Weakness

***

Если бы ты знала,

какая у сердца стояла стража,

какой к душе был построен забор и,

если я одна из картин Эрмитажа,

то ты самый умелый вор.

Прислонившись спиной к дверному косяку, Тэхен обволакивает изучающим взглядом тело неуверенной в себе брюнетки. Мужчина задумчиво толкается языком в щеку, сложив руки на груди, обращает внимание на ее покрасневшие от слез глаза и спрятанный за спиной чемодан. Изабель кажется расстроенной, истощенной. Она не решается смотреть в глаза напротив, то и дело прячет взгляд за опущенными ресницами. Чувство стыда, сомнения укоренились в ней, словно имеющий свойство накапливаться в организме яд. Шесть часов бесполезных скитаний по городу, две неудачные попытки заселения в дешевый отель и вот она здесь, в одиннадцать часов вечера, стоит под дверью человека, чье благоразумие является для нее последним шансом не потеряться и не замерзнуть от холода в чужой стране. Она чувствует себя грязной, изуродованной, на теле словно бы появились новые шрамы. Они не видимы, потому что нанесены были словами, ужасными предложениями, убивающими в ней все живое. Девушка шла сюда целенаправленно, но только, когда поднималась в лифте на нужный этаж поняла, что за своей болью, яростью, обидой и эгоизмом не подумала о том, что может быть лишней. Ведь дверь открыл вовсе не тот человек, которого она ожидала увидеть. Длинноногая стройная девушка в удлиненной мужской футболке Gucci, что доходила ей до колен, показалась невероятно приветливой и жизнерадостной. И, несмотря на то, что ее лицо наверняка подвергалось пластическим операциям, она выглядела весьма естественно, с блеском в глазах и яркой улыбкой на лице. Она казалась Бель неким отражением ее самой, в тот момент, когда она не умирает душевно, а, наоборот, запихивает куда подальше все свои проблемы и просто пытается жить. У Изабель замерзшие, покрасневшие, от стоящего за окном холода, пальцы. Она прячет нос за высоким воротом куртки и отводит взгляд, когда Тэхен касается мокрого от слез участка ее щеки. – Я думаю, мне лучше уйти, – девушка перехватывает мужскую руку своей и какое-то время держит в холодной ладони, согреваясь. – Мне жаль, что побеспокоила Вас в столь поздний час. Бель отворачивается, выпуская Тэ из своего захвата, снова и снова прячет взгляд, потому что знает – все ее чувства сейчас на поверхности, она не может их утопить, не получается. Они вихрем проносятся в ее душе, поднимая в воздух обломки. Но, как бы она не старалась закрыться, спрятаться, мужчина успевает заметить весь спектр эмоций, сокрытый на дне ее зеленых глаз. Девушка хватается за ручку чемодана и делает шаг в сторону лифта, как Ким останавливает ее: – Тебе лучше остаться, – хмуря брови. – Заноси чемодан и поехали, – говорит серьезно. Тэхен хватает с вешалки первую попавшуюся куртку и ключи от машины, слыша за спиной копошение. Ему не зачем устраивать псевдо допрос, интересоваться в причине ее столь позднего появления у его квартиры, ведь он и так знает, что всему виной бесчувственный отморозок по имени Чон Чонгук. Он словно вампир снова и снова высасывает из нее все жизненные силы. И если посмотреть со стороны, то может показаться, что он делает это специально, отталкивает, самоутверждается за счет своей маленькой непутевой жертвы, но это вовсе не так. В моменты сильнейшей душевной боли, когда уже кажется, что это предел, когда выворачивает наизнанку и ломает одну за другой кости, сложно контролировать собственное поведение. Чонгук привык к одиночеству. Он привык крушить, уничтожать, устраивать хаос. Ведь только так можно справиться со всем дерьмом, происходящим в его жизни. Он, словно затворник, закрывается в своей квартире и ждет пока отпустит. И все бы ничего, но в его руины вдруг однажды забрела любопытная личность, что так и норовит засунуть свой маленький носик в каждую щель, разузнать что к чему и можно ли это исправить. Она, как будто инженер-строитель, досконально изучает местность, делает наброски в невидимом блокноте и что-то очень тихо бубнит себе под нос. Ее до лихорадки раздражают обломки чужой души, что захламляют землю и их бы собрать, да отправить на ближайшую помойку, или же воссоздать из них что-то стоящее, сотворить произведение искусства. Она вносит в его жизнь краски, заставляет чувствовать, смотреть на мир под другим углом. А его это раздражает, ведь он столько лет, до мельчайших деталей прорабатывал свою