Последнее всё

«Если хочешь, забери меняяяя к себееее в Сибииирь и в ответ не стану ни за чтоооо я вооозражать». Федя смотрит на все эти паршивые завывания совместного трека Овсянкина и Пирокинезиса последним, отворачивается. Андрей тянет свою паршивую лапку, расцарапанную, с кольцами почти на каждом пальце, цепляется за локоть — тот вырывается. Ни слова не говорит, потому что уже заебался цедить сквозь плотно стиснутые зубы одно и тоже. Иногда хочется втащить прям себе по ебалу за тупость, но нервяк выдаёт лишь гонка с чертями под столом: он болтает щиколоткой бездумно, пытается вывернуться из «объятий» холодной ладони. И откуда вообще всё это взялось? Лавхейт — это наверное нездоровое что-то, это то, по чему текут тринадцатилетки, представляя, как можно бесить друг друга, жарко ссориться и жарко мириться; лишь иногда походить на обычную пару и жить по-людски. Логвинов вспоминает их концерт в Красе, помнит пьяные выкрики на ухо во время очередной ночной прогулки и просьбу купить уебанский магнитик со ссаным караваем и подписью «если есть на свете рай, то это Краснодарский край». Какой уже по счёту получается? Какой они уже год с совместными турами катаются? Лучше не считать, потому что именно тогда начинает проявляться какая-то гордость, анализ, перетекающий в самобичевание. Уф, классика такая, что пиздец. Охуеть просто можно. Он поджимает ноги, прячет лицо в изгибе локтя, когда завывания продолжаются. Прямо в ухо, своим севшим от природы и безмерного курения хуйни под названием лаки страйк, голосом; Андрей читает свой куплет, заплетаясь своим паршивым языком, который одновременно выдаёт и «дай мне возможность забыть и с нуля всё начать», и нелестные отзывы о нём самом прямо на концерте. Нелестные — это ещё очень мягко сказано. Достал, заебал, терпеть не могу — ну, вот это вот всё. А потом объятия и «Фёдор самый лучший, самый талантливый человек на свете» и бесконечные твиты, где тот даже не придумывает новые слова, а просто бесконечно копирует самого себя. Если бы Логвинов работал по своей основной профессии и давал советы бабам, что нельзя терпеть домашнее насилие — будь оно даже моральным, а сам живя так, как живёт сейчас, то давно бы пробил себе голову чем-нибудь тупым и тяжёлым. А лучше б сделал это, подбросив Андрею пачку улик, чтобы того нахуй забрали и ебали в тюряге все, кому не попадя. Он вздыхает, смотрит на ледяные пальцы, являющимися такими из-за ненужного медицине диагноза; Пирокинезис видимо решил остановить подачу крови в его правую руку. Чтоб совсем атрофировалась, и тот стал калекой окончательно. Федя пытается высвободиться уже медленнее, но хер там плавал. На Андрее идиотская шуба, больше похожая на ворсистый ковёр, на башке ободок с кошачьими ушами, а на лице трёхдневная щетина, вечный недосып и такое же вечное недовольное выражение морды лица. Логвинов смотрит с улыбкой на то, как тот сидит на стиралке, стоящей на кухне, че-то активно льёт в уши Серафиму, который своими огромными лаптями упирается ему выше колен. Тот как всегда уёбан и пьян одновременно, предлагает Пирокинезису фит через «э сука бля ебаный», лохматит непонятное нечто на своей и чужой башке. Федя знает, что шоу это чисто его раззадорить и позлить, потому что что-то подобное было и с Букером, и с уродом найтивыходом. И если последний просто позволял себя пользовать, то тёзка потом бездумно пожимал плечами и клялся, что ваще был не в курсе. А Логвинов, охуевший от дерзости, хлестал Андрея по щекам и предлагал повиснуть на шее любого, кто тут собрался. Тот бесконечно отмахивался, но был уже бухой, плюс ебливая парадно-выходная шуба сковывала движения. Барханов его тогда увёл на балкон покурить, но курил тогда только сам Егор. Смотрел