Последнее всё

Если бы им сказали, что всё превратится в такую ёбаную кашу из негативщины, и что можно отказаться от всего этого, пока не поздно, то что бы было? Смогли бы они отвернуться друг от друга? Вопросы какие-то слишком риторические, ненужные, конкретно сейчас — ещё и бесполезные. Феде не хочется оборачиваться в сторону почти прошедшей пятилетки, ведь они не в Союзе, чтобы всё ими мерить, но оно выходит само. Его домашняя студия как олицетворение карикатурно страшного замкнутого пространства, которого есть резон бояться; оно выглядит позорнее обоссанной коробки лифта, в которую они с Андреем частенько запирают себя, пока один бухой в щи, а второй по-дурацки объёбан планом или гашем, получает тычки в плечо и недовольные высказывания в ухо, потому что Пирокинезис ненавидит траву и тех, кто её даже периодически дует, а Логвинову, ну, ему в коем-то веке захотелось! Че тут такого? Он бесконечно жмёт неправильные кнопки, запирая их тут, заставляя кататься от тринадцатого этажа до шестого, потом от шестого до третьего, потом от третьего до восьмого... пока Андрей не смотрит с угарным подобием укора, не сведёт брови, и нажмёт, наконец, на нужную цифру — им ведь нужно попасть домой. В такие моменты Федя смеётся искренне, да так, что непонятно особо, что с ним: закрывает лицо ладонями, трёт веки до фиолетовых пятен при взгляде на источник света, скатывается по стенке лифта, задевая затылком перила и залипая себе под ноги, где грязь с водой под ногами превращаются в лужицы, и всё растекается в разные стороны. Андрей дёргает его за ветровку, мол, «ты ваще в порядке?», а тот кивает, морщится и указывает взглядом в сторону темноты лестничной площадки, куда стоит лишь ступить, и загорится лампочка, что поможет отыскать любую из двух пар ключей, что у них имеются и распиханы по разным карманам. Сейчас Логвинов пытается отделаться скупым «пишу альбом» на вопрос «че делаешь?», думает, что ему нужно закрыть себя на студии, подпереть дверь чем-нибудь, не пропускающим не только звук, но и людей; он пытается собраться с мыслями вот уже несколько недель, копается у себя в башке, выуживая особо красивые и звучные строчки, которые подойдут под играющее в соседствующей с предыдущей папкой собственного мозга биты, и всё красиво сводится прям там, остаётся лишь перенести в прогу, записать и отмастерить, и всё будет заебись, но...но. Ему мешают. И если каких-то рандомов, которые хотят привести свои песнопения в божеский вид он готов послать некрасивым нахуй-захуй, не особо парясь за репутацию, то с Андреем куда сложнее. Тот не посылается. В заметках мобилы записаны особо ценные мысли, их он пробегает глазами, поставив ночной режим, но бесконечно открывая верхнее меню, чтобы глянуть новые оды самому себе вперемешку с тупыми вопросами. Он говорит открыто, честно, прямо — "«отъебись, я занят», и кидает телефон в сторону. Умные мысли отправляет самому себе на почту, тут же разгребая её и выводя на экран. Написано недурно, жаль только, что он немного не при тех финансах и не в том состоянии, чтобы замутить целую документалку о том, как записывался новый альбом, которому Федя уже придумал название. Оно отсылает дохуя ко всему, даже ко вью Фараона Дудю — вот так неожиданная хуйня, кто бы мог подумать? — и в его голове это не альбом, а целый плейлист одножанровой музыки, целая гамма эмоций, выверенная и ладно слаженная на самый максимум. В голове уже целая картина, но на деле лишь листы в блокноте, где некоторые строчки пропущены; а ещё усталость от вечной драмы, которая тянется вот уже несколько лет. Практически на закате первой пятилетки Федя вымотан. Он свято верил в то, что их с самого начала похабные по неуважению к себе отношения с Андреем не скатятся в примитивное говно, не будут наполнены истериками в той мере, в которой они есть, ведь лично он пожертвовал дохуя чем ради всего этого. Научился спокойно и практически без бомбежа смотреть на то, как на общей тусе кто-то из вроде как общих знакомых даёт Пирокинезису звание промежуточное между королём вечеринки и душой компании, в то время как тот, неслучайно брошенным взглядом надевает Логвинову на башку корону со светящимися буковками: душнила. Ага, спасибо — скупой кивок самому себе. Попытка закрыть глаза и раствориться с звучащем на всю хату кальян-рэпчике, что сменяют чисто пацанские треки про любовь. Попытка абстрагироваться за очередным бокалом холодного, но горячительного, превратиться в предмет мебели, чтобы просто наблюдать, а потом по этой же причине выслушивать обвинения. Ссориться с Андреем ему нравится всё меньше. Раньше тот его бесил ровным и абсолютно пустым голосом в то время, как сам Логвинов срывал свой, оказывается, способный к пению не под автотюном, голос; потом он нервно стучал подушечками пальцев по столу, потом по клавиатуре, стараясь не думать о том, насколько самодовольным выглядит тот сейчас, ведь с какого-то хера считает, что справ. Придурок. Сейчас скандалы нравятся только Пирокинезису; у него по-прежнему ровный голос, немного гнусавый и противный до блевоты. Жалко, что тюна, дисторшена и фильтров не наложить — Феде бы очень хотелось. Хотелось бы слышать снова хрипловатый и приятный голос, который не завывает о каких-то глупостях в уже записанных треках для предстоящего альбома, чтобы снова как раньше: комплименты в твиттере и на ушко, объятия с глупым пояснением, зачем ему всё это, а не истерики противным воем, которому ни один эффект, что имеются в прилоге для записи и сведения, не поможет. Федя говорит об этом прямо, он вообще не особо привык скрывать эмоции, которые переживает. Он, как попугай, повторяет с 2016-го, что треки Андрюши без его сведоса — дерьмо, потому что это правда. Свои он оценивает чуть выше, а иногда совсем высоко. Вчера они сидели с Егором, тот слушал уже записанные полторы песни, постоянно облизывая нижнюю губу, мотал башкой и улыбался, а потом аж вскочил, чтобы сначала жестами, а потом, когда к нему вернулась способность разговаривать, ещё и словами выразить восхищение. «Вот именно поэтому ты не Федя, а Фёдор, бля!» с какой-то особой гордостью заявлял Барханов, прижимая к себе башку Логвинова в абсолютно ненужных объятиях, которые последний с какого-то момента вообще не жаждет, гладил по бритому затылку, балаболил чет ещё, но бесконечно приятное. Егор — он как маленький мальчик, который не будет лезть с советами, но в один из треков он залез неосознанно, а в итоге получился фит. Потом он, болтая ногой, закидывая то правую на левую, то наоборот, поинтересовался тихо совсем, будто в хорошо изолированной комнате-студии их мог кто-то услышать: «А с Андреем фит будет?». И Федя задумался. Думает вот уже которые сутки. У него готовы всего пара треков, и все предстоит бесконечно дорабатывать — до того состояния, пока не закипит башка, пока не начнёшь путаться в дорожках пиздеца в открытой перед глазами проге, пока строчки, написанные самим собой, не будут казаться осточертевшими до блевоты, и не возникнет мысль: а неужели всё реально настолько плохо? Он задал этот вопрос Андрею совсем недавно, когда они сидели в разных углах комнаты. — Ты уже спрашивал. — Когда? — В 2017. — Ты и тогда не ответил? Логвинов вспоминает треки, которые писал в 2017, в 2018. Которые пишет щас... Назвать ли это другим уровнем? Назвать ли это попсой? Если да, то там неплохая смысловая нагрузка и вокал. Старания не зря. Пирокинезис встаёт, чтоб налить какой-то очередной околоссанины из «Бристоля или «КБ» за углом. У него заплетаются ноги и язык, а ещё чего-то хочется, но он не может понять чего. Смотрит на Федю через темноту комнаты долго и пристально, кусает нижнюю губу, вздыхает: то ли Федю вотпрямщас, то ли покраситься в какой-нибудь очередной ебанутый цвет. Второе не прям щас конечно, но ближе к весне. У Логвинова к тому моменту наверняка уже выйдет альбом, но это будет таким себе подарком — его-то уже хуй чем удивишь. Так уж вышло, что Федя в последнее время совсем замолчал. Складирует всё внутри, как советуют, хаха, психологи; но он, вопреки советам запирать в условный сундучок лишь хорошие воспоминания, хранит один негатив. Смотрит сквозь призму печального осознания того, что дальше будет только хуже и не может с этим поделать ровным счётом ни-ху-я. Уже не страдает, но не может перестать думать об этом. Фактически смирился, вот только продолжает порой охуевать с того, почему, блять, так произошло? Наверное, он ведёт