Weakness

***

Когда человек перестает меняться,

перестает чувствовать,

перестает любить...

он умирает...

«Твои проблемы стоят мне поперек горла. Сколько еще неприятностей ты мне доставишь?» – Родитель. Проигнорировано. «Знаешь, что? Мне надоело! Я старался, правда старался найти к тебе подход, но ты не соизволила даже пальцем пошевелить, чтобы пойти мне навстречу. С этого момента у меня больше нет дочери.» – Родитель. Удалить контакт? Отмена. Длинные гудки. Номер вызываемого абонента не существует. Ночь. Город. Пустая трасса. Педаль газа до упора. Скорость в двести сорок-шестьдесят-восемьдесят километров в час. Одно неверное движение – смерть. Машина превратится в кучу металлолома, а водитель в обезображенный кусок мяса. Плевать. Ferrari – один из самых скоростных автомобилей, когда либо существовавших. Мощность – шестьсот шестьдесят лошадиных сил, объем двигателя составляет шесть целых три десятых литра, разгон до ста километров в час осуществляется за три целых семь десятых секунд. Брюнетка проверяет автомобиль на прочность. Машина плавно движется по мокрому асфальту, иногда вылетая на встречную полосу, обгоняя медленно двигающиеся автомобили. Скорость в триста десять. На ровной дистанции образуются заносы. Приходится крепко вцепиться в руль, дабы не потерять управление. Триста двадцать – сложно входить в плавные повороты. Триста тридцать – шум под капотом, свист. Триста сорок – максимум. Пейзажи за окном образуются в ровную цветовую линию. Многоэтажки сменяются лесами за считанные минуты. В резкий поворот не войти, приходится сбрасывать скорость до ста шестидесяти. Проверка не пройдена. Сердце в груди стучит с такой силой, что кажется вот-вот вылетит, сломав ребра. В ушах стоит отвратительный шум. Тело напряжено. Мысли разбросаны в хаотичном порядке, взгляд цепкий, устремленный вперед, на дорогу. Отсутствие страха. Гнев, раздражение. Хочется рвать и метать все на своем пути. А еще лучше вылететь в кювет, и остаться лишь воспоминанием для узкого круга людей. Дождь с силой барабанит по лобовому стеклу, нарушая работу дворников, которые буквально скоро выйдут из строя. Сумасшедшая скорость. По щеке скатывается одинокая слеза, протяжный всхлип, больше похожий на вой раненого зверя. Одинокого волка. Изабель продолжает уверенно вжимать ногу в педаль газа, мысленно понимая, что машина не в состоянии дать ей больше. Боль в груди ломает ребра, слышен глухой хруст, внутри что-то обрывается. Щелчок. Раз… И нет эмоций. Заблокировать, удалить. Вот так просто. Словно и не было ничего. Изабель абстрагируется от реальности, тешит себя надеждами, что так будет лучше. Но это ни черта не лучше. Потому что боль накапливается где-то там, внутри. И однажды придет время, и она даст о себе знать. Обрушится словно лавина. Накроет с головой. Скользкий асфальт. Визг шин под колесами и вот она на месте. Расстояние в сто сорок километров пройдено за пятьдесят минут. Море. Холодное желтое море в двух часах езды от Сеула, – если двигаться со скоростью в восемьдесят – сто двадцать километров в час. Изабель сбрасывает кроссовки и босыми ногами становится на песок. Осень. Стихия не спокойна. Она то и дело пугает заблудившихся странников своими огромными волнами. Девушка запрокидывает голову назад и вдыхает полной грудью свежий воздух. Темнота. Она повсюду. Она преследует. И лишь яркий свет от включенных фар освещает пространство вокруг. Изабель игнорирует падающие с неба капли воды. Она вытаскивает из кармана куртки пачку сигарет, которую нашла в бардачке автомобиля. Видимо, они принадлежат Чону. Он ведь не обидится, если она стрельнет у него парочку? Бель не курит. Не пробовала. И не знает, как это делать. Но по какой-то необъяснимой причине девушке кажется, что станет легче. Она думает, что табачный дым, растворяющийся в воздухе, способен забрать с собой все ее, накопившиеся за столько лет, проблемы. Брюнетка копчиком прислоняется к капоту автомобиля, чиркает зажигалкой, которая тут же тухнет, стоит каплям дождя попасть на нее. Делает это снова и снова, пока кончик сигареты не начинает тлеть. Прикуривает и тут же закашливается от ядовитого дыма, проникающего в ее легкие. Гадость. И как только люди делают это постоянно? Пробует еще раз и еще. Все без толку. И вместо того, чтобы получить расслабляющий эффект, девушка получает горечь на языке и в горле. Клапан с кислородом перекрыт. С этого момента у меня больше нет дочери. Бель готова поклясться, что слышит, с каким презрением он это произносит. Нет дочери… А кто-то разве утверждает об обратном? Джон Мартин взял девочку из детдома, когда ей было почти восемь. Сложное детство, много шрамов, как душевных, так и физических, отсутствие какого-либо доверия и, самое главное, есть четкое понимание реальности. Понимание жизни, не смотря на столь юный возраст. Бель никогда не была глупым ребенком. Она всегда была слишком восприимчивой к чужому мнению, понимающей. К мужчине она попала зашуганной, молчаливой, загнанной в угол. Первые несколько лет совместной жизни были потрачены на поиск общего языка. Изабель боялась Джона до дрожи в коленях, до хрипоты, до слез. Ему потребовалось не мало сил, чтобы узнать про девочку все. И он узнал. После чего сразу же изменил свой подход к грубому ребенку. Из тех многих лет, прожитых вместе под одной крышей, можно выделить всего лишь год – время, когда они понимали друг друга словно настоящая семья. Без недомолвок, пререканий, грубостей. Но потом начался переходный возраст и девочку словно подменили. Хотя…она всегда была такой. Взбалмошной. С огоньком в глазах. Желающей все и сразу. Юношеский максимализм зашкаливал и ей хотелось того, чего никогда не было в ее жизни. Свободы. И она чувствовала ее только тогда, когда отцовские руки не сжимали запястья, а слова не давили, подчиняя себе ее волю. Сбегая ночью из дома, когда отец был на смене, она чувствовала себя живой, вдыхая полной грудью, улыбаясь ярко, смотря на мир широко раскрытыми глазами. Нью-Йорк, полный сумасшествия, медленно затягивал ее в свои сети, заставляя отдаваться всецело, до последней капли. Одна компания знакомых сменялась другой, потом третьей. Изабель по-настоящему наслаждалась, взбираясь на крыши многоэтажек и улавливая поток холодного ветра, наблюдая за жизнью мегаполиса с высоты птичьего полета. Открывались потрясающие виды, захватывающие дух. Хотелось больше, еще больше. Чтобы до покалывания в кончиках пальцев. Один адреналин заменял другой. Это стало подобно ломке. Она окунулась в это с головой. Ночные развлечения, вылазки…гонки. Впервые она попала на них, когда ей исполнилось семнадцать. Это было потрясающе. Заброшенный склад, до отвала наполненный разными видами автомобилей. Впервые поучаствовала примерно спустя пару месяцев. Тогда же и влезла в долги. Потому что проиграла. По-крупному. Но, довольно быстро-таки выкрутилась – в следующем же заезде взяла приз более чем в двадцать тысяч долларов. Девочка быстро училась. Всегда стремилась быть лучшей. Общалась с лучшими. Это ее погубило. Появилась зависимость. И наплевательское отношение ко всему. Огромные долги, выплатить которое она была не в состоянии, вечные ссоры с отцом и, в конечном итоге,депортация в Сеул. Бель всматривается в бесконечную темноту, наблюдает за разбушевавшимся морем. Мокрые пряди волос липнут к ее лицу. В свете ярких фар ясно прослеживаются капли дождя, накрывающие собой пространство вокруг. Возможно, он прав. Отец. Но лишь на половину. Потому что девушка всегда старалась идти ему на встречу, тянула руки, кричала, что есть силы. Просто они изначально не поняли друг друга. И в этом нет ничьей вины. Она наломала дров, натворила ошибок и сбежала. Вернее – ее отослали. А он, в свою очередь, остался разгребать. Несправедливо. Но так гораздо лучше, чем найти однажды в одном из лесов труп собственной дочери…приемной дочери. Изабель бросает взгляд на наручные часы. Почти пять. Скоро начнет светать и стоит бы возвращаться обратно, да вот только нет никакого желания. Потому что все это ей не принадлежит. У нее ничего нет: ни денег, ни собственного жилья, ни семьи. Она никто. Пустое место. И, по логике вещей, Чонгук теперь вправе выставить ее за дверь. А иначе…Зачем ему подобная ноша? Девушка прогуливается босиком по пляжу, ощущая холод под ногами от мокрого песка. Не из прихоти. А для того, чтобы дать встряску собственному телу, привезти себя в чувство. Холод бодрит. До покрасневшей кожи. До обморожения. Глупо? Не правда. Порой – необходимо. Брюнетка доходит до воды и ждет, когда море соизволит коснуться ее. Если, конечно, не побрезгует. И оно не брезгует. Обволакивает