жизнь, что монстры, поселившиеся однажды внутри, негодуют и устраивают скандалы. Для Изабель же оказаться в его разрухе подобно смерти. Она не предполагала, что попадет прямиком в ад, где черти будут плотоядно облизываться, рассматривая с ног до головы хрупкое тельце. Она заблудилась, потерялась среди его руин, упала в бездну и не может выбраться без чьей-либо помощи. Он стал для нее тьмой, она для него светом. Девушка, что всегда стойко переносит удары судьбы сейчас напоминает живой труп. С бледной кожей и большими, залегшими под глазами синяками. Растоптана морально, изувечена, подвержена нескончаемым мыслям, что сбивают с ног, высасывают все живое. – Куда мы едем? – шепотом, придвигаясь ближе к включенной на всю мощность печке. Мужчина делает играющий по радио трек Machine Gun Kelly, X Ambassadors, Bebe Rexha – Home по тише и едва ли улыбаясь уголком губ произносит: – За продуктами, – Ким переключает скорость коробки передач со второй на третью и бросает мимолетный взгляд на девушку. – Я был не готов к появлению гостей. Да и к тому же, давно намеревался добраться до супермаркета. Из-за работы не было времени. Ентан, кажется, на меня обижен. Ведь он уже как две недели без своего любимого корма, – усмешка. – Мне жаль, – еле слышно. Изабель задумчиво наблюдает за проносящимися за окном автомобиля улицами. Она рассматривает сказанные мужчиной слова со своей стороны. Вторглась в личное пространство –испытывает стыд за подобное поведение. Хочет провалиться сквозь землю, отмотать время вспять и не переступать по глупости порог элитного жилого комплекса. И, возможно, ее вина намного глубже, нежели она думает. Ведь девушка, оказавшая в квартире Кима, может быть большим, чем просто увлечением на одну ночь. Интересно, о чем она подумала, увидев Изабель с чемоданом на пороге? Лучше об этом не знать. А иначе, в копилку с переживаниями добавиться еще одно, совершенно лишнее на сегодняшний день. Девушка трет оттаявшие пальцы. В голове ворох мыслей из которых она может выделить лишь одну единственную, что не дает ей покоя вот уже на протяжении многих часов: «Что я сделала не так?» Вопрос, на который могут послужить сотни, тысячи ответов. И вроде все просто – она перешла черту допустимого, Чон и сам так сказал, но в то же время здесь явно что-то другое, более глубокое. То, что мучительно раздирает душу, без анестезии, на мелкие кусочки. Она, возможно, сама того не осознавая послужила последней каплей, стала таймером с обратным отсчетом для ядерной бомбы. И, если рассуждать логически – виноваты оба. Чонгук – потому что сорвался, а Изабель – потому что не промолчала. Сильная духом, с закаленным, уже кажется на века, характером, девушка думала, что сможет ему противостоять, но она не учла тот факт, что Чонгук в разы сильнее ее. У него на руках все козыри. Так низко пала, что ниже быть может разве что только магма, да земное ядро. Проиграла по всем фронтам, переоценив свои возможности. – Он всегда такой? – искоса поглядывает на Тэхена. – Смотря, что ты подразумеваешь под словом «такой», – мужчина внимательно смотрит на дорогу, крепко держа руль правой рукой. – Думаю, Вы понимаете, о чем я. Тэхен задумывается и на какое-то время в салоне автомобиля воцарилась тишина. Слышно только сбитое дыхание девушки и его спокойное и еле доносящуюся из колонок музыку. – Лет десять точно, – мужчина останавливается на парковке у круглосуточного супермаркета и глушит двигатель. Изабель не двигается с места, стараясь переварить услышанные слова. – Пойдем. Несмотря на первый час ночи людей в магазине достаточно. Молодые, уже весьма подвыпившие, люди докупают алкоголь, которого вероятно всего оказалось мало, беззаботно смеются, разгоняясь с тележкой в руках по ровной дистанции, матерятся, не заботясь о манерах, снимают истории для инстаграма и просто проживают жизнь так, как и положено в их возрасте. Изабель наблюдает за тем, как в корзину отправляются трюфели, бальзамический уксус, макароны, большая упаковка корма для собак, несколько видов багета, сыр с голубой плесенью, филе осетра… – Бери все, что пожелаешь нужным, – говорит мужчина, изучая состав томатной пасты, – не стесняйся. Она, в принципе, и не стесняется. Берет большую плитку шоколада, пару килограмм конфет на случай утоления нервозности и бутылку недорогого коньяка, чтобы утопить в нем собственную боль. Ким Тэхен удивляется, это заметно по его глазам и легкой