себя хуже любой, влюблённой по уши и по что-нибудь ещё барышни; хуже тех, кто ходят на концерты, но только не к нему, а к Андрею, потому что своя публика кажется куда осознаннее и умнее, и это как минимум. Публика его ближайшего коллеги, человека, с которым они с памятных и теперь кажущимися очень печальных времён, во многом другая: более щедрая и глупая, а моментами слишком самонадеянная — это про тех, что лезет в первые ряды, надеясь получить свой мокрый, слюнявый и бухой в сопли поцелуй в губы, а вместе с этим словить в слюне переизбыток ссученности и жажды доводить отношения до исступления. Федя ловит себя на тайной и очень глупой, а местами, выскажи в нужном тоне, ещё и чернушной мысли, чтобы тот таким образом заразился чем-нибудь. О себе в тот момент он не думает, потому что отвык думать о себе. Даже в ночном режиме Андрей его заёбывает. Тот добавлен в избранное не только в телефоне, но ещё и в сердечке, и это на деле также мерзко, как и звучит. Тонна незамысловатых вопросов, которые Логвинов за пол-минуты уже заёбся пролистывать на заблокированном экране, думая о том, что если он велит ему потеряться в очередной раз, надолго ли это хватит? Но думает Федя долго, и последнее сообщение «щас приеду». Бля. Хочется забить себя чем-нибудь тупым и тяжёлым в окружении звукопоглощающих плит, ведь никто не услышит. «Ок» в ответ и игнор по всем остальным вопросам, потому что заёбанность делает своё дело. Андрей приезжает через полтора часа. Час сорок три, если быть точным — наверное, если округлять, это ближе к двум? Он гуманитарий, и за цифры спросил бы Пирокинезиса, но вместо этого одаривает скупыми объятиями и стеклянным, уставшим взглядом с мешками под глазами. — Че делаешь? — фольга от бутылки с шампанским летит в мусорку, пробка (в этот раз даже деревянная, а на пластмассовая, значит пойло норм) отправляется следом. Логвинов просил не курить дома, просил сотню (а может и две) раз, а сейчас просит взглядом, но Андрею похуй: — Я осторожно в окошко! — и снисходительный кивок в ответ. Че тут ещё сделаешь? — Тебе прям всё рассказывать? — Ну не. В вот этом вот «ну не» вообще всё. Отсутствие интереса и полный абьюз какого-то игнористого характера. Такого нет и даже слов таких не существует, да и из Андрея абьюзер только в его влажных как воздух за окном, да в совместке с Юрой, что щас тоже на сведении, мечтах, но неоспоримый факт нулевой заинтересованности никуда не деть. Шампанское в красивом фужере под нос, хотя Федя не просил и не хочет. Взгляд в угол, на нос, на «предмет», а потом в бокал, на игристый винный напиток, который только в России мог популяризироваться из-за одного не очень дурного и заедающего трека. — Розовое вино? — Логвинов смеётся, потирает ладонью глаза. Лично ему по душе что-то покрепче и подороже. Любовь к коллекционке борется с зачатками алкоголизма и извечной педантичностью тире чрезмерной ответственностью, когда дело касается работы, не позволяющей часто и много бухать, но у Андрея настолько счастливая и открытая улыбка, что он будто в бокал намешал экстази с виагрой, причём в дозах явно лошадиных и неравных друг другу. Его улыбка даже практически выравнивает недовольство от опять небритой рожи, которую целуешь и всё колется. — Ну да, а че такого? — но Федя этого уже не слышит. Что пиво, что сидр, что эту хрень он пьёт быстрыми глотками, почти залпом, прикрывая глаза. Приторно сладко, хотя посередине бокала послевкусие раскрывается и начинает отдавать чистой этилкой. Но тут либо бежать до раковины и сплёвывать, либо пересиливать себя и глотать. У него не выходит даже вымученного выдоха. Бокал вверх и несказанное «за твоё здоровье!» — какие долбоёбы бухают за здоровье? Приподнятый также бокал вверх и улыбка во все тридцать два, которая непонятно как осталась жива после употреба чего-то разгонного и вполне определенного эйфоричного, модного, весьма популярного. Но тут бы только радоваться. Язык проходится по этим зубам совершенно неспешно; губы влажные, а подбородок практически весь в сладких слюнях. Федя пытается отстраниться, но Андрей кусает его за язык, потом за нижнюю губу. Сложно понять, осознает ли тот, что делает больно, или просто заигрывает с выкрученной на