ступни своим бархатом, зазывает к себе, манит бесконечностью, просит остаться. И девушка не прочь бы пойти у него на поводу. Потому что знает – станет легче. Нужно лишь зайти по пояс, и оно все сделает самостоятельно. Накроет своим теплым одеялом, спрячет от проблем и покажет мир в совершенно других красках. Покажет его со стороны. Остается лишь зайти. Бель хмыкает себе под нос. Это было бы слишком легко. Слишком просто. Пережить столько дерьма, чтобы закончить жизнь подобным образом? Это ничтожно, что ли. Потому что опускать руки это последнее, что можно сделать. Нужно бороться. Нужно жить. Вертеться. Выпутываться. Несмотря ни на что. Неподалеку крутится слегка сгорбленный мужичок. Он в высоких резиновых сапогах, расставляет сети, бубня что-то тихо себе под нос. Его день уже начался. Изабель невольно улыбается. Наверняка у него есть семья, любящая жена, с которой они прожили в браке более тридцати лет, дети, внуки, возможно, даже правнуки. И его часы уже почти на исходе. Грустно это осознавать. Потому что никогда не знаешь, в какой момент может оборваться жизнь. Потому что вот он, – девушка смотрит на старичка, – да-да он. Он строит цели, добивается их, живет ради кого-то и чего-то, планирует свое будущее, но одним прекрасным утром может не проснуться. Что хорошего было в его жизни? Что хорошего было в ее жизни? Бель провожает мужчину взглядом, – он добродушно ей улыбается, – и возвращается к машине. Поливает грязные от песка ступни водой из бутылки, ежится от опоясывающего холода, из этой же бутылки делает пару глотков и заведя двигатель, выезжает на трассу, которая ведет обратно в Сеул. Скорость – это наркотик. Лекарство от жизни. Для тех, кто желает свести с ней счеты. Момент, когда мысли из хаоса превращаются в порядок. Все становится на свои места. И перед глазами будто бы выстраивается нужный маршрут с минимальным количеством ошибок. Но все это не реально. Потому что нет жизни без ошибок. Без них скучно. Не интересно. На них учишься. Двести шестьдесят километров на спидометре. Дождь ожесточенно бьет по стеклу. Дворники не справляются. Трасса вне видения. Изабель улыбается нездорово, с неким сумасшествием, расслабленно держа руль левой рукой. На соседнем сидении светится экран телефона от приходящих на него сообщений. Плевать. Сегодня ее ни для кого нет. Мокрый, скользкий асфальт, освещаемый фарами единственного автомобиля на загородной трассе. Запредельная скорость, разгон до которой может позволить себе лишь псих. И Бель считает себя именно такой. Больной на всю голову, потому что страх, который она должна по идее испытывать, отсутствует. Хоть бы не занесло. Хоть бы занесло. Ведь ей больше нечего терять. Никто не расстроится, узнав, что ее тело нашли в искореженной машине в каком-нибудь из оврагов. Или если она слетит с обрыва в море, например. У нее больше нет никого. Она одна. Жизнь бывает иногда довольно сложной, практически невыносимой. Она умело набрасывает петлю на шею, нежно поглаживает кожу, под которой еле слышно стучит пульс, а потом с силой затягивает узел, перекрывая кислород. И все. Был человек – нет человека. Все проблемы идут из головы. Люди слишком много драматизируют, усложняют, додумывают и, возможно, даже придумывают, раздувая из мухи слона. На самом деле все может быть гораздо проще. И липкий страх, который все еще держит в своих тисках, не отпускает – является главным тому доказательством. Изабель боится, потому что однажды позволила ему поселиться в своей голове, наплести там паутины и занять самое удобное из зрительских мест. И каждый раз, закрывая глаза, она видит его лицо. Обезображенное. С насмешливым прищуром. Но…Напрасно. Все напрасно. Этот страх лишь пустой звук, потому что этого человека давно нет в живых. Он умер. Его водка убила. И хочется засмеяться в голос. Да вот только это как-то не по-человечески, что ли. Она помнит этот день ясно. До мелочей. До каждого услышанного слова. Помнит, как вернулась домой, если это можно так назвать, и застала мужчину валяющимся на диване. Из его рта шла пена. Глаза закатились. Футболка на груди была разорвана, штаны сняты по колено. Отвратительное зрелище. А еще были люди. Много людей. Большая часть которых – друзья-алкоголики, частенько сидящие с ним за одним столом. И ни у одного из них не было на лице должной скорби, должного сожаления. Животные. Звери. Каждый из них. Они давно пропили свои чувства, мысли, эмоции. Вот только Изабель другая. И она плакала. Рыдала навзрыд, упав на колени. Возможно, это были слезы облегчения, некой радости – ведь все закончилось. А, возможно, настоящая скорбь. Ведь каждый человек заслуживает подобного после смерти. Даже несмотря на то, какой сволочью он был. А дальше – все повторилось вновь. Детский дом. Травля со стороны детей. Издевательства. Жвачка в волосах, из-за которой пришлось сделать каре. Подшучивания. Унижения. Помои, вылитые на голову. Обнаружение собственной одежды в сортире. И так по кругу. Девушка всегда была белой вороной среди остальных. Ни с кем не дружила, не общалась, потому что считала себе выше этого. Выше этого сброда, среди которого приходилось сосуществовать. Выживать. Бель всегда громко кричала о том, что у нее есть семья и что однажды папа заберет ее. Она так надеялась… Но чуда не произошло. Оно возможно только в сказке или в так обожаемых ею мультфильмах. В реальной же жизни подобного нет. Изабель с болью во взгляде вспоминает все то, что ей пришлось пережить, и сама не замечает, как тянется к пачке сигарет. Решает попробовать снова. Но все в пустую, потому что она затягивается и снова кашляет, прикрывая рот рукой и стараясь не выплюнуть наружу собственные легкие. Одним прекрасным утром папа все-таки соизволил прийти. Но только не тот, которого она ждала. Джон Мартин выглядел нелепо со стороны. Взрослый, с запущенной растительностью на бороде, мужчина мялся у порога детского дома и терпеливо ждал появления своего будущего ребенка. Они с женой всегда мечтали иметь большую семью. Но не всем планам суждено реализоваться. Она умерла от онкологического заболевания в возрасте сорока двух лет, оставив Джона с разбитым сердцем. С нерешительностью мужчина провел указательным пальцем по нежной девичьей щечке и улыбнулся неумело. А после вытащил маленького плюшевого мишку откуда-то из-за пазухи и протянул в маленькие ручки. Изабель со страхом во взгляде приняла подарок и отступила на несколько шагов назад, нахмурив брови. Маленькое восьмилетнее чудо, в глазах которого сокрыта целая вселенная, целый, слегка надтреснутый, мир. На девочке было легкое платье, несмотря на стоящий за окном декабрь, и красные, порванные на коленке, колготки. Она до мельчайших деталей изучала мужчину, крепко прижимая к себе игрушку, воспринимая ее как защиту. Ей было сложно довериться, сложно пересилить свой страх, ведь позади столько пережитых кошмаров. Но она решилась. Сделала полу шажок вперед и замерла, заметив яркую, действительно добрую улыбку, озарившую лицо напротив. Джон был вне себя от счастья. И он принял, полюбил Изабель, как своего собственного ребенка. Но все это осталось в прошлом. Она потеряла последнего важного человека в своей жизни. Девушка отбрасывает пачку на сидение к с ума сошедшему мобильному телефону, который не угасает ни на секунду на протяжении всего пути. До Сеула пятнадцать километров. Крис не успокаивается. Пишет, пишет, пишет…А ей хочется к чертям собачьим выкинуть устройство в окно. Потому что раздражает. Все до ужаса раздражает. Каждый шорох, звук, слово, взгляд. Бесит. Ее жизнь идет ко дну. Причем к тому самому, что относится к Марианской впадине. И никому нет до этого дела. Все лишь наигранно показывают, что переживают. Но все это пустой звук. И Крис не исключение. Изабель сорвалась, наговорила много обидного дерьма и отключилась. Теперь стыдно. За себя. За подобное поведение, ведь она привыкла к тому, чтобы прятать эту свою сторону глубоко внутри и лишь мило улыбаться, и соглашаться со всем, даже если это идет в противовес ее эмоциям и мыслям. Крис просто не вовремя позвонил. Как раз после того, как девушка получила сообщения от отца. Он стал тем, на кого вылилась вся боль, гнев, обида. Потому что не нужны были ей слова поддержки и утешения. По крайней мере не от него. Изабель благополучно удаляет все сообщения, решив для себя не читать, и отключает телефон. На протяжении недели девушка не появляется в университете и даже думает о том, чтобы в тайне от Чона забрать документы, но потом ругает себя за поспешные решения. Мужчина пропадает на работе. Пропадает настолько, что даже не приходит переночевать. А