно пытается понять, осознать что-то для себя. Он не чувствует ничего, кроме сожаления. Ненастоящий, призрачный, иллюзорный Виктор обнимает его со спины за плечи и шепчет на ухо неразборчивое признание. Максу и не нужны слова, достаточно интонации, от которой мурашки сбегают вдоль позвоночника, и волоски на руках и загривке встают дыбом. — Засыпай, сегодня был долгий день, — Макс целует Саманту в лоб, как сестру, целомудренно и успокаивающе, обнимает покрепче и позволяет с комфортом устроиться под боком. Виктор усмехается. Макс в ответ кивает и выдыхает. Конечно, он предпочел бы его компанию, конечно, он бы с куда большим удовольствием обнял бы так Виктора или сам бы устроил голову на его плече. Виктор любит перебирать пряди его волос, а Макс трогать волосы Саманты не любит. Но трогает, поглаживает, пропускает сквозь пальцы, водит подушечкой большого за ухом и смотрит бездумно в пространство за ее спиной. Сегодня ему не уснуть. Всю ночь Макс пялится в пространство перед собой, слушает сопение Саманты, чувствует ее прикосновения и злится, что они не те. Несмотря на позднюю осень и открытые окна, в спальне душно, и Макс уверен, что дело не в терморегуляции и циркуляции воздуха, а в том, что ему просто не хочется здесь находиться. Уверен, что его душат собственные мысли, чувства и обязательства, и что, пока он все окончательно не решит, это не прекратится, каким бы идеальными ни были условия для существования в окружающем его пространстве. Макс глубоко вдыхает. От Саманты пахнет пряностями. Терпко, по-домашнему. И еще немного сладким. Яблоками, медом. У нее бархатистая кожа, мягкие волосы и крутой характер. Саманта распланировала их с Максом совместную жизнь едва ли не на несколько десятилетий вперед. Даже после всего случившегося, после этого невероятного лета, насыщенного событиями больше, чем прошедшие года три в жизни Макса, Саманта все равно упрямо цеплялась за стабильность и привычную жизнь, наполненную обычными волчьими радостями. Ведь теперь же Макс официально занят, и не влезет ни в какие глупости, не возьмет на себя новый Долг Крови, не нахватается неприятностей из-за очередной девицы в беде. У него ведь семья, уже почти полноценная. Макс в задумчивости покусывает губу. Семья, как же. Нелюбимая жена. Обреченный на несчастливую жизнь детеныш. Макс принимает еще одно решение. Неприятное, отдающее кислым привкусом страха и предательства. Но он совершенно не готов плодить страдающие души, хватит ему одной. А волчонок не виноват, что отец у него... такой. Утром, когда до рассвета остается еще около полутора часов, Макс выбирается из объятий Саманты бесшумно и аккуратно (в этом он мастер), спускается в свой «кабинет», отбирает необходимые травы, и отправляется на кухню, готовить отвар и завтрак. Завтрак в постель. Как будто он самый счастливый будущий отец в мире. — Доброе утро, Сэм, — тянет он, едва оказываясь на пороге их спальни, и тут же сам себе улыбается. Имя Виктора он никогда не сокращал, хотя ему никто не запрещал это делать. Саманта открывает глаза и потягивается, зевает и садится на кровати, глядя на Макса чуть удивленно. Не то чтобы он впервые приносит ей завтрак в постель, но сегодня он особенно постарался и даже собрал для нее букетик из сухоцветов, еще не поддавшимся подобравшимся холодам. — Все мужчины так меняются, когда узнают, что скоро станут отцами? — Саманта улыбается и откидывает волосы за плечи, тянет к Максу руки, вся подается навстречу, чтобы обнять и поцеловать. Макс ставит между ними поднос, позволяет обнять себя за шею, но целует не в губы, а в щеку. — Как ты спала? — Великолепно! Думаю, мне теперь стоит наслаждаться каждой такой ночью, потому что совсем скоро станет совсем не до спокойного