улыбке, но виду не подает. Мужчина уверено шагает среди рядов с продуктами, то и дело добрасывая в тележку необходимые мелочи. Он выглядит невероятно и в то же время сексуально, когда пробегается взглядом по дорогим винам и останавливает свой выбор на французской классике двухтысячного года, стоимостью в полторы тысячи евро за бутылку. – Я заплачу за все, – уверенно выдает Изабель, высчитывая в уме сумму, которую ей придется отвалить. – Еще раз услышу подобное, – Ким хмурится, прожигая девушку взглядом. Мужчина неторопливо выкладывает продукты на ленту, обращая внимание на количество оказавшихся в корзине сладостей, – язык оторву. – Но так нечестно, – брюнетка возмущается, и, проигнорировав слова мужчины, вытаскивает из кармана кошелек. – Вы приютили меня у себя, так еще и на продукты собираетесь потратиться… – Я бы в любом случае потратился, Изабель, – перебивает мужчина. – Днем раньше, днем позже. – Но…– начинает было Бель, но тут же замолкает, стоит ей встретиться с черными от негодования глазами мужчины. Кошелек отправляется туда, откуда она его и достала. Девушка обиженно выпячивает губу и скрещивает руки на груди, всем своим видом показывая, что она не разделяет мнение Кима. А ему, честно говоря, и вовсе нет до этого никакого дела. Он рад, что разговор сошел на нет. И вместо того, чтобы обращать внимание на детские выходки девушки, Тэхен достает кредитную карту и уверенно прикладывает ее к терминалу оплаты, забирает пакеты с продуктами и молча следует к машине, прислушиваясь к топоту ног позади себя. Эль чувствует, что засыпает, когда автомобиль плавно движется по пустой дороге, но все же девушка находит в себе силы, чтобы спросить: – Что его так изменило? – Жизнь, – всего одно слово, несущее в себе огромный подтекст. И поймет его только тот человек, который однажды прошел через все круги ада, который знает, что такое боль и как невыносимо от нее порой бывает. Изабель знает, и Чонгук тоже знает, но только ни один из них не хочет понять другого. Они вдвоем, словно в замкнутом пространстве, топчутся на одном месте, не решаясь на элементарный разговор, который, возможно, расставил бы все по своим местам. Бель в этом плане умнее, не смотря на возраст, девушка не стыдится прийти и рассказать все, что ее беспокоит. Примером тому может послужить озабоченный профессор или неожиданный поклонник в виде Криса, который вот уже четвертый день ей не звонит. После разговора с Эмили Изабель, кажется, душевно истощена. На ее, уже и так изрядно искалеченную душу, добавили еще один терновый венец. И теперь она задумывается о том, что, возможно, именно Крис станет для нее тем, кто поможет избавиться от тяжкого бремени и вдохнет в нее новые силы, чтобы жить дальше. Просто нужно дать ему шанс. Шум за окном укачивает и Изабель не замечает, как проваливается в сон, уткнувшись носом в ворот куртки. За время движения автомобиль делает пару остановок, которых девушка не замечает. Тэхен выходит на свежий, весьма холодный воздух, и набирает номер телефона. Серьезно разговаривая, мужчина бросает мимолетные взгляды в сторону мирно сопящей Бель, и, решив все проблемы, возвращается обратно в авто. Проходит минут тридцать, но девушке кажется, что целая вечность, когда она открывает глаза. Первым, что видит Изабель, является мужской силуэт, что выпускает струи табачного дыма, прислонившись копчиком к капоту автомобиля. Далее картинка сменяется на расположившейся за лобовым стеклом город, который манит к себе светом ночных фонарей. – Как красиво, – выдыхает, когда Тэхен возвращается на водительское сидение. Вокруг равнины, а впереди миллионы огней. Город живет своей жизнью. Он словно на ладони – только руку протяни. Вон там, справа, видны многоэтажки. Они как будто вымерли во мраке ночи. Слева – деловые высотки, в которых еще кое-где можно разглядеть приглушенный свет. Трудоголики доделывают свою работу, позабыв о времени. По центру – частые, протяженные мосты, разрезающие реку Хан на небольшие отрезки. И горят они ярче звезд, подсвечивая путь любителям ночных странствий. Время останавливает свой ход, и кажется, что даже редкие автомобили на дорогах замерли в ожидании. Изабель смотрит на Тэхена, что задумчиво вглядывается в ночную бесконечность, и мысленно благодарит его за все, что он для нее сделал, улыбаясь одним уголком губ. Мысли, одна за другой, выстраиваются в голове в ровные шеренги. Ночью люди другие. Ночью