Изабель, в свою очередь, прожигает свою жизнь лежа на диване, зависая в социальных сетях или за просмотром сериалов. Каждую ночь она так же продолжает одалживать у Чонгука автомобили, не спрашивая его разрешения, и проверять их на прочность. И каждый раз, возвращаясь под утро, девушка надеется застать Чонгука в его постели, заглядывая к нему в спальню, но его нет. И от этого так неприятно сосет под ложечкой, что хочется содрать собственную кожу и избавиться от странного ощущения раз и навсегда. Вечер пятницы девушка тратит на кулинарные изыски. Готовит шарлотку, используя на нее большее количество яблок, чем это того требуется и пыхтит, словно паровоз, над приготовлением тыквенного латте, стараясь сделать его таким, как в кафе. Танцует на кухне под песню SWACQ, Willy William – Loco, замешивая тесто, хлопает измазанными в муке ладонями и закусив губу, внимательно изучает рецепт. Может, добавить каплю бренди и цедру свежего лимона? Сегодня одно желание – отбросить в сторону анализ и прислушаться к мелодии нежного сердца. Отчетливо услышать свой голос среди гула чужих. Дать себе всё: все шансы и возможности, простить все обиды и упиваться жизнью, как сладким вином, а неугодных – погрузить в забвение. Избавиться от клокочущих в голове с места на место мыслей. Прикоснуться к нирване хотя бы на толику мгновения, почувствовать спокойствие и умиротворение, стать частью необъятной вселенной. Изабель всегда считала себя феей одиночества. Так было…До встречи с ним. Он, возможно, немного старомоден, но сумел зажечь в ее сердце настоящий огонь. От других его отличает спокойное самообладание, умение чувствовать, слушать и держать слово. …и если он и чудовище, то только для ее врагов… Не проходит и нескольких часов пребывания на кухне, как девушка слышит звонок в дверь. Мимолетный взгляд на часы. Почти девять. Брюнетка вытирает перепачканные мукой руки об полотенце и стремительно двигается в сторону выхода, надеясь застать одного единственного человека, который по ошибке забыл ключи от собственной квартиры. Но она снова пролетела. На пороге девушку встречает высокий мужчина, чуть выше нее ростом, с белыми, словно серебро, волосами, собранными сзади в хвост, – это первое, что бросается в глаза, – пухлыми, что не характерно мужчинам, губами, темным, слегка прищуренным, изучающим взглядом, одетый с иголочки, в идеально отглаженном, без единой складочки темно-бардовом костюме, белой, с расстегнутыми верхними пуговицами, рубашке, с небрежно накинутым кашемировым пальто на плечи и в идеально отполированных черных туфлях. На запястье красуются золотые Rolex, на пальцах – крупные кольца, в правом ухе две серьги в виде колец, которые отличаются друг от друга разве что диаметром. Изабель встречала его только однажды. На благотворительном аукционе. И уже тогда заметила эту смазливую внешность, испытующий взгляд и опасный, скрытый за насмешливой улыбкой, характер. – Добрый вечер, – томно тянет мужчина, оценивая внешний вид стоящей напротив него девушки. Бель предстала перед ним растрепанной, в растянутых пижамных штанах и не менее растянутой футболке, под которой легко заметна оголенная грудь – об этом, конечно, она и не думает, – с небрежным пучком на голове и отпечатком муки на носу. Домашняя. Без завышенной самооценки и завышенных запросов. Простая. И этим подкупает. – Здравствуйте, – на английском, улыбаясь ярко, не наигранно. Впрочем, как и всегда. – Прошу меня простить, – осекается мужчина, тут же переходя на другой язык. – Вы… – Изабель, – радостно отвечает девушка, протянув раскрытую для рукопожатия ладонь вперед. – Изабель Мартин. Мы встречались с Вами на благотворительном вечере. Вы забыли? – уточняет, приподнимая бровь. – Действительно, – хмыкает блондин, отвечая на рукопожатие. – Как я мог выбросить из головы подобную красоту? – шепотом, на корейском, спрашивая лично у самого себя. – Ты невероятно красива. Чонгуку повезло, – мужчина внимательно смотрит на Бель и улыбается, замечая, как на ее щеках расползается еле заметный румянец. – Я… – Пак Чимин, – перебивает девушка. – Я помню. Бель по милому кривится и трет кулаком зачесавшийся нос, даже не подозревая, что размазывает муку сильнее по лицу. Мужчина по-доброму усмехается. – Может, войдете? – девушка отступает на шаг назад, открывая Чимину проход в квартиру. – Чон уже вернулся? – задает вопрос Пак, сбрасывая дорогие туфли в коридоре. – Нет, но скоро должен уже приехать, – ложь. Изабель не знает, когда он вернется. И вернется ли вообще? Бель очень хочется увидеть его, обмолвиться хотя бы парой слов, заглянуть в глаза, случайно прикоснуться и ощутить при этом сумасшедший заряд тока, пробежавший по телу. Но его нет. – Я могу подождать? – подает голос мужчина. Бель дергается и отводит взгляд от настенных часов. – Да, конечно, – кивает словно болванчик. – Может, сделать Вам чай? Пирог уже почти готов, – спрашивает и, не дожидаясь ответа, убегает в сторону кухни. Чимин качает головой и следует за девушкой. Мужчина внимательно наблюдает за девичьей суетой, смотрит, как она достает из шкафа чашки и ставит их на стол, как наполняет травами заварник. И при всем при этом на кухне творится самый настоящий армагеддон: шкурки от яблок на каждом шагу, скорлупа от яиц, бедная, измученная тыква, просыпанная мука, гора грязной посуды. И это не смотрится отвратительно, мерзко. Вовсе нет. Это, наоборот, говорит о том, что в некогда пустой необжитой квартире закипела жизнь. – Я сейчас все уберу, – Изабель ловит взгляд мужчины и смущается. – Вы не подумайте, здесь не всегда так. Просто я готовила…Чонгук не любит беспорядок, он каждый раз ворчит на меня по этому поводу, поэтому я всегда стараюсь навести чистоту к его приходу. Бель хватается за влажную тряпку и принимается натирать кухонные столы сразу после того, как весь мусор отправляется в отведенное для него место. – Не стойте, садитесь, пожалуйста, – девушка взглядом указывает на стул и продолжает заниматься работой. Чимин со странной улыбкой на лице следует указанию брюнетки и снова изучающим взглядом обводит помещение. Эта квартира никогда еще не была такой теплой. Мужчина замечает все детали: яркие тапки в виде миньонов у дивана в гостиной, человечки лего, валяющиеся на стеклянном столике рядом с инструкцией по сборке, фантики из-под kinder surprise, появившийся неизвестно откуда фикус на полу у окна – явно не инициатива Чонгука, – плед, подушки с изображением каких-то персонажей из мультфильма, посуда, прихватка, даже тот самый фартук, которого отродясь не было, заварник, несколько видов чая, подставка под горячее, которая прямо в эту секунду благополучно оказывается в центре стола и еще очень много чего, сокрытого от чужих глаз. Чимин откровенно поражается тому, насколько эта квартира преобразилась, стала живой благодаря всего лишь одному человеку. Одной девочке, о которой Тэхен так хвалебно отзывается. По правде говоря, Пак именно за этим сюда и приехал. Чтобы убедиться лично. Увидеть все своими глазами и все еще отказываться верить в происходящее. Потому что тот Чонгук, которого все они так хорошо знают, никогда бы не позволил сделать подобное со своей жизнью, со своим жильем. – Не боишься пускать незнакомца в дом? – низким голосом спрашивает, наблюдая за тем, как Изабель отрезает горячий пирог. – Вы не незнакомец, – отрицательно качает головой. – Вы друг Чонгука, а это значит, что я Вам доверяю. – Я бы на твоем месте не спешил делать подобные выводы, – Чимин поддается вперед и заглядывает в девичьи глаза. – Вдруг я плохой? – он склоняет голову на бок. – И могу укусить? – наигранно клацает зубами и расплывается в похабной улыбке, замечая, как девушка еле заметно дергается. Изабель отводит глаза в сторону на мгновение, а потом поворачивается и смотрит таким взглядом, которого мужчина точно от нее не ожидал. Азартным. С танцующими в глубине чертями. – Так У-К-У-С-И-Т-Е, – уверено, играя бровями. Она принимает игру. Чимин заливисто смеется. К мужчине вдруг пришло понимание, почему Ким в восторге от этой девочки. Изабель вовсе не серая мышка, она дикий, необузданный зверек. Но, в то же время, Пак уверен, что попытайся он сейчас воплотить свои слова в жизнь, девчонка пойдет на попятную. – А ты мне нравишься, – подытоживает. – Вы тоже ничего, – соглашается Бель, присаживаясь напротив мужчины. И снова этот звонкий мужской смех. Пак Чимин качает головой и заостряет свой взгляд на этих лучившихся уверенностью ярко-зеленых глазах. Мужчина отмечает ее острые скулы, вздернутый, словно у лисы, носик, темные густые брови, худощавое телосложение с бледноватой кожей. Замечает, как