максимум жаждой внимания к себе? Они на диване, не разрывают объятия, потому что в комнате слишком холодно, а для того, чтобы закрыть форточку, нужно вставать, делать несколько шагов в сторону окна; нужно разрывать объятия и прекращать поцелуи; нужно переставать быть тупыми подростками, которым предки оставили хату на выходные, велели никаких тёлок и тус, на что они в ответ лишь потёрли руки, каждый со смехом Доктора Зло, по той причине, что им никакие тёлки не нужны. Федя проигрывает записанный с Егором «сырой» трек, пока Андрей закидывает ноги за уши и в целом ведёт себя как неблагодарный и ничего не понимающий слушатель. Просит поставить на повтор, смотрит в одну точку, щёлкает указательным пальцем себя по подбородку, а потом долго смотрит в тёмные — гораздо темнее, чем у него самого — глаза, затаивая какую-то мерзкую обиду, о которой Логвинову, кажется, стоило бы догадаться, но он не настолько любит ребусы. Если бы при вступлении в отношения, как при заключении брака, можно было бы составлять брачный договор, он бы первым пунктом внёс отсутствие загадок, исключительную прямоту и честность, потому что сегодня Пирокинезис пригнал сам, завтра он будет лежать дома, в постели, не напишет ни сообщения, потому что...почему, блять? Скажет, что у него просто нет настроения, и это воистину поведение тупой девки. Как и фраза «да всё норм. ты ж поработать хотел, вот и работай». И правда ведь — и Логвинов не расстроится. Пойдёт работать. Но мысли то тут, то там. Если раньше он не знал и даже не догадывался, то теперь подозревает. Если раньше побежал бы с извинениями, то сейчас и смс-ки не отправит. Но не потому что не виноват, а потому что смирился. Готов быть объектом обиды, готов терпеть до следующей встречи, возникшей только по его инициативе и явно после внеочередного замыкания в Андреевой тупой башке. Готов писать тречки на собственное музло, а потом восседать с бокалом чего-нибудь сильно крепкого, но малого по своему количеству, разбавленного со льдом и отчаянием наполовину, а то и в более скорбной пропорции, и думать, что вышло просто охуительно. На оценку Андрею он не скинет, хотя это обеспечило бы ему игнор ещё на энное количество времени. И не сказать, что Логвинов так уж соскучился, у него своё видение ситуации, внезапное как гром среди ясного неба осознание, что хочется побыть в одиночестве. Именно поэтому неожиданный приход Пирокинезиса вечером — скорее неприятный сюрприз. Снова улыбается и звенит цепями, с порога бросается на шею, а когда курит на кухне, постоянно с умным видом трёт щетину, что уже не щетина, а ебучая борода, а глаза моргают часто, будто изъёбанные одной из побочек дизайнерской наркоты. У Андрюши хорошее настроение, в нём водка и одна ешка. Он хочет скрасить унылое лицо Феди улыбкой, но тот, зараза эдакая, не улыбается по заявкам, а если и делает это, то вымученно как-то, светя зубами, которые на вид конечно красивые, но тот их изучил и языком, что было куда более приятно. Пирокинезис помнит, и эти ощущения хранятся фантомным чувством, как ядерное послевкусие: помнит, где у Феди зубы немного не такие ровные, какие должны быть; а ещё странно, но он это тоже помнит — как его здоровенный шнопак постоянно упирается в щёку во время поцелуя. Его видеть в таком состоянии — когда тот противоречит будущему названию своего альбома, — Андрею не хочется. Он, сидя на подоконнике, пялится на застывшего возле раковины Логвинова, закидывает ногу на ногу и игриво интересуется, хотя больше предлагает: — На фит позовёшь? Федя, получив вопрос тире предложение напрямую, с крайне сложным лицом, отправляется путешествовать через время и пространство: в 2016. Наверное, немного глупо и непрофессионально, а ещё так типично по-мужски, нихуя не помнить, с чего всё начиналось, но с грустью подмечать, что оно всё длится, длится и никак не может закончиться. Улыбка с горькой усмешкой, одна рука ложится себе на бок, вторая упирается в столешницу кухонного гарнитура. На левой друг о друга стукнулись звенья браслета с толстым плетением. — Нет, — Андрей, видимо, по сырым отрывкам нихуя не понял. Музыкальная жизнь Фёдора больше без него, а вот обычная уже навряд ли. Тут Логвинов в очередной раз смирился.