сна. Саманта улыбается и оглядывает принесенный завтрак. — Пахнет восхитительно! — сообщает она и принимается за еду. Макс — по инерции — улыбается уголками губ и кивает, гладит ее по голове. — Приятного аппетита. Он отходит от кровати, не мешая Саманте есть, берет телефон и смотрит на уведомления. Ничего нового, больше никто не писал, не звонил. Только с работы пришло уведомление. Макс торопливо просматривает его — не важное. Когда он уже собирается отложить телефон снова, раздается звонок. Мия. — Я на минутку, — сообщает Макс, выходит из комнаты и принимает вызов. — Привет? Мия звучит жизнерадостно и весело, так что Макс сразу чувствует что-то неладное. И искренне надеется, что ничего страшного не произошло. Они перекидываются несколькими репликами ни о чем, а после Макс все-таки спрашивает: — Что случилось? Мия молчит, но хотя бы оправдываться не пытается, уже хорошо. А потом объясняет. Виктор звонил. Рассказал, что Саманта беременна. И звонил не затем, чтобы Мия могла Макса поздравить со скорым пополнением. Макс вздыхает, трет лицо ладонью, мычит в ответ на еще парочку не слишком сложных вопросов, выражая не то согласие, не то раздражение, следом задает вопросы про успехи Мии, интересуется, не нужна ли ей помощь, спрашивает про Фрэнсис, а потом они прощаются. — Кто звонил? — спрашивает Саманта, когда он возвращается в спальню. — Мия. Поздравляла нас с грядущим пополнением. Ей вчера Шон доложил. Макс врет, не моргнув и глазом. А помнится, когда-то он был категоричен, утверждая, что полуправда — это целая ложь. Теперь же он в полуправде как рыба в воде, да только вода эта отравлена токсичными отходами, и чем дольше он в ней барахтается, тем хуже ему становится. Надо бы уплывать. — Как у нее дела? Макс знает, что Саманту это нисколько не интересует и что спрашивает она лишь потому, что знает: Максу дорога Мия. — В порядке, — отвечает он. Снова по инерции. Забирает поднос и спускается с ним на кухню. Нужно привести в порядок мысли. И лучше всего это получается в процессе мытья посуды. Эдакое медитативное действие. Правда, отвлечься надолго не получается, потому что не более чем через десять минут к нему присоединяется дочка Лоретт, которая сначала с интересом наблюдает за Максом со стороны, а потом подходит ближе и дергает его за край футболки. — Доброе утро, милая, — Макс тепло улыбается. К ней он успел привыкнуть за месяцы своего (недо)вожачества. К ней и еще нескольким чужим детям. — Ты сегодня рано встала. Будешь помогать делать завтрак? Малышка уверенно кивает, и Макс достает для нее миски и тарелки, раскладывает продукты и говорит, что нужно делать. Закончив с мытьем, он наблюдает за чужими стараниями, но не вмешивается, только ставит сковороду на огонь, добавляет масло, а после режет фрукты, добавляя их в тесто. Маленькая волчица справляется со смешивание ингредиентов отлично. И Макс думает о том, мог бы вот так же готовить со своим волчонком. Неприятно сосет под ложечкой, и взгляд застилает мутная пелена. Если он будет жить с Виктором, ему не нужно будет просыпаться с утра и колдовать над завтраком. И ужином после долгого и выматывающего рабочего дня он никого не порадует. Виктору не нужна обычная еда. Он может ее есть, но не почувствует толком ничего. Вероятно, он будет ее есть, чтобы сделать Максу приятно, но по большому счету это окажется совершенно бессмысленно, и Макс лишится одного из самых главных своих удовольствий — готовить для тех, кого он любит. (А любит ли он здесь хоть кого-то в достаточной мере, чтобы для них готовить?) Если он будет жить с Виктором, многое из привычного уклада потеряет свою значимость и необходимость. — Макс... Он смаргивает и переводит взгляд на малышку, которая с самым серьезным