она нервно закусывает губу и мысленно усмехается. «Видимо, не настолько уверена в себе», – думает про себя. Изабель же ерзает на стуле под пытливым взглядом. И если в глазах Чонгука читается не прикрытая опасность, то Чимина довольно трудно разгадать. Он скрывается за маской надменности. Его взгляд глубокий, предостерегающий, насмехающийся. Бель сложно понять его мысли, мотивы, дальнейшие действия. Его настоящая сущность скрыта от внешних глаз за тысячью замками. – Что у тебя с Чоном? – Сожительство, – отвечает, пожимая плечами, и отламывает ложкой кусочек пирога. – Значит, свободна? – испытующе, глаза в глаза. Чимин показательно облизывает языком верхнюю губу. От его взгляда на коже выступают капельки пота. По телу пробегает заряд тока, а внизу живота завязывается странный узел. Пак взрослый мужчина, примерно чуть младше Чона, а может ровесник, и не менее опытный, если дело касается женских сердец. Изабель явно переоценила свои способности, когда решила вступить с ним в схватку. – Значит, занята, – девушка не выдерживает и отводит взгляд в сторону. – Вот как? – удивляется мужчина и делает глоток чая, услужливо налитого ему в чашку. – Я его знаю? – Не думаю, – смеется Изабель. – Мы с Вами едва знакомы, чтобы Вы могли знать кого-то из моего окружения. – Тогда, мы можем это исправить. – Что именно? – недоумевает девушка. – Наше знакомство, – усмехается Пак. – Что насчет ужина? Изабель замирает и возвращает мужчине все свое внимание. Смотрит удивленно в глаза напротив, даже не задумываясь о том, что Чимин читает ее эмоции, словно раскрытую книгу. Она ведь не ослышалась? Сам Пак Чимин только что позвал ее на ужин? Да быть такого не может! Кто она, а кто он?! Чимин статный, доминирующий, что можно сказать по его уверенности в себе и расслабленности в действиях, богатый, наверняка владелец нескольких холдингов, он привык подчинять и принимать все как должное. А что на счет нее? Простая девочка, не дотягивающая до подобных стандартов, из среднестатистической сем…из детского дома, привыкшая к жизни на улицах, не воспитанная в какой-то степени, не знающая элементарных азов этикета и живущая на чужие деньги. В общем, она та, с кем стыдно появиться на массовых мероприятиях или привезти в дорогой ресторан, потому что у нее нет фирменной одежды и самых дорогих бриллиантов, сделанных на заказ. Да, она может подстроиться под поведение других людей, может мило улыбаться и молчать, если того требуется, может стойко все выдержать, не упав в грязь лицом. Но, будучи в какой-то мере реалисткой, она сама понимает – грязи в ней и так достаточно. – Так быстро? – Так медленно. – Свидание? – А ты хочешь? Возможно – да, а возможно – нет. Сложно определиться, находясь под прицелом темных глаз. Человеку нужен человек. Изабель старается прийти к определенному выводу, натолкнуть себя на то, что прикипела к Чонгуку только благодаря тому, что в ее жизни не было кого-то особенного. Вот и все. Но…безрезультатно. Потому что его сложно кем-то заменить. И сейчас, сидя напротив ухоженного, излучающего саму эстетику, мужчины Изабель думает о том, что он тоже является для кого-то в этом мире особенным. И он не станет для нее чем-то большим, в принципе, как и сам Чон, но может стать хорошим другом. – Зависит от настроения, – Бель обхватывает тонкими пальчиками чашку с горячим чаем и придвигает ее к себе. Излюбленный латте благополучно отправился в канализацию, потому что бариста из нее никудышный. – И какое оно у тебя? – Чимин откидывается на спинку стула, не сводя глаз с девушки. Мужчина и забыл, когда вот так просто пил чай за приятными разговорами. Без фарса, дорогой еды в презентабельных ресторанах, от которой потом несварение, без светских сплетен и напыщенных индюков, которые так и норовят похвастаться своими будущими инвестициями или благотворительными вложениями. Вот так просто. По-домашнему. С приторно-сладким пирогом и горьковатым чаем. – Ну…– Бель закусывает нижнюю губу, – на данный момент озорное, – врет, улыбаясь. Чимин замечает и старается не акцентировать на этом свое внимание. – Это хорошо, – кивает Пак. – Так что, поужинаешь со мной? – Не хочу Вас расстраивать, – девушка наигранно делает расстроенное выражение лица и еле сдерживается, чтобы не рассмеяться, – но мы уже ужинаем вместе, – она обводит взглядом стол. – Вот черт, – Чимин раздасованно ударяет ладонью по столу. – Тогда, прогулка? Уверен есть много мест в Сеуле, о которых ты и не подозреваешь. – У меня есть время подумать? – У тебя есть время свалить в свою комнату, – тяжелый раздраженный голос эхом разлетается по кухне, заставляя девушку от испуга подскочить на ноги, а Чимина обернуться. Чон Чонгук собственной персоной. Глаза красные, волосы взлохмачены, скулы напряжены. Он выглядит уставшим, измученным, но таким своим. С отросшей щетиной на бороде, с рубашкой на выпуск. Человек, который всегда был чист и опрятен сейчас похож на уставшее от жизни существо. И если Изабель удивляется от столь невзрачного внешнего вида мужчины, то Чимин даже бровью не ведет. Он знает, что приближающийся конец года для Чона является одним из кругов ада, который нужно пережить и не сдохнуть. – Считаю до трех, – сквозь зубы, испепеляя девушку взглядом. – Один… Изабель остервенело прикусывает язык до металлического привкуса во рту. Девушка изо всех сил сдерживается, чтобы не ответить, не устроить скандал при посторонних. А еще ей дико неприятно. Чонгук унижает ее прямо на глазах у Чимина, подчеркивает, что она должна его слушаться во всем, беспрекословно, словно бесхребетная девочка. – Я, наверное, пойду, – обращается девушка к Паку, натягивая милую улыбку. – Приятно было познакомиться поближе, до встречи. Изабель бросает на Чонгука последний уничтожительный взгляд и скрывается за дверью в своей комнате. Она стерпела. Ушла с высоко поднятой головой. Но это вовсе не значит, что ей не больно. – Да что с тобой не так? – поражается Чимин выходке своего друга и внимательно ведет по нему взглядом. Мужчина догадывается с чем связано подобное поведение, но решает глупым срываться на ни в чем не повинной девчонке. – Пойдем, – Чонгук указывает в сторону кабинета. Как только Чимин проходит в помещение, Чон закрывает дверь на ключ и плюхается в огромных размеров кресло. Осточертело. Все осточертело. Эта жизнь. Вечные проблемы. Он заливает горе алкоголем, притупляет его на час, может на два, а потом снова эта боль, разрывающая душу на куски, от которой не спрятаться, не скрыться. Приходится терпеть и делать вид, что все в порядке, ведь он мужчина, сильный, должен быть примером. Да только давно все не в порядке. Он превратился в чудовище, в демона с огромными острыми рогами на голове. Стал жестоким, без эмоциональным, бесчувственным, привык принижать, унижать, подчинять. А все из-за чего? Из-за того, что однажды один из механизмов дал сбой, программа полетела и восстановлению не подлежит. – Ты здесь не живешь? Чимину не потребовалось много времени, чтобы сложить два плюс два. Он не первый год знаком с Чоном. – Не могу находиться в этой квартире, – стонет Гук. – Не могу, понимаешь? Мужчина зарывается пальцами во влажные волосы и слегка их оттягивает. Он скалится, его глаза приобретают более мрачный, более зловещий оттенок. – В чем проблема? – Пак следует примеру друга и усаживается в одно из кожаных кресел. – В ней! В ней проблема! – Чонгук указывает рукой по направлению к девичьей комнате. – Она словно кость, стоит мне поперек горла, – мужчина рукой обхватывает собственную шею и давит на нее, имитируя удушение. Кривится, стискивает зубы, а потом трясет головой и тянется к начатой бутылке рома, ранее оставленной на рабочем столе. – Будешь? – спрашивает, открывая бутылку. – Я за рулем, – Пак стучит по переднему карману брюк, указывая на местоположение ключей. – Она меняет меня, понимаешь? – Чонгук отпивает алкоголь из горла бутылки, занюхивает собственным кулаком и продолжает: – Неосознанно, но делает это. А я не хочу! Стараюсь воспротивиться, но не могу. Она как назойливая муха постоянно жужжит, жужжит, жужжит где-то над ухом, и избавиться от нее не получается. НЕ-ВЫ-ХО-ДИТ. Как бы не пытался. В ней собраны все качества, которые я ненавижу. Упертость, своенравность, чувство какого-то долга. Она всегда готова дать мне отпор, противостоять каждому моему слову! И еще…Эта ее девственная натура, эта нежность…Нежность во всем! В каждом действии, взгляде! Не смотря на то, какое я чудовище, монстр, она принимает меня! МЕНЯ! Таким, какой я есть. – Разве это плохо? – удивляется Чимин, забрасывая ногу на ногу и устраиваясь в кресле поудобнее. Судя по всему, разговор