думы другие. Более правильные, более осознанные, более свободные… Ночь – это время, когда хочется дышать полной грудью, когда все существующие проблемы отступают на задний план и остается только жить, наслаждаясь тишиной и спокойствием. – Вот, держи, – мужчина протягивает Изабель стаканчик с кофе из Macdonald’s и улыбается своей широкой квадратной улыбкой. – Не Starbucks, конечно, но тоже ничего. Бель делает глоток капучино и ощущает, как горячая жидкость приятно обволакивает горло и спускается вниз по пищеводу. Девушка кивком благодарит Кима и возвращает свой взгляд в бесконечное пространство за окном, что с наступлением утра превратится в обыденную суматоху с вечно торопящимися и недовольными собственной жизнью людьми. Но, а пока… Есть миг, за который стоит хвататься двумя руками и впитывать в себя до тех пор, пока не закружится голова от переизбытка. С Тэхеном легко, он понимает без слов, ему достаточно одного взгляда, чтобы прочесть все то, что тяжелой ношей лежит на душе. – Тэхен? – зовет еле слышно. – Что? – Вы мой ангел-хранитель, – и голос срывается. – Признавайтесь, Вы знали? – подавляет в себе подступающие слезы. – Понятия не имел, – шутит мужчина, сталкиваясь с наполненными влагой глазами. – Не стоит так загоняться, Изабель, – тянется и нежно гладит рукой по макушке. – Чонгук тяжелый человек и, порой, он даже не осознает, что причиняет кому-то боль. Такова его сущность. И остается только смириться. – Вы смирились? – Мне не приходилось, – вытирает костяшкой указательного пальца одиноко скатывающуюся слезу с девичьей щеки. – Ведь я был главным свидетелем его изменений. – Я не понимаю, – Бель отрицательно качает головой, перехватывая мужскую руку. – Почему он…Он… Он кажется далеким, но в то же время стал для нее таким родным. А близкие люди, как правило, бьют больнее. Она была не готова, расслаблена, не предполагала, что исход может быть таковым. Чонгук ударил по больному, вырвал из сердца самое ценное, сокровенное, что только может быть. И, возможно, она бы стерпела все издевательства, все подколы с его стороны в свой адрес, все упреки, все унижения, но только не слова о маме. Ведь это одна из болезненных тем. То, что находится под запретом даже для нее самой, не говоря уже о других. То, что заставляет жить, двигаться дальше, но в тоже время убивает, изо дня в день высасывая жизненные силы. Изабель винит себя в ее смерти, ведь если бы не ее глупая шалость, мать была бы жива. И жизнь сложилась бы по-другому. Без детского дома, без приемных родителей-алкоголиков, за вакханалиями которых приходилось наблюдать день изо дня, без душевных и физических травм. По-другому. С любовью и нежностью, с радостью и вниманием, с счастьем и безмятежностью. – Будь он другим, Изабель, в его жизни ничего бы не было. И это верно. В мире больших денег приходится быть жестоким, расчетливым. Идти по головам, если это того требует. Чонгук не стал исключением. Он сделал этот мир своим. – В его жизни и так ничего нет, – горькая усмешка. – Уверена? – Тэхен вопросительно приподнимает бровь и мило улыбается. – А как же деньги, на которые ты живешь? – Больше нет, – уверено. – Я оставила ему все до последней бумажки. Взяла несколько тысяч, чтобы просуществовать хотя бы пару недель. Глупо? Возможно. Но, задыхаясь от потока собственных слез, Изабель не могла думать ни о чем другом, кроме как окончательно и бесповоротно вычеркнуть этого мужчину из своей жизни. Она оставила все до последней вещи, что были куплены за его деньги. Гордость за себя внутри ликовала, когда девушка покидала уже и так пустую квартиру, аплодировала стоя. – А потом? – Придумаю что-нибудь, – пожимает плечами. Но на деле, в голове как на зло нет ни одной нормальной мысли по этому поводу. По сути она осталась без ничего, с пустыми руками и голой задницей, фигурально выражаясь. Она бомж. Гражданин мира. Никто. – Ты меня поражаешь, – смеется мужчина. – Не могу понять, то ли ты настолько глупа, то ли, наоборот, слишком горда. О чем ты думала, когда уходила? У тебя нет постоянного места жительства и ты иностранка без знания языка. Тебя не возьмут на работу даже простым уборщиком. – Я ведь сказала, что найду выход. Неважно, чем я буду заниматься, да хоть на панель пойду, но его подачки мне не нужны! Изабель чувствует, поднимающуюся из самых глубин, ярость. Она вспыхивает ярким светом перед глазами, застилая взор. Девушке уже порядком надоело