видом протягивает ему лопатку. Макс кивает и принимается за готовку. На самом деле он не делает завтраки для этой стаи, но почему бы сегодня не сделать? В первый и последний раз. Макс слабо усмехается, переворачивая панкейки, а малышка уже протягивает ему чистую тарелку, чтобы было куда выложить первую порцию. На соседней конфорке медленно закипает чайник. Удивительно, но спустя пару дней к нему подходит Дидье и зовет прогуляться у озера. Вообще-то, они всегда друг друга недолюбливали, с самой первой встречи, когда Макс приехал разбираться с подставой. — Выглядишь, если честно, как Кловис после того случая. Ты тоже убил вампира? — Дидье улыбается, словно намекая, что шутит, но взгляд остается внимательным и серьезным. — Почти, — Макс усмехается и пожимает плечами. Вампир ведь и правда замешан во всей этой истории, но Макс его не убил, он его полюбил. И этим усложнил жизни всех окружающих разом. И особенно свою. — Понимаю, у нас не те отношения, чтобы мы друг с другом откровенничали, — Дидье проявляет чудеса тактичности, видимо, все-таки сказываются гены французских аристократов, — но ты выглядишь так, будто тебе нужна помощь. Макс, ты мой будущий вожак, как бы я к тебе ни относился прежде, как вожака, я тебя уважаю. И желаю тебе добра. Макс останавливается, заглядывает в чистые голубые глаза и немного жалеет, что у него нет вампирских Даров. Впрочем, волчье чутье подсказывает, что Дидье не лжет, что он действительно хочет помочь. Жаль, что ничем не может. — Спасибо, конечно, мне приятно, что, несмотря на наши личные разногласия, ты все-таки готов оказать содействие, но этот вопрос я должен решить исключительно своими силами. Макс благодарно кивает, разворачивается и направляется в обратную сторону, привычным жестом засовывая руки в карманы штанов. Но, добравшись до дома, он не торопится заходить, он смотрит на него, медленно скользит взглядом от ската крыши до крыльца, тщетно пытаясь что-то почувствовать, но в итоге только качает головой и проходит мимо, бредет в сторону леса, попинывая носком кроссовка мелкий камешек. Он даже в эту стаю не вписывается. Такой типичный американец в логове французов. И да, Саманта отчасти на него похожа, а дети, которые родились здесь, ничем не отличаются от местных, но вот остальные... Максу не нравится здесь ничего. Он как будто завис над пропастью. И он обязательно упадет. Осталось только выбрать, куда. И нет ли там, под мягким мхом, каменного дна. Иначе выходит, что он разобьется в любом случае. И есть ли тогда смысл выбирать? Макс садится на корягу, достает телефон и долго вертит его в руках. Связь здесь не ловит, да он и не пытается ни с кем связаться. Открывает бездумно и тут же закрывает какие-то приложения. В конце концов он останавливается на заметках, долго смотрит на пустой белый лист, пытаясь сложить разрозненные мысли хотя бы в подобие предложений, начинает набирать текст, стирает, думает и начинает сначала. Стирает, а потом еще раз. И еще. До тех пор, пока у него не набираются три заметки. Точнее, записки даже. Макс усмехается. Такое чувство, будто он и в самом деле собрался покончить с собой. Даром что ни одна из них не начинается с фразы «В моей смерти прошу винить...», потому что, во-первых, волки с собой не кончают, в во-вторых, некого винить. Никто ни в чем не виноват. Кроме него самого. День близится к концу крайне медленно, Макс не шевелится, наблюдая за тем, как постепенно сгущаются сумерки. Когда солнце растворяется за горизонтом, он поднимается, перекидывается и бежит глубже в лес. Охота в одиночестве — не то, чем должен заниматься вожак. Но Макс, к счастью, не он и никогда им не станет. Охота в одиночестве для волка может стать смертельно опасным предприятием. Но