затянется. – Это отвратительно! – хрипит, откашливаясь от ощущения противной жидкости во рту, обволакивающей глотку. – Меня кроет. Не по-детски так. А тут она. И я боюсь, что сорвусь. Наговорю гадостей или что еще хуже причиню вред, – Чонгук морщится. – Я не вменяем, поэтому стараюсь держаться подальше. – Может, пора смириться? – Я бы с удовольствием, – горько усмехается. – Только не знаю, как. Чонгук перекладывает бутылку из одной руки в другую, обращая внимание на то, как замурованная в стекле жидкость образует волны, подобно морю. – Прошло почти три года со дня ее смерти. Шестнадцатое ноября две тысячи семнадцатого года. Я проживаю этот день вновь и вновь. Знаешь, она часто приходит ко мне во снах, – улыбается, смаргивая выступающие слезы, и снова делает затяжной глоток спиртного. Чон разбит. У него трясутся руки и срывается голос. Стандартное его состояние на протяжении вот уже трех лет. Он не живет – существует. Без эмоций, без чувств, словно овощ. – Одна и та же картинка: выпал первый снег, совет директоров, звонок мобильного телефона с неизвестного номера, я отклоняю, потому что решаю, что это не важно. Звонок раздается снова. Потом еще и еще. Злюсь, раздражаюсь. Решаются важные вопросы, а у меня без перерыва вибрирует мобильник в кармане. Это отвлекает. Я прошу дать мне минуту, покидаю конференц-зал, отвечаю, а потом…Все словно в тумане. Не могу вспомнить с какой скоростью я гнал через весь город. Помню только гололед и что машину постоянно заносило. После чего – больница, белые стены. К моему ребенку подключен дыхательный аппарат. В срочном порядке готовят операционную. Она плачет, хватается за меня своими маленькими ручонками и без устали повторяет, что ей страшно, – Чонгук углубляется в воспоминания, его верхняя губа подрагивает, он с силой сжимает бутылку, не боясь, что она может лопнуть в его руках. Подобное уже случалось. Проходили. Потеря близкого человека сродни потере собственной души. Это словно лишиться частички себя, оторвать от груди самое ценное. В тот день все считали, что потеряли Чон Чонгука вместе с ней – Чон Мэри, четырехлетней девочкой, ярким лучом света в его жизни. Зафиксированное время смерти стало последним уничтожающим выстрелом для его души. Сердце остановилось. Он словно самостоятельно, своими руками, вырвал его из груди и отдал ей. Посмертно. – Я готов был пожертвовать всем, – слезы, скатывающиеся из глаз, окропляют его лицо. – Деньги – ничто. Просто бумажки, не способные вернуть человека к жизни. Я готов был отдать их все. Вот, возьмите! Подавитесь! – Чонгук театрально размахивает рукой и смеется невпопад, что совсем не вяжется с ситуацией. – Только прошу, заберите свои слова обратно! Скажите, что с моим ребенком все в порядке! Что она просто спит! Чимин молчит. Он задумчиво наблюдает за возникшей истерикой своего друга и решает не вмешиваться. Понимает. Прекрасно понимает, что значит потеря. Однажды прошел через это и готов поклясться, что лучше сдохнуть, нежели пережить подобное. Чонгука действительно кроет. Он кричит не своим голосом, закрывая рот ладонью, чтобы лишний раз не травмировать психику проживающей с ним под одной крышей малышке. Мужчина может только догадываться, через что она прошла, но и этого достаточно, чтобы отгородить ее от собственной боли. Какая она для него? Сумасбродная и непостоянная, колдунья, героиня нуарных фильмов, Венера Боттичелли и один из самых желанных снов. Она не относится к роковым, только играется. Ее красота нетипична. Ее сущность состоит из одиноких улиц и ночных поездок, Harley Davidson и грубых берцев. Ей бы мчать куда-нибудь, смело смотря вперед, утопая во тьме, слушать Kiss и горланить, что есть сил. Она думает о свободе. Только о свободе. Не интересуется своим поколением, ее манят забытые мысли, чрезмерная эмоциональность, кровь на острие кинжала, клятвы и оды настоящей, пламенной любви. Она млеет от невообразимых романтических историй прошлого, мягких пастелей, изображающих женщин с девственными лицами. Ее можно застать с толстым философским томом в руках или за просмотром глупых детских мультфильмов. Она полна рассуждений и страдает от тяжести любовных заболеваний, что заставляют ум вверить себя во власть трепещущего сердца. Мониторит показы мод и в тайне сходит с ума от эпохи возрождения. Болтает без умолку, но молчит, когда ей грустно. Она предстала перед ним...Нет, не так. Он обрел ее, как обретают бесценные сокровища. Она не стремится очаровать, но сумела окутать дикой женственностью. А что было одето на ней в первый день знакомства? Он и не вспомнит. Только лицо со сверкающими глазами. Глаза, на первый взгляд, абсолютно серьезные, но после в них появляется игривость, и они пропускают внутрь какого-то громадного, величественного храма. Внутри прячется бездна, неизвестность. Она ни под кого не подстраивается, и в этом её сила. Сила настоящего одиночества. Она его не скрывает, наоборот, кажется, даже гордится выбором. И он ненавидит ее. До скрежета зубов, до бьющейся крови в висках. До забвения! Изабель же, в свою очередь, психует, стоя под горячим душем и перебирая в памяти все матерные слова, которые она знает. Девушка то и дело ударяет ладонью по кафельной плитке и стучит ногой, расплескивая образовавшуюся на полу воду. Он не предназначен ей судьбой – она выбрала его сама. Вот так просто потеряла голову от неотесанного, первобытного мужлана. Грядущее и жребий пусть останутся фаталистам. Все дело в том, что он забрал ее, вырвал у трех сестер провидения, укрыл мягким покрывалом и унес далеко-далеко. Подарил жизнь, о существовании которой она не догадывалась. Она выбрала непобедимого. И он отдаст всё, что у него есть, но… только не душу. Потому что его душа – потемки, завеса, за которой скрывается много тайн. Там демоны хлещут виски и танцуют стриптиз на столах. Там адское пламя, крики мучеников, кровавые реки. Он ужасен, отвратителен, эгоистичен. Он покрывается коркой льда, стоит задеть его за живое. Не поскупится на паршивые слова, способные уничтожить в одночасье, на беззастенчивые взгляды: пошлые, развратные. Он повелитель, Бог, господин для собственной души. И только он вправе решать сколько будет длиться этот хаос. Бель появляется в своей комнате, закутанная в полотенце, ровно в тот момент, когда трель телефонного звонка достигает своего апогея. Бросает незаинтересованный взгляд на мобильное устройство и нехотя подносит его к уху: – Слушаю, – отстраненно. – Хвала небесам! – громкий возглас и хлопок в ладоши. – Неужели ты решила спуститься с Олимпа к простым смертным? – Не понимаю, о чем ты. Изабель берет в руки расческу и подходит к большому зеркалу, расположившемуся по правую сторону от кровати. Девушка прижимает телефон плечом и принимается медленно расчесывать мокрые спутанные волосы, перебирая их тонкими прядями. – Да брось, – приглушенный смешок. – Ты не появляешься в университете, игнорируешь сообщения и не отвечаешь на звонки. – У меня были дела. – Дела? Серьезно? – Эмили на мгновение прикрывает динамик своего телефона, дабы Изабель не слышала ядовитые мужские комментарии, летящие в ее адрес. – Какие могут быть дела у второкурсницы, Изабель? – Срочные, – грубо. – Ясно, – фыркает девушка. – Мы можем завтра увидеться? – Не думаю. Бель заплетает волосы в косу и ее взгляд уже в который раз падает на длинную полосу на спине, явно отличающуюся по цвету от ее кожи. – Я могу приехать к тебе, если нет желания куда-либо выходить. Проведем время за сплетнями и просмотром сериала, – продолжает Эм. – Встретимся в кафе. Адрес брошу смс-кой. Прерогатива приводить Эмили не в свою квартиру кажется весьма сомнительной. Да они и не друзья, в общем, чтобы делиться подробностями своей личной жизни. Объясняться, откуда вдруг у простой оборванки роскошная квартира в центре Каннама, напичканная самой дорогой техникой не в ее компетенции. Девушка нажимает отбой и бросает телефон на кровать. Становится в пол оборота и, еле прикасаясь, ведет указательным пальцем по продолговатому шраму. Таких полос у нее четыре и каждая из них имеет разную длину и ширину. Изабель задумывается о татуировке. Не в первый и не в последний раз. Она представляет ядовитую змею, плавно обвивающую своим длинным хвостом лопатки, или устрашающего огнедышащего дракона, набитого исключительно черными чернилами. А, возможно, на ее спине выгоднее бы смотрелась священная буддийская надпись, которую от руки может набить только индонезийский монах. Брюнетка прикрывает глаза. Человеческое тело не помнит боли, оно забывает ее мгновенно Ведь от этого bruttezza interiore* не избавиться другими способами.