слышать указы со стороны окружающих. Всю свою сознательную жизнь ей только и делают, что помыкают. Не ходи сюда, не делай этого, стань здесь, улыбнись, приведи волосы в порядок, не горбись… Вечные приказы, вечное непонимание. Ей хочется, чтобы хотя бы один раз ее восприняли всерьез. Без насмешек и глупых упреков. – Ох, милая, тебе бы действительно язык оторвать, – качает головой Тэхен. – Ты ведь даже не представляешь, что делают с проститутками в борделях. Поэтому, не зарекайся. Жизнь ведь порой бывает весьма интересной, – мужчина бросает беглый взгляд на панель, где отражается время. – А деньги…Насколько я осведомлен, они не являются подачками со стороны Чона. – Только не говорите, прошу, что подобные суммы присылают мне из Америки, – Изабель смеется болезненно. – У моего отца сроду не было таких денег! Да и, к тому же, нет его больше у меня! Отказался от нерадивой дочери. По всей видимости, не оправдала ожиданий, – горькое умозаключение. – Он уже как полгода не высылает мне ни копейки. Чонгук молчит, думает, наверное, что я не знаю. Но я ведь не глупа. – Как думаешь, почему он не говорит тебя об этом? – Мне все равно, – отнекивается и выходит из машины. Морозный воздух щекочет открытые участки кожи, в воздухе витает еле заметный туман, выдыхаемый пар растворяется в пространстве, слышатся звуки электросетей, движения автомобилей неподалеку, за линией горизонта, совсем далеко-далеко проглядывается действующий завод, что выпускает в атмосферу густые темные облака дыма, неоновые вывески магазинов отражаются яркими пятнами с подобного расстояния, откуда-то со стороны доносится вой полицейской сирены и, кажется, что любая мелочь в этом мире имеет свое предназначение. Изабель прячет руки в карманы и поглубже кутается в весьма легкую для такой погоды куртку. Девушка всматривается в городские огни, пока ее взгляд не приковывает беспрерывно мигающий фонарь, который, по всей видимости, вышел из строя. Точно так же, как и она. – Ты слишком предвзята к нему, Изабель. Слышит за спиной. Не оборачивается, игнорирует, продолжая все так же бессмысленно пялиться в одну точку. Мужчина останавливается рядом и выуживает из кармана пачку сигарет. Закуривается, выдыхая в воздух серое облако дыма. – Я ведь уже сказала – мне все равно. –Он несет за тебя ответственность, – серьезно говорит Тэхен. – Ты должна вернуться. Она никому ничего не должна. С пяти лет оправлена на расхлябанном корабле в плаванье под названием «Суровая реальность» и что-то никто еще за все время не позаботился о ней должным образом. Он несет за тебя ответственность… Что это за выражение вообще такое? Что оно означает? А здесь все просто. Это значит, что она должна ходить по струнке смирно и подавать голос только в том случае, когда услышит команду. Словно ручной зверек, подобранный с улицы или, в ее случае, с приюта. Она не должна доставлять проблем, попадать в передряги…не должна жить, одним словом. Но что делать, если она человек, а не зверь? И с ней не получится по указке, потому что у нее так же, как и у всех, есть свое видение и свое собственное мнение? Ответственность, в первую очередь, должна означать правильный подход к ситуации, а не вспышки гнева, если что-то пошло не так и уж тем более не срывы на ни в чем не повинной девочке. – Вернуться? – фыркает девушка. – Не дождется. Пусть научится для начала следить за языком. Тэхен усмехается со столь глупой девичьей упертости и делает очередную затяжку губительного дыма. Он старается мыслить объективно, хоть и понимает, что его друг совершил ошибку. – Ты действительно глупа, – проговаривает вслух то, что вертится на языке. Мужчина бросает на землю окурок и тушит его ботинком, совершая пару круговых движений. После чего Ким обходит девушку и становится перед ней. – Да неужели? – удивляется Бель столь откровенному высказыванию. – А если я скажу, что знаю выход из этой ситуации? – Скажи. – Я куплю билет на самолет и отправлюсь в Японию, к его отцу, где изначально должна была оказаться. Подобное решение приходит в голову скурпулезно, неожиданно. Оно не обдумано, но имеет место быть. Изабель еще не до конца осознает смысл сказанных слов, в ней играют злость и обида, она хочет прямо сейчас, в сию же секунду, сорваться в аэропорт, и она бы несомненно сделала это, да вот только удерживает ее стоящий напротив мужчина. Тэхен же резко меняется в лице, стоит ему услышать «решение проблемы», слетевшее