Макс не готов доверить свою жизнь ни одному из членов этой стаи. Лучше быть одному и надеяться лишь на свои силы. Лучше ли? Макс уверен, что да. Погоня успокаивает нервы, позволяет выплеснуть накопившееся напряжение и не дает зацикливаться на дурацких мыслях. Когда — несколькими часами позже — Макс возвращается с тушей, он идет в подвал, где и разделывает ее, отчего-то представляя себя. Подвесив оленя за задние ноги, он пускает кровь, наблюдая за тем, как капля за каплей наполняется эмалированное ведро. Это его сомнения. Затем Макс снимает шкуру — стаскивает наносное, внешнее, мысли о том, что все это неправильно, что все, что он делает, абсурдно и глупо, что его не поймут, что его осудят. Его все равно осудят, так ее все ли равно, за что? Потом он разрезает брюшину и вываливает внутренности — то, к чему он привык, то, что въелось под кожу, врезалось в ребра зазубринами и трещинами. То, что ему придется оставить, когда он уйдет. И в конце концов Макс разрубает тушу на части — ломает привычные устои и последние барьеры в своем подсознании. Будь верен своему выбору, Макс. Он улыбается, заканчивая с мясом и складывая его в морозильную камеру. Нет ничего, что не пригодилось бы, охотники умеют уважать свою добычу, они используют все. Остается только стереть следы крови. Но несколько капель впитались так глубоко, что Макс едва не стирает кожу на пальцах и не обламывает ногти. А потом понимает, что уже двадцать минут скребет абсолютно чистое место. До утра он так и не ложится. А к завтраку снова готовит отвар и приносит его Саманте. — Где ты был? — спрашивает она, когда понимает, что всю ночь провела в одиночестве. — Охотился, потом тушу разделывал. Как ты себя чувствуешь? На этот раз Макс даже не врет. И спрашивает не для того, чтобы просто спросить. — Я в порядке. Чувствую себя замечательно. Все хорошо, Макс. А ты выглядишь очень уставшим. Может быть ляжешь? Он качает головой. Нет, он не ляжет. И то, что Саманта чувствует себя замечательно, значит лишь то, что дело сделано. Некуда отступать. Оставшееся до дня «Икс» время Макс проводит все больше в одиночестве, на работе или за разбором бумаг. Не то чтобы он думает, что что-то из этого ему хоть когда-нибудь пригодится, но тем не менее так он создает хоть какую-то имитацию деятельности. В четверг утром Саманта застает его за сбором вещей, которых у Макса совсем не много. — Что происходит? Ты уезжаешь? Саманта растерянно хлопает глазами, а Макс отворачивается к шкафу и чуть раздраженно кривит губы. — Да. Он не хотел этого разговора, но понимал, что его все равно не избежать. Что, если он не скажет все прямо в лицо Саманте, если сбежит, как трус, тайком, он никогда себе этого не простит. — Куда? Надолго? К счастью, все те вещи, что реально были ему необходимы, он уже давно собрал и отнес в машину. Оставшаяся мелочь нужна только для того, чтобы потянуть время. Чтобы не стоять истуканом, а хоть чем-то занять руки. Впрочем, бросив очередную футболку, Макс выпрямляется, поворачивается к Саманте и демонстративно снимает с пальца кольцо, а потом кладет его на комод. — Навсегда. Он чуть нервно усмехается, смотрит на листок бумаги, который придавил этим самым кольцом, и поднимает с пола сумку. — Что это значит, Макс? А как же?.. Но?.. Ребенок... Макс до последнего надеялся, что Саманта разозлится на него и бросится, что попытается его порвать, вышвырнуть в окно или проломить им стену, потому что к агрессии у него есть иммунитет, а к слезам — нет. Но Саманта не злится, только безвольно оседает на пол, безуспешно хватаясь за косяк, а Макс подхватывает ее и устраивает на краю кровати. — Сэм, мне жаль, и я должен был сказать тебе сразу. Я тебя не люблю. То есть люблю, но только как