***

Я не отдам своей души за красоту.

Пусть за мою душу борются,

как крестоносцы боролись за святыню,

спартанцы – за свободу, Парис – за Елену.

Я создала собственную парадигму

и следую ей неукоснительно.

Девушка тихонечко охнула, когда мужчина приподнял ее лицо за подбородок и обжег жарким поцелуем, врываясь языком в ее рот и чувствуя, как исчезают остатки ее нерешительности. В это же время его руки в медленных неторопливых движениях стаскивали с горячего податливого и такого нежного тела мокрую футболку, пока она неумело сражалась с пуговицами его рубашки. Одежда отправилась на пол. Девушказадрожала. То ли от холода, то ли от пикантности ситуации, но тем не менее она взяла себя в руки и переступила через ткань, оставшись полностью обнаженной. Мужчинанежно провел ладонью по девичьей ножке вверх, откровенно наслаждаясь бархатистостью ее кожи. Поцеловал в ложбинку за коленкой, поднимаясь все выше, пока не достиг аппетитной попки. Одной рукой накрыл ягодицы, помассировал, другой заставил немного развести ножки в стороны. И если бы онипрямо сейчас оказались в кровати, он бы с упоением целовал ее там, но вместо этого немного прикусил за попку и провел рукой по промежности. Девушка вздрогнула от неожиданности и слегка отодвинулась в сторону, но мужчина не планировал давать ей опомниться. Он притянул ее к себе в плотную, пощекотал чувствительный бугорок, поиграл с ним пальцем, попытался поймать ритм изменившегося дыхания, чтобы вместе с очередным порывистым вдохом ворваться уже в свою девочку пальцем. Одним, и тут же вторым. Член был болезненно напряжен и тверд. От огромного возбуждения казался налившимся кровью еще больше, чем обычно. Мужчина крепко удерживалминиатюрную, хрупкую девушку, направляя член к лону. Он провел головкой между губок, внимательно следя за реакцией, аккуратно развел их и приставил ко входу, начиная медленное движение и чувствуя упругое сопротивление. Его демоны требовали сорваться и взять эту девочку сразу и во всю длину. Ее нежное сердце таится за стальными доспехами стойкости, хладнокровия и уверенности в себе. Она всегда старается тщательно скрыть его от посторонних и не доверить лукавой искре в глазах. Так было, так есть и так будет всегда. Сложно добиться доверия от человека, чей путь проложен осколками из стекла и ступать по которому приходится босиком. Изабель нервно барабанит пальцами по столу, уставившись в одну точку. Девушка не замечает заинтересованных мужских взглядов, обращенных к своей персоне, не слышит тихо играющей любимой песни Dean Lewis – Waves из колонок, пропускает очередную глупую историю Эмили мимо ушей и даже игнорирует, споткнувшегося и чуть ли не обронившего на нее горячий напиток, официанта. Она тонет в собственных мыслях. Уходит в них с головой, словно погружаясь под воду. Секс, шлепки тел друг об друга, искрящиеся страстью глаза, стоны, нежные прикосновения, смятые простыни…В эту игру играют двое. Сегодняшней ночью девушка уже в который раз проснулась в холодном поту и просидела несколько минут в ожидании нормализации сердечного ритма. На коже все еще ощущались горячие прикосновения мужских ладоней, а внизу живота оставался натянутым тугой узел возбуждения. Постоянные мысли о Чоне слишком явно влияют на подсознание и затуманивают его весьма нецензурными картинками. Щеки девушки наливаются розовым румянцем, стоит ей вспомнить до последнего все происходящие действия. И если раньше она «занималась любовью» с незнакомым мужчиной, то сейчас она с уверенностью может сказать, чьи руки касались ее тела. – Что-то ты слишком молчалива, – возмущается Эмили, бросая взгляд из-под опущенных ресниц на девушку. – Осенняя хандра, – усмехается Бель. И в этом она совсем не лукавит. С наступлением октября, месяца, когда город меняет свои яркие зеленые краски на более бледные, но не менее красивые, состояние девушки заметно ухудшилось. Душа требовала солнечного тепла, а еще ей до ужаса хотелось сбежать, оставив свое пристанище. Уехать куда-нибудь, улететь. Туда, где никто не знает имени и где пустяковые проблемы, вроде мимолетной влюбленности, станут неважны. Найти место, которое станет родным, учиться чему-нибудь новому, развиваться, рассекать ночной горячий воздух на огромной скорости собственного автомобиля и не бояться быть пойманным, замеченным, оскорбленным. Просто жить. Жить на полную катушку, ощущая долгожданную свободу. Со временем завести семью, детей и стать для них самой любящей мамой на свете, сумев подарить им все свое тепло. – Неужто? Или все дело в таинственном красавчике, с которым ты целовалась посреди танцпола? Эмили играет бровями и заговорчески улыбается. А Изабель готова поклясться, что в эту самую секунду ее мысли покинули голову и оставили вместо себя техасскую пустыню с перекати-полем. – Ой, только не надо делать такое лицо, – смеется Эм, замечая испуганные глаза напротив. – Крис в бешенстве. Ты знала? – Интересно, – Бель отводит взгляд на проносящиеся за окном автомобили, – кто ему растрепал? Девушка не видит смысла отрицать очевидные вещи. Не зачем лгать человеку, который, возможно, видел все собственными глазами. – Ты ведь не думаешь, что мы единственные из университета были в этом клубе? – Эмили наманикюренными пальчиками обхватывает стакан с лавандовым рафом и прислоняется, накрашенными бардовой помадой, губами. – Доброжелателей хватает, – говорит она, сделав глоток. Изабель задумчиво кивает, продолжая барабанить пальцами по столешнице. На девушке черного цвета водолазка, и свободного кроя джинсы скинни со сборкой на талии. Волосы собраны в небрежный хвост и затянуты резинкой-пружиной. По сравнению с Эмили она выглядит мрачной, черно-белой особой, любителем зависнуть в библиотеке вместо посещения сногсшибательного клуба. В тихом омуте черти водятся. И это как ни как кстати описывает взбалмошную брюнетку. Ведь Изабель уверена, что в Эмили кроме ее ненатуральной красоты больше ничего нет. Очередная пустышка, помешанная на сплетнях и перемываниях костей. – У вас ведь ничего серьезного? – продолжает Эм. – О чем ты? – Ну о том парне из клуба. – Я его знать не знаю, – умело врет Изабель. – Обычный поцелуй по пьяни с незнакомцем. Не обычный. И вовсе не с незнакомцем. Изабель и сама толком не поняла, как изменились, углубились ее чувства к этому мужчине после очередного соприкосновения губами. Он стал ей заменителем воздуха, кислорода. Луной, управляющей приливами и отливами, в ее море. Частью маленькой вселенной, полярной звездой, указывающей путь заблудшей душе, первым долгожданным снегом в конце декабря, надеждой на спасение. Девушка обводит взглядом помещение кафе, выполненное в стиле хай-тек, обращает внимание на посетителей, которых достаточно много для десяти утра, на снующих туда-сюда официантов. Она тщательно скрывает образовавшуюся в глазах грусть от сидящей напротив девушки за проснувшемся увлечением к обстановке вокруг. – Как же я рада! – восторгается Эм, театрально прикладывая руку к груди. – Тогда, думаю, тебе будет все равно, если я скажу, что мы с ним переспали? Изабель замирает, с псевдо-интересом рассматривая внушительных размеров мужчину, который остановился у стеклянной витрины со сладким. До нее не сразу доходит смысл сказанных слов. Она какое-то время гоняет их на языке, а после сглатывает образовавшийся во рту осадок. Мы переспали… Переспали… Удар в спину. Выстрел в самое сердце. Пуля прошла на вылет, оставляя после себя кровавую дыру. Хочется задохнуться, растечься лужицей на полу или еще лучше – стать кленовым листом, что безмятежно танцует в