с девичьих уст. Его глаза чернеют, а меж бровей образуется легкая морщинка от того, что мужчина хмурится и, честно признаться, отказывается верить собственным ушам. – Что ж, удачи, – с иронией в голосе. – Но только хочу сразу предупредить: по головке тебя там никто гладить не будет. – А мне все равно, – девушка продолжает твердо стоять на своем. – Девятнадцать лет прожила в аду и еще проживу. Не велика потеря. – Уверена? – Тэхен делает шаг вперед, Изабель отступает назад. И все бы ничего, но девушка врезается в припаркованный автомобиль, а мужчина припечатывает ее к капоту. – Да, – слово застревает где-то в районе груди и от этого кажется жалким. – Не слышу? – Ким откровенно насмехается, но выглядит это совсем не по-доброму. В глазах мужчины полыхает настоящее пламя. Изабель сумела зацепить его за живое одним простым предложением. – Да! – уже более громко и уверено. И здесь, на самом деле, не понятно, что Изабель представляет из себя. Девушка находится в клетке с тигром, но только этот зверь, вероятнее всего, будет страшнее самого Чона в гневе, и она умудряется еще диктовать ему свои правила. Бель играет в опасную игру. И либо она действительно глупа, что довольно сложно о ней сказать, либо же не до конца осознает ситуацию, в которой очутилась. – А теперь послушай меня внимательно! – Тэхен дышит обрывисто, напряженно. Он, в отличие от Чона, не будет хватать ее за конечности, унижать, запугивать, он поговорит серьезно, но сделает это так, чтобы она наверняка поняла все, что он хочет до нее донести. – Не хочу! – девушка ладонью пихает мужчину в грудь, но тот непоколебим и твердо стоит на месте. – А тебя никто и не спрашивал, чего ты хочешь, – немного грубо. Перехватывает женскую ладонь, и крепко прижимает к своей груди. – Ты в сию же секунду запихнешь поглубже в задницу все свои выходки и выслушаешь все, что я тебе скажу. А иначе, я силой отвезу тебя к Чонгуку, который уж точно не станет с тобой церемониться. Уяснила? Слабый кивок и отставленное в сторону сопротивление. Тэхен старается держать самообладание, и это у него получается с трудом, потому что девушка своим подобным поведением может вывести из себя любого, даже самого спокойного человека. Буддийского монаха в гроб сведет, будь она не ладна! – Вот и славно, – выдыхает, наклоняясь, и практически обволакивает жаром лицо девушки. – Если ты думаешь, что жизнь с отцом Чона будет цветочками, то ты, моя хорошая, сильно ошибаешься. – Это еще почему? – уверено смотрит в глаза. – Да потому что знаешь, какое решение он принял, когда его сын нуждался в дорогостоящей операции? – прислоняется носом к виску. – Верно, Бель, никакого. Он предпочел отказаться от него, нежели выделить денег. Он холодный, тщеславный мудак, ищущий во всем выгоду. И ты для него будешь пушечным мясом. Поэтому поблагодари всех известных тебе богов за то, что попала к Чону, а не к этому отморозку. Возможно, со стороны может показаться, что Тэхен ведет себя грубо, словно неотесанный мужлан, но на деле он всего лишь хочет достучаться, предостеречь от необдуманных решений, отгородить от возможных ошибок. Своеобразная забота. Ведь ему как никому другому известно, что из себя на самом деле представляет отец Чонгука и как сильно он сможет повлиять на расшатанную психику. Изабель смотрит с болью во взгляде. В ее сумасшедший поток мыслей добавляется все больше новых фактов, от которых, казалось бы, может лопнуть голова. – Что-то не так? – Тэхен отстраняется и заботливо подтягивает ворот куртки девушке чуть ли не на самый нос. – Все еще хочешь в Японию? – Нет. Да. Не знает. Она обеспокоена. В ее голове все еще нет верного решения. Рассудок кричит ей бежать, покупать билет, улетать как можно быстрее, но сердце, разрываясь на куски, плачет и умоляет остаться здесь, рядом с тираном, что стал таким родным за последнее время. – Вот и славно, – кивает Ким. – Я даю тебе неделю, Изабель. По истечению срока ты должна будешь вернуться к Чону. Чувства мечутся, эмоции внутри вопят не своим голосом, боль разрезает на куски, мысли взрываются одна за одной, и девушка не выдерживает…Кричит что есть силы, согнувшись пополам. Она не стыдится мужчины, что лишь понимающе кивает, усаживаясь в автомобиль, не боится сорвать голос, потому что плевать, не думает о том, что может быть услышана кем-то посторонним. Она просто дает возможность выбраться всем своим проблемам на волю. И становится легче.