сестру, как подругу, как замечательную и храбрую волчицу, но не как женщину. Я думал, этого хватит, чтобы быть счастливым и жить в мире и согласии, но я не могу больше тебя обманывать. И себя тоже больше не могу. А насчет волчонка не волнуйся. Он не родится. Ты не сгинешь под покровом позора. И я надеюсь, однажды все-таки сможешь меня простить. Макс наклоняется, целует Саманту в голову, коротко гладит по волосам и выходит из комнаты прежде, чем ее сдавленные всхлипы превращаются в рыдания, прежде, чем слабый стон отчаяния перерастает в яростный вопль. Он сбегает по лестнице, игнорируя окружающие звуки, знает, что в запасе есть еще около пары минут, и надеется, что успеет. В дверях он сталкивается с Дидье, и вот это совсем ему не нравится. Макс вскидывает голову и выжидающе смотрит. Дидье кивает и делает шаг в сторону, освобождая путь. Макс выскакивает за дверь и вопросительно вскидывает брови. «Почему?» — беззвучно срывается с его губ. — Любовь, Макс. Любовь толкает нас на непредсказуемые, порой ужасные, неправильные поступки. Все, что мы делаем в жизни, мы делаем ради любви. В той или иной мере. Кловис любил Саманту. А ты не любил ни дня. Я не могу тебя осуждать за это. Таков выбор твоего сердца. И хоть сейчас ей очень больно, так больно, что у меня внутри все сжимается от тоски, это все-таки лучше, чем всю жизнь прожить бок о бок с тем, кто никогда не полюбит тебя по-настоящему. Уезжай скорее, я постараюсь выиграть для тебя немного времени. Макс кивает и торопливо запрыгивает в машину, проворачивает ключ в зажигании и резко сдает назад. — Будь счастлив, Фолл. Счастливее, чем был бы, если бы остался здесь. Дидье усмехается и отводит взгляд, закрывает за собой дверь и приваливается к ней спиной. Макс убирается к черту, стремительно набирая скорость. Подъезжая к знакомому дому, Макс выдыхает с облегчением. Машина еще припаркована у входа. Хотя на самом деле это ничего не значит. Макс стучит в дверь с остервенением и отчаянием, глотает ком тревоги, застрявший в горле, и едва ли не стонет от облегчения, когда дверь открывается, а на пороге появляется Виктор. Не Дастин, не Ноэль, не Артур, а он. Мгновение молчаливого осознания длится, кажется, пару часов — не меньше. Виктор отмирает первым. На его губах появляется едва заметная, но очень теплая улыбка. Порыв ветра бросает волосы Макса ему же на лицо, и он зачесывает их назад, судорожно шумно выдыхая. Виктор делает шаг вглубь и шире распахивает дверь, позволяя войти. — Прости, задержался. Макс сгребает Виктора в охапку и, прижимая его к себе, утыкается лбом в шею. Не верит еще до конца, что ему все это не кажется. — Я позволил себе побыть романтичным глупцом и сразу купил два билета. Виктор запускает пальцы в волосы и неспешно прочесывает взъерошенные светлые пряди. Макс широко улыбается. Эти слова звучат так, что сердце начинает биться чаще. Виктор верил в него, Виктор ждал. Знал, что Макс приедет? Или хотя бы надеялся. — Нам весьма пригодится твой талант к экстремальному вождению, если мы хотим успеть на самолет. Виктор усмехается — Макс слышит это в его голосе — и осторожно отстраняет его от себя. — Закидывай вещи в мою машину, она быстрее, да и мои чемоданы уже в багажнике. Макс кивает, но тратит еще почти целую минуту на блаженную возможность не шевелиться, сжимая объятия едва не до хруста костей, и горячо дышать на прохладную бледную кожу. — Я буду скучать по Шону, — признается Макс, падая за руль и проворачивая ключ в зажигании. — Думаю, мы как-нибудь решим этот вопрос. Виктор с комфортом устраивается на пассажирском сидении и даже не думает пристегивать ремень безопасности. — Погнали. Макс ловит его взгляд в зеркало заднего вида и многообещающе подмигивает, ухмыляясь.