всё на какие-то свалки, сначала выслушивал тираду о бесконечном презирании попытки вывести на эмоции таким способом, чтобы помириться, а потом долго мялся-мялся, курил одну за другой. Мёрз наверное как сволота последняя, но всё равно не уходил, потому что своих в беде не бросают. Они нашли на балконе оставленную на охлаждение бутылку ягеря и хуячили глотками по возрастанию. Потом блевать и спать. Утром Федя проснулся совершенно в других объятиях. Во время интервью «студио 21» в начале года он говорил, что шёл недавно со своей девушкой, втулял ей о смерти, мол, не может поверить, что после того, как сдохнешь нихуя не будет… Ника давно уже не девушка, а подружка, пыталась заставить не предпринимать попытки узнать. Он смеялся. Тогда выпустил альбом, получил пиздатый фидбэк, они с Андреем играли в бесконечную нежность. Потом работа: релизы энджела, Егора, Джимбо с Тветом, даже немного Обле сводил — чуть меньше, чем обычно. Даже последний релиз проебал, потому что думал-то, что будет работать над ним, но немножко, что называется, пролетел. В данный момент жизни Федя был очень готов распрощаться с Андреем хотя бы как с обузой в турах, всеми фибрами души был счастлив из-за такой мелочи, потому что поведение того на концертах – основная причина их скандалов. Думал, что если поделится своим тайным счастьем, то срач начнётся заново. И что опять? В следующий раз опять посреди ночи поедет с Серафимом за курочкой в кфс, оставляя Логвинова работать над своим очередным говнотреком, или приклеится к кому-нибудь прямщас? Нужна доза отрезвина, хотя бы морального, он ждёт Натса уже часа полтора, а сам всё смотрит за фигурой, разодетой опять в верхнюю одежду дома, с пидорской жёлтой чёлкой, и ненавидит за всё хорошее. За проёбы на концертах, за то, что фанатки, которые приходят к ним на концерты, лезут обниматься с возгласами «Андрюша Андрюша», дарят ему игрушки пикачу и красивые арты, делают сэлфи и подставляют свои мордашки в надежде, что тот их засосёт. Проводы – чем не повод вспомнить самое лучшее? Он горько усмехается, ищет контакт Егорушки в сообщениях. Бля-бля-бля, долго очень. Заебался листать. Открывает список и вводит «на..», тыкает в первое же имя. Поднимает глаза. — Она сказала да!!! Бля! – орёт Серафим, своей вонючей лапой сжимая пальчики Пирокинезиса. Нихуя, неужто оба сходили успеть вмазаться? Ну потому что только под кайфом можно согласиться на фит с этим…с ним. С кем именно? Да блядь, с обоими. Хотя в своё время на предложение Андрея он ответил благосклонно и отвечал вплоть до 2018 каждый раз будучи чистым. Правда с последними их фитами как бы че не делал, всё равно говно говном было. Особенно с тем, что с его альбома. Пальцы сами лезут набирать всякую хуйню, которую Барханов конечно же поймёт, потому что в курсе. Хотя кто не в курсе вообще? Отправлено – доставлено – прочитано. Федя доволен собой, решает разобраться с Пирокинезисом, а там и Егор приедет, можно будет и побомбить вдоволь. Для Феди этот их срач классичен как и любой другой. — Тебе нравится мне нервы трепать? – при людях скандалить нельзя, хотя люди сами прикроют дверку на кухню, сделают музыку погромче и сделают вид, что ничего не слышат. — Как тебе орать. — Ты только обиженку из себя не строй. Логвинов накидывается на Андрея, потому что терпеть уже нет сил. Его раздирают противоречивые чувства: во-первых, пиздить так, пока не сдохнет; во-вторых, не марать свои драгоценные, растущие откуда надо ручки; в-третьих…пожалеть, ведь убогих надо жалеть. Чуть было не съездив тому по морде, Федя отползает назад. Вынимает мобилу, шлёпает к выходу из кухни, чтобы набрать Егору, потому что ну сколько можно блять ехать? Раньше Федя хоть куда-то выбирался, когда