***

Во мне тебя через край

и давно не счесть

всех твоих черт,

что врастаются прямо под кожу.

Ты – мой единственный путь,

долгожданная весть,

мой неслучайный прохожий.

Мужчина медленно ступает по земле, придавливая тяжелыми массивными ботинками сухую траву. Вокруг ни души. Редкие капли дождя окропляют землю. Тишина. И лишь вороны, сидя на сухих ветках деревьев, отвратительно горланят, разрывая своим писклявым голоском ушные перепонки. Серость. Небо заволокло плотными темными облаками, утренний туман рассеивается, открывая вид на множество надгробий, выстроившихся в длинную шеренгу и уходящих, казалось бы, в бесконечность. Дойдя до нужного места, мужчина плюхается задницей на сырую землю, не боясь испачкать дорогие брюки от Armani,и прислоняется виском к холодному камню. В грудной клетке разгорается пламя, взрывается ранее считавшийся спящим вулкан. Не спокойно. И так больно, что хочется умереть. Остаться рядом навсегда, чтобы больше ни разу в жизни не чувствовать пустоту, засевшее в душе одиночество, что изо дня в день отравляет, делает существование невыносимым. Он бы все отдал, от всего отказался, лишь бы не переживать этот кошмар снова и снова. Папа, мне страшно… Ему тоже. Ему тоже страшно. Каждый раз, закрывая глаза и проваливаясь в сон, видеть ясные, как день, омуты, в которых четко прослеживается его отражение, подобно пытке. Она ждала от него действий. Помощи. Защиты. Тянула свои маленькие ручонки к его, чтобы в последний раз ощутить тепло родного человека. Он оказался бесполезен. И от этого хоть вены себе вскрывай, срывай кожу, проламывай ребра и насквозь протыкай собственное сердце, которое остановилось вместе с ее. Я умру, папа? Глаза в глаза. И столько горечи, боли. Его маленькая девочка, что частенько приходила к нему в спальню с подушкой в руках, что засыпала в его объятиях, уткнувшись в шею, чтобы сердцем к сердцу, чтобы один ритм на двоих. Он читал ей сказки на ночь, обволакивал своим теплом, заплетал косы под громкие недовольные возгласы и просто жил. Жил для кого-то. Имел смысл. Но в одно мгновение лишился всего… Папа, прошу, не оставляй меня…Мне страшно. Я не хочу умирать, папа. Момент, в который он готов был продать собственную душу, отправиться в изгнание, на каторгу. Момент, который раз и на всегда выбил из него весь кислород. Момент, когда двери в операционную закрылись и над ними загорелась красная лампочка. Момент, когда он видел своего ребенка в последний раз. В его памяти она осталась жизнерадостной и вечно смеющейся малышкой. Озорной, с блеском в глазах и ямочкой на правой щеке, с вьющимися темными кудряшками и с небывалыми силами, чтобы хвататься за жизнь. Он запомнил ее такой. И отказывается воспроизводить в памяти последний день, когда ее тело украшали множественные гематомы, а лицо было окрашено кровью. Чон Мэри была необыкновенным ребенком, слишком любознательной для своих лет, любвеобильной, чего нельзя сказать об ее отце. Она привносила в его жизнь радость и в одно мгновение забрала ее всю без остатка. И если бы его однажды спросили, есть ли на земле такое место, куда бы он с удовольствием возвращался вновь и вновь, то он бы, не задумываясь, назвал это. Мрачное кладбище. Место, несущее в себе боль от утраты частички родной души. Чонгук горько улыбается, не обращая внимания на жжение в глазах, и ведет ладонью по фотографии, на которой изображена маленькая радостная девочка. Душевная пустота. Одиночество. Они стали для него верными спутниками жизни. Плотно укоренились под кожей. Их не вытравить, не уничтожить, не убить. Разве что самому петлю на шею накинуть. Вся его жизнь находится здесь, под толщей земли, что крепко держит в своих тисках, обвивая прорастающими корнями сорняков. Беспросветная