воздухе, оторвавшись от ветки. Чонгук причиняет боль. Неосознанно. И, возможно, даже не желая этого. Но одного его присутствия в ее жизни достаточно, чтобы пасть на дно. Запутаться в расставленных сетях, водорослях, утонуть в трясине, захлебнуться, умереть, без надежды на скорейшее перерождение. Он – зло. Смертных грех. Люцифер в человеческом обличии. И она так глупо попалась ему в лапы. – Абсолютно, – срывающимся голосом, – все равно. Храм души опустел, ушел в небытие. Его яркие витражные стекла с изображением прекрасных бутонов роз, разбились, пропуская внутрь порывы ветра. Образовался сквозняк. И надо бы заняться ремонтом, да вот только… Не осталось сил даже для самой себя. Душа пустует. Ей бы найти отвагу и сопротивляться собственному бесчувствию. Отвлечься на что-то, в конце концов, или на кого-то. Стать целой. Снова. Собрать себя по кусочкам и продолжить жить. Как прежде. Без глупого чувства под названием «любовь», без человека, засевшего где-то глубоко внутри. Просто жить. Без боли, без слез, без ощущений пустоты. Как прежде. Радуясь пустякам, наедаясь на ночь сладкого, громко смеясь с планктона из Спанч Боба, потому что он как никто другой передает смысл бытия. Быть собой. С яркой улыбкой на лице и с сияющим блеском в глазах, взбалмошной, даже немного сумасшедшей. Петь – если хочется, кричать – если хочется, бить посуду – если хочется. Просто жить. Как прежде. И быть собой. – Вот и славно, – щебечет Эмили, испытывая небывалую радость. – Кстати, тебе бы поговорить с Крисом, – как бы между прочим вспоминая. – Не вижу смысла, – отстраненно. – Поцелуй произошел до моего согласия встречаться с ним. Я не считаю себя виноватой. – Он так не думает, – качает головой, отправляя в рот сырный трюфель. – Ты довольно плохо его знаешь. Он невероятно вспыльчивый. И ты первая девушка, кому он лично предложил серьезные отношения. Я бы на твоем месте держалась за него руками и ногами. Тем более он богат. Жизнь будет в шоколаде. Но ты не на ее месте. Ты вообще никто. Мимолетный человек, о котором завтра, возможно, и не вспомнят. – Не в деньгах счастье, – шепотом. – Ты что-то сказала? – Нет, ничего. Бель выбрала не того. Отдала свое и так разорванное на куски сердце в руки чудовища. Доверилась. Приготовила иголку с ниткой и принялась ждать, когда он соизволит зашить сей ноющий орган. Но…Секунды складывались в минуты, минуты в часы, а часы уходили в бесконечность. В ее маленьком мире сменялись времена года. Весна боролась с зимой, осень с летом, завоевывая место под солнцем. А она все ждала, не замечая, как игла в руке ржавела, а нить от старости перетиралась. Ее сердце было утеряно. Он забрал его с собой, оставив пустую оболочку. Но она все еще слышала, чувствовала мольбы о помощи, раздирающие душу крики. Сердце изливалось кровью. Он издевался над ним, разрушал, уничтожал, а потом прижимал к собственной груди так крепко, как только мог. Успокаивал, придавал сил, чтобы снова пронзить, обезобразить, растоптать. Она могла бы ждать вечно. Вот только время беспощадно. Оно унесло с собой все хорошие воспоминания, ранее связанные с ним, оставив только боль. Ссылаясь на простуду, Изабель попрощалась с Эмили и вернулась в, казалось бы, пустую квартиру. Осознание того, что Чон прикасался не к ней, целовал не ее, сдавливало грудную клетку. Хотелось убежать, спрятаться, скрыться от столь счастливых глаз, которые в одно мгновение сумели уничтожить целый выстроенный мир. Изабель считала себя сильной, думала, что сумеет справиться со всем, но она явно переоценила себя. Потому что прямо сейчас падает на пол, стоит входной двери закрыться, и ловит ртом воздух, хватаясь за сердце. Оно ломает ее изнутри, норовит выскочить и попасть прямиком в руки к своему безжалостному хозяину, что приручит и приласкает. От накрывающей истерики девушку спасает звонок мобильного телефона, разлетающийся по всей квартире. Брюнетка берет себя в руки и проходит в гостиную, собственно говоря, где и лежит противно пиликающее устройство. Она бросает беглый взгляд на экран, на котором большими буквами светится имя «Тэхен» и оглядывается по сторонам в поисках владельца. Несколько раз окликает мужчину и уже хочет было оставить все это на самотек, как замечает приоткрытую дверь, ведущую в кабинет Чона. Запретная территория. Ведь он всегда закрывает его на ключ. Медленным, осторожным шагом двигается в сторону помещения. Кончиками пальцев отворяет дверь сильнее и, оглянувшись по сторонам в последний раз, просачивается внутрь. Темная комната с плотно затворенными тяжелыми шторами окнами. В воздухе витает запах сигаретного дыма и алкоголя. Девушка на носочках подходит к столу, стоящему прямо посередине роскошного кабинета. На красном дереве стопами валяются бумаги, в пепельнице тлеет недокуренная сигара, стоит полупустая открытая бутылка виски и бокал из богемского хрусталя. На одном из кожаных кресел валяется оставленный пиджак и дорогие золотые часы. Изабель внимательно осматривает помещение, то и дело стараясь уловить каждую деталь. Картины маслом, нарисованные от руки, на стенах изображают полуобнаженные женские тела, чьи цвета кожи отличаются друг от друга на несколько тональностей. Фотографии в рамках, где молодой Чонгук стоит в обнимку со статным мужчиной средних лет, селфи с Тэхеном, сделанное на полароид, аккуратно прикреплено иголкой к фотографии маленькой девочки, которую Изабель уже видела однажды, когда рылась в мужском бумажнике, снимок семьи, семерка друзей, раскинувшаяся на диване в одном из клубов. Фото кажется размазанным, сделанным в движении, но оттого таким живым, давнее фото с Алексой режет словно наждачкой, – Бель никогда не видела его таким счастливым, – спящий Чонгук с маленьким ребенком в обнимку на покрывале с изображением розовых пони. Он кажется умиротворенным, спокойным. Вся эта комната пропитана теплом, воспоминаниями. Она словно является его душой. Дверью в запретное, скрытое от посторонних глаз. Шкаф-витрина с золотыми кубками и медалями, баскетбольный мяч, спортивная форма с надписью White Tiger’sна спине с номером десять. Каждая деталь, каждая вещь говорит о нем. О его любимых моментах, о его предпочтениях, хобби. Здесь все имеет его характер. От и до пропитано им. Изабель с еле заметной улыбкой прикасается к устаревшей от времени майке, ведет указательным пальцем по потрескавшемуся изображению тигра и отшатывается, словно от огня, когда слышит стальной голос, раздавшийся откуда-то из-за спины: – Что ты делаешь? – Чонгук прожигает Изабель взглядом, стоит ей обернуться в его сторону. Мужчина в одних пижамных штанах с накинутым на голый торс халатом стоит в дверном проеме. Его волосы взъерошены, глаза, казалось бы, наполнены кровью, зубы стиснуты, о чем говорит напряженная челюсть. Бель вторглась в его пространство и единственным желанием Чона является разодрать ее на куски, выставить за порог, уничтожить. Здесь, в этом чертовом кабинете, сокрыта вся его жизнь, его прошлое, оторванная часть души. Как много она успела увидеть? – Ты занимался баскетболом? – игнорирует и с радостью на лице указывает на, расположившиеся на стеллажах, кубки. «Судя по всему он был лучшим в своем деле», – думает про себя девушка. Гордится. – Я. Задал. Вопрос, – чеканит, выплевывая каждое слово. – Что. Ты. Здесь. Делаешь? Чонгук крепко сжимает кулаки, сокрытые в карманах брюк, не сводя разъяренного взгляда с любопытной брюнетки. На его языке то и дело вертятся слова, которые обрушатся на нее, если она не уйдет, не убежит в сию же секунду. Это больная тема. Запретная территория. Это служит