сводил музло кому бы то ни было. На студиях всегда своя атмосфера, в неё вживаешься, ловишь какой-то особый вайб того, с кем работаешь, стараешься прохавать всё поскорее и включиться уже в процесс создания музла. От Андрея он заразился разве что беспробудным восседанием на жопе ровно дома, записыванием его тречков; даже на фит не пытался залететь, хотя местами вторые куплеты были никчемными, а у него было пару мыслишек. Ему казалось, что нехуй искать ещё больше причин сраться, у них и так их полно. Молчал в тряпку, просто делал всё по-своему даже если это шло вразрез с мнением дружка — тот ни в чём нихуя не смыслит, повторяет всякую услышанную не пойми где хуйню как попугай (и выглядит кстати тоже как пиздец какой важный курица с вечно разноцветной башкой), хочет, чтоб «красивенько было, модненько звучало». Он сводил крайний релиз Пирокинезиса, когда они были в ссоре, всё сделал как хотел, тот принял без возбухания, а как помирились и релиз уже вышел, оказалось, что всё не то. Бла-бла-бла, вся вот эта хуйня из уст человека, которому лишь бы доебаться. От этого устаёшь так сильно, что даже удовлетворение еблей того не стоит. Даже такой еблей, как у них. Федя периодически прикладывается к вискарю. Ему не понять, что значит, когда выступающий с тобой в туре артист объёбывается изредка, забывает свои же текста изредка. У них по харду всё: то срач с Бесединым из-за того, что Андрюша курил в гримерке, хотя ему говорили этого не делать, из-за того, что опять нажрался и начал с того, что не хочет, чтобы Федя ему бэчил, а закончил выносом сора из избы словами о том, как тот его заебал. И сколько раз в отместку было желание испортить хоть один домашний для Андрея концерт в родном для него Краснодаре, потому что из иркутских проёбан был буквально каждый. Изредка — это слово не для них. Оно может обозначать лишь проскальзывающие иногда счастливые фрагменты отношений и ещё более редкое — удачные концерты. В глазах Пирокинезиса Федя когда-то смог увидеть не только естественную красоту какой-то непонятной ментальной мутации. Тот как кошка всегда гулял по себе, а потом возвращался, улыбался и заваливался спать на диван позади. От него воняло перегаром, дешёвым и вкусно пахнущим одеколоном. Засыпал в новом подгоне лейзер би, обнимая подушку и что-то бормоча во сне. Он называл Логвинова Фёдором на вью и на концертах, даже когда залипал на несуществующие из-за вечно хмурого неба питерские звёзды. В его глазах отражалось вселенское обожание, которое, правда, было больше похоже не на осознанное желание любви или какую-нибудь ненормальную привязанность, а на желание получить самую красивую игрушку в магазине. Истериками, криками, и, в конце концов, слёзками. Со временем учишься фильтровать истерики по типам, но какой там…со временем, что они вместе, Федя, разве что, научился жалеть, что променял на него компанию Ники, Никиты, Назара на него. Свой двадцать третий день рождения он помнит хорошо: было по-домашнему, при этом весело так, как не было ни на одном празднике за последние два года. Стереотипная истина — они думают, что друг без друга жить не могут, на деле же такого понятия не существует. Федя мучается и страдает, каждый день наговаривая гимн своей беспомощности спящему Андрею в ухо. В только что разомкнувшихся глазах стынет ощущение ненависти прям с утра. Застывает как только что уложенный бетон, а если встанешь… испачкался, ввязался во всё это. Ладонь непроизвольно сжимает кожу подлокотника тачки эконом-класса лучшей комплектации, он думает, что не хватало ему ещё по питерским паркам таскаться в поиске закладки с мефедроном, к которому даже не притронется. Посидит с водкой, виски или коньяком, впирая в одну точку, пока нога в