горелые

ястреб худой и очень, очень гибкий. даби не может выкинуть эту мысль из головы, завороженно оглаживая глазами его изогнутую спину, когда ястреб по-кошачьи потягивается, вытянув руки перед собой и прижавшись грудью к кровати. на нём сейчас – лишь белая майка самого даби, скатанная до самых крыльев и собравшаяся складками у их основания. даби не может оторвать взгляда от трогательных крошечных пёрышек, оставшихся после того, как ястреб сбросил почти всё оперение – на фоне белой полоски ткани они выглядят яркими каплями крови, опавшими на снег. даби хмыкнул бы от внезапно поэтичных мыслей, но из-за занавесок вдруг пробивается тонкий луч утреннего солнца, ложащийся аккуратным росчерком прямо на поясницу ястреба – и даби проглатывает так и не вылетевший смешок. ястреб до нереального красив прямо сейчас. зажмурившийся от удовольствия, застывший бледной статуей ангела из сказочных садов, с тёплым солнечным светом, собирающемся в ямочках на его пояснице и стекающем из них на выгнутую спину. даби не моргая смотрит на его расправленные крылья – такие маленькие и аккуратные сейчас – и не может сделать и вдоха. ястреб неторопливо приоткрывает один глаз – в медово-янтарной радужке отражается застывшее в восхищении лицо даби. ястреб разглядывает его несколько тягучих мгновений, не говоря ни слова. а затем улыбается, настолько нежно и светло, что солнце за окном кажется сейчас лишь бледной тенью его улыбки. и сердце даби, кажется, останавливается окончательно.