напоминанием о его сущности, о его человечности, однажды утерянной во тьме. И он словно Цербер охраняет все то, чем так дорожит, даже несмотря на утрату. – Твой телефон звонил, и я… – Вали отсюда, – мужчина сдерживается из последних сил. – Что? Три…Два…Один…Пуск. Бомба замедленного действия активирована. – Я сказал вали! – Чонгук одним движением руки сметает все со своего стола и переворачивает стоящее неподалеку кресло. Бель подпрыгивает на месте и из ее груди вырывается отчаянный крик, который она приглушает собственной ладонью. Ей страшно. Перед ее глазами не человек, лишь подобие. Разъяренное, ужасное, искалеченное. Чонгук смотрит в округлившиеся глаза девушки, тяжело дыша. В них проглядывается омерзение, всепоглощающий ужас, жалость… Ох, дорогая, не стоит его жалеть. Потому что сегодня он делать этого с тобой не намерен. Изабель переминается на месте с ноги на ногу и в очередной раз подпрыгивает, когда мимо нее в стену проносится стеклянная пепельница с ранее тлеющей в ней сигаретой. Это служит сигналом к самозащите, и девушка в считанные секунды добегает до раскрытой настежь двери, но останавливается стоит пальцам коснуться деревянной поверхности. – Прекрати так себя вести! – выкрикивает, оборачиваясь. – Хватит командовать мной! Хватит унижать! Ты ведь не животное! – Унижать? – наигранно удивляется Чон. – И чем же я тебя унижаю? Чонгук смотрит на Изабель насмешливо, даже немного брезгливо. Он не скрывает проснувшуюся в нем ненависть. Не к ней. К своей собственной жизни. – Да каждое твое слово, каждый взгляд говорит о твоей надменности, о твоем превосходстве надо мной. Ты то и дело стараешься указать мне на мое место. – А ты не задумывалась, почему? – мужчина преодолевает разделяющее их расстояние в два шага и припечатывает девушку к стене одним рывком, нависая над ней. – Ты постоянно суешь нос не в свои дела, девочка! Пытаешься узнать меня? Залезть в душу? Не надейся! Потому что у тебя ничего не получится! Ты никогда не станешь для меня чем-то важным! Ты живешь здесь только благодаря моей снисходительности и отменной выдержки. И я даже, черт возьми, не могу избавиться от тебя! – от Чонгука несет алкоголем. Он не контролирует свою силу, когда удерживает Изабель у стены одной рукой. Давит на нежную кожу запястий и не замечает, как она краснеет под его хваткой. – Хотя нет, – усмешка, – могу. Ведь твой папаша давно от тебя отказался, не так ли? Что же такого натворила маленькая глупая девочка, раз родителям пришлось пойти на такие меры? – Замолчи, – Изабель шипит, отталкивая от себя мужское тело, пихает в грудь, вкладывая весь спектр бушующих в ней эмоций. Чонгук держит крепко, скалится, надавливая все сильнее и сильнее, практически впечатывая девушку в стену. Его глаза заволокло дымкой ярости. – О-о-о нет, я только начал. Ведь ты посмела перейти черту допустимого, моя дорогая. Хотела узнать меня лучше? Так вот он я, смотри, наслаждайся! Бездушное чудовище, животное, как ты выразилась! – Чонгук встряхивает Изабель за плечи и отходит на пару шагов назад, стоит ему заметить скатывающуюся по ее щеке слезу. – Ну а что на счет тебя? Ну же, мне интересно! Что ты сделала, что отец отправил тебя за тысячу миль, подальше от себя? – Ничего, ясно? – взгляд из полуопущенных ресниц. Изабель поглаживает раскрасневшуюся кожу запястий, поправляет слегка задранную водолазку, стараясь игнорировать исходящие со стороны подколы. – Я ничего не сделала! – Да неужели? – очередная усмешка. – Где же тогда твоя мать? Почему? Почему она не защитила своего ребенка? Чонгук бьет по больному. Изабель задерживает дыхание и медленно поднимает на него заплаканные глаза. И если предыдущие его слова пролетали мимо, то эти задели за живое. – Хватит! – отчаянный выкрик. – Или собственная дочь ей не нужна? – продолжает мужчина, не зацикливаясь на сотрясающемся теле брюнетки. – Надо же, какая драма разворачивается на моих глазах, – слащаво тянет. – Ты кажешься такой жизнерадостной, такой уверенной в себе каждый раз, вступая со мной в борьбу. Но на деле, это лишь прикрытие. Никчемная девчонка, которую бросила родная мать, – усмехается. – Интересно, чем ты ей не угодила? Запросов вроде не так много. Или я чего-то не знаю? – рассуждает в слух. – А может ты была не желанным ребенком в этой семье и на протяжении многих лет тебя насильно терпели? Твоя мать сейчас, наверняка, расслабляется где-нибудь, в то время, когда мне приходится терпеть все это дерьмо. Кровь в венах превращается в раскаленную лаву, обжигающую все естество изнутри. Хочется волком диким выть, пасть на колени перед ним, лишь бы замолчал, перестал выворачивать душу наизнанку. «Слезы это слабость, Изабель.» Но она плачет, содрогается в рыданиях, стискивая в ладони темную ткань на груди. Он смог сделать невыносимо в то время, как другие не могли даже зацепить. Бель чувствует, как сгорает, превращаясь в пепел под пристальным взглядом темных, демонических глаз. Чонгук играет профессионально, в идеале отыгрывая свою партию. Но его зал пуст и долгожданных оваций он не услышит. Разве что от нее. Ведь она даже в загробном мире будет его главным фанатом. – Прошу тебя, – безмолвно, одними губами, – хватит. Мне больно. Умоляет остановиться, заглядывает в глаза, но не находит в них и толики человечности. Он закрылся, закупорился на миллионы замков, спрятался от нее, чтобы не видеть всей проделанной работы. – В чем дело, девочка? – Чонгук копчиком прислоняется к столу. – Я не оправдал твоих ожиданий? В том то и дело, что он изначально их не оправдывал. Но она все равно сумела рассмотреть за маской жестокости того самого, нежного Чонгука, что поит ее водой и держит волосы над унитазом, хоть и покрывает словесно матами и уничтожает одним только взглядом, что забирает ее из полицейского участка, выкидывая порядком приличную сумму, что прислоняет ее к своей груди, когда страшно, что защитит от любой беды… Но обидит сам! –Ты мне противен! – на одном дыхании, собирая всю боль по крупицам. Ложь. Глаза говорят ему обратное. И от этого он хочет сделать еще больнее, потому что не она…Только не она… «Я не заслуживаю тебя» – набатом стучит в его голове. Маленькая, глупая, наивная девчонка! Ей бы бежать от него, когда все закончится, скрываться, но не тянуться вновь и вновь, не переступать через собственную гордость, когда он морально убивает ее, втаптывает в грязь. Чонгук смеется звонко, запрокидывая голову назад. Добился своего, причинил боль, а дальше? Что делать дальше, если глаза напротив наполняются ненавистью, а на их дне образуется целый океан невысказанных слов? Он желает только одного: избавиться от нее. Но, в итоге, не хочет оставаться один. Перегнул, переоценил ее выдержку, не рассчит… – Тогда собирай свои вещи и проваливай из моей квартиры, – серьезно, глаза в глаза. – ПОШЛА ВОН! Пьяный дурман сойдет на нет, и он будет корить себя за содеянное, но, а пока он наблюдает резкую перемну на девичьем лице и упивается ее болью. – Уйду, – смотрит в глаза и улыбается уголком губ, а у самой в душе ураган бушует. – Можешь не волноваться, Чонгук, я уйду. Только в одном он был не прав: она никогда не перешагнет через свою гордость. Уходит, не смотря на боль и удушающие слезы, что застряли где-то в районе груди. Уходит, громко хлопая дверью на прощание. Старается не обращать внимание на устраиваемый погром в закрытом кабинете, на разбивающееся стекло, на матерные высказывания. Пусть делает, что угодно! Этого человека больше не существует. По крайней мере в ее жизни. bruttezza interiore* – внутреннее уродство (в переводе с итальянского).