чистеньком белом спортивном носке будет ползти под столом вверх от щиколотки до колен, а он нервно сглатывать, прикрывая глаза. Сколько предлагал уже Андрею, мол, давай просто курнём, а тот воротит морду, строит обиженку: «ты же знаешь моё отношение к этому». Федино же отношение к чему-то либо тот не спрашивает. Он сэмплит бит из какого-то классического трека из подборки ста семи песен про токсичные отношения, закидывает в папку, на будущее. У него там количество дорожек приближается к числу песен в самой подборке, смыкая его личный перфекционистский цикл. В этот момент как-то невыносимо больно становится, потому что приходит ебаное осознание никчёмности. Почему люди вообще живут так? Да нахуй людей…почему он так живёт? Федя уже целую минуту ищет ответа в случайно пойманном взгляде Вотякова, с которым выбрался впервые за последние полгола. Тот че-то спрашивает и тыкает пальцем в меню. А? В темноте лестничной клетки первого этажа, в ожидании лифта, Федя находит в себе силы прервать рассказ Андрея невнятным жестом. Сейчас, когда по мнению того, на горизонте замаячила перспектива того времени, когда его могли благополучно послать нахуй ради кого-то другого а не наоборот, он послушно затыкается и следит за каждым изменением эмоций на чужом лице. Прям-таки в рот смотрит. Ну, до поры до времени. Руки убирает и больше не лезет, отворачиваясь подальше от зеркала лифта и начинает ковырять приклеенную кое-как объяву о бездефектном вскрытии дверей. Сквозь звук путешествия лифта по шахте слышен звук отрывающейся от стены бумаги, скрежет ногтей, нервяк. Здесь нечем дышать, воняет сильной концентрацией хлорки, как точно не пахнет ни в одном притоне, только в лифте снимаемой им трёшки. Некуда упираться взглядом кроме изучения спины Андрея, который не говорит больше ни слова с момента, как они запёрлись в эту закрытую коробку. Нет выражения ненависти как такового. Да и вообще никакого. Через зеркало Логвинов пытается спалить выражение его лица, но тот, сучара, как знает, и отворачивается. Думать-гадать о том, что возможно произошло что-то непоправимое с любой из стороны, надоело. Он ли сам не прав, или Пирокинезис втайне сблядовал – вопросы воистину вечные. В каком-то смысле риторические, но просто потому что каждый уже сделал выводы и ответил на них сам, включая лишь свою бесконечно богатую фантазию. Хочется как в том фильме, который они смотрели не вместе: раскрыть череп, достать мозги, и, копошась в них, найти ответы на вопросы их отношений. Или, как в том же фильме: прийти домой, отхлестать хуем…ну и так далее. Непонятно, что из этого было бы предпочтительнее: Логвинов усмехается своим мыслям вслух. Каким же уродом он стал. Андрей сразу оборачивается, смотрит в упор серьёзно. Поправляет чёлку. Он прочитал мысли и обиделся. Становится до одури смешно. Сначала он улыбается, сгибая ногу в колене и впираясь подошвой в стену позади себя. Затылок упирается в стену: он бы хотел смотреть с высоты своего роста на человека, который морально ниже, но тот физически всё ещё такой же, сто восемьдесят пять. То пялится в упор, то отводит свои бесконечно красивые глазёнки, вечно поправляет чёлку. Федя смеётся, проёбывая момент, когда смех становится ебливой истерикой. Глотку кроет тошнотой – Логвинов продолжает смотреть под ноги и пропускать всё, что говорит Андрей, мимо ушей. А тот постоянно что-то говорит. Нелепые истории из жизни, нелепые рассуждения о прошлом, настоящем и будущем. Нелепое всё, которое глушит как в бэдтрип, оставляя лишь какую-то определённо-мерзкую мысль, заставляя её крутить и крутить, стучать ею по стенкам черепа изнутри, но не выпускать. Изводить самого себя, ненавидеть за это тоже самого себя. И не иметь возможности ничего сделать, оставив разговоры лишь пустым трёпом, накрутить себя до того, что о тебе теперь единственный человек, который понимал, понимает и будет понимать, считает тебя глупым нытиком и пиздастрадальцем. Переползая взглядом с растекающейся из под подошв грязь, Федя теперь смотрит под чужую обувь. Там грязи куда больше, и она уже замызгала весь выдраенный уборщицами в вечернюю смену пол лифта. Он поднимается и даже в сторону Андрея не смотрит, выметается из стальной коробки, чтобы спрятаться за несколькими дверьми. Чтобы смотреть в потолок, потом в стену. Сидеть в одиночестве в спальне, ограждаясь мысленной стеной воспоминаний, которые как фотки на стене, которые он копил так долго, а теперь возвращается к ним за ностальгией, которая отдаёт только приятным чувством. Хотя после сплошная боль от понимания настоящего. Утро не с кофе, а со скандала. Вечер с порции воспоминаний. Скоро все будут подводить итоги 2019, для Логвинова это самое лучшее время снова засесть в одиночестве, под бессловесную музыку подумать и покопаться в себе. Главное, чтоб не тыркали в плечо и спину, дали сосредоточиться и подумать о тех, кому в своих итогах года он выразит бесконечно много благодарности. Кому отведёт место в своём посте в инстаграме, о ком расскажет одной строчкой в твитторах, кому напишет сообщение для проформы сухо и без эмоций просто потому что надо, а кого будет обнимать всю деньрожденную и новогоднюю ночь. Он проходит на кухню этим утром, морщится в ответ на пожелание доброго, в ответ на снова прокуренную как пиздец хату. Такое ощущение, что тусня тут продолжалась без него пока он спал, а потом все скоренько вымелись прямо перед самым его пробуждением. Ну хорошо хоть мусор захватили. Андрей копается в мобилке, без устали лыбится кому-то. Уже одетый при полном параде, будто собрался куда, с нереальным количеством цепей на джинсах и идиотскими цацками на пальцах, которые стучат о пластиковый, не защищённый чехлом, корпус мобилы. У Пирокинезиса кончики пальцев в раздрае, покрытые мозолями из-за вечных мольб о прощении с помощью гитарных серенад. Сейчас он кажется невозмутимым и даже жаждущим, чтобы это перед ним извинились. Логвинов зевает, смотрит в раковину, где два бычка. Столько же раз просил! — В кармане парой вибраций разражается телефон, он берет его, чувствует едкий взгляд в спину. Хочется повернуться на сто восемьдесят, посмотреть прям в чужие глаза, в которых ничего кроме самообмана нет. Пока Андрей не успел раскрыть рот и произнести хоть слово, всё в порядке. Потом же всё как обычно. Логвинов бессовестно не спрашивает, как у того дела, потому что тогда диалог выглядит формальностью встречи выпускников, когда ты лыбишься, а в душе, как в фильме Балабанова: «вот уроды!». — Ты типа не расскажешь, где был вчера? — пластик мобилы соприкасается с лакированной поверхностью стола. За спиной цоканье, звон цепей на джинсах. Никакого движения. Чирк зажигалки: один, второй, пару глубоких затяжек. Федя смотрит на бычки в раковине: столько раз просил не кидать их туда, открывать окно или хотя бы включать вытяжку перед тем, как курить, но... как об стенку горох. Вот и сдался. Буквально, во всех смыслах. — Нет, — невозмутимое лицо, взгляд в сторону. Дела-дела ждут, нужно свести много хуёвого рэпа, стараясь его не запоминать. Хороший повод уйти от очередного разговора, чтобы не мириться, а оставаться в пропасти или оставлять в пропасти Андрея с его жаждой непонятно чего добиться. Их разговоры стали сплошной руганью, в них нет попыток разобраться и сделать так, чтобы хорошо было обоим, в них тонны эгоизма и непонимания с одной стороны и отсутствие желания с этим бороться с другой. Но так было ведь не всегда. Как и всё. Оно было.