тьма. Должно быть там очень страшно, раз его малышка так часто приходит к нему во снах. Родные люди, связанные навеки красными нитями, переплетены. В каждой новой жизни он будет искать ее, в каждой новой жизни он будет любить ее, в каждой новой жизни он будет терять ее… Потому что проклят. Его душа, его мысли, его сердце. А иначе невозможно объяснить всю ту черноту, что идет за ним попятам, все те невзгоды, что ему приходится переживать, всю ту боль, что без анестезии ржавым ножом полосует его изнутри. – Папа загибается без тебя, родная, – только и может вымолвить он. Чонгук вздыхает полной грудью и воздух обжигает, казалось бы, все его нутро. Лучше бы на ее месте был он. Малышка не заслужила подобного финала. В ее жизни еще так мало было смеха, истинного счастья. Она не видела мир, не познала его хорошие стороны. А от плохих бы папа отгородил, спрятал за своей спиной, изувечил бы каждого, кто не так посмотрел в сторону его девочки. Он стал бы для нее лучшим отцом, другом, братом, целым миром. Потому что любил. Любовь – забота. Любовь – защита. А теперь его душа превратилась в пепел, который разве что развеять по ветру над рекой Хан, да замуровать в каком-нибудь склепе, находящимся на краю земли, чтобы при первом урагане его ни стало. Он помнит, как впервые взял свою малышку на руки. Отчетливо помнит этот день. У девочки были красные большие щеки, расфокусированный взгляд и родимое пятнышко на предплечье. Чон держал ее в своих ладонях и не мог поверить своему счастью. Малышка закричала, стоило отцовским губам прикоснуться к ее лбу. Она уже тогда, с самого первого дня в этом мире, проявляла характер, а он улыбался. Улыбался глупой, почти идиотской улыбкой, и не позволял персоналу родильного отделения отнять ее от себя. Вцепился мертвой хваткой, прислоняя к груди свое маленькое сокровище, часть души, тела, отгородил от внешних факторов, охранял, словно Цербер. Четыре года Чонгук чувствовал себя живым, полноценным. Ушел с головой в человека, который всецело принадлежал ему. Кроха росла на глазах. Первые неуверенные шаги, первое слово, первый синяк и даже первая детсадовская влюбленность. Мысленно он уже распланировал ее выпускной, ее свадьбу, видел себя с внуками на руках и был так счастлив, что невозможно передать словами. Нужно прочувствовать. А потом все мечты рухнули в одночасье. Он сломался. Не выдержал сильнейшей боли, что практически вырвала из-под ног землю. Со временем раны заживают. Со временем чувства притупляются. Со временем боль проходит. Жизнь продолжила идти своим чередом. Строились новые небоскребы, прокладывались дороги, люди, как и прежде, были погружены в рутину, развивались новые отрасли, пути, экспорт, импорт… да только он остановился. Замер на перепутье и не знает, в какую сторону двигаться дальше. Деньги, секс, секс, деньги, алкоголь, деньги, работа, секс, секс, секс, алкоголь, деньги, деньги, работа… Порочный круг. Один за другим. И надо бы разнообразить, да желания нет, нет стремления. Есть деньги – можно позволить себе любую шлюху, что с удовольствием опустится на колени, помани ее пальцем. Есть работа – есть деньги, есть алкоголь. На этом все. Пора ставить точку. Он безнадежен. Он потерян. Его душа давно покрылась плесенью, начала гнить. Только так и ни как иначе. Лишь бы не видеть все то, что он творит. С собой, с ней, со всеми. Так проще. Так лучше. Залить в глотку виски, да трахнуть раком какую-нибудь из девиц. Без чувств. Без эмоций. Чисто физическое удовольствие. А после сесть за руль и молиться о том, чтобы сдох. Не бояться смерти, нуждаться в ней, как наркоман в дозе. Да вот только костлявая обходит его стороной, повторяя одно сплошное «Еще не время…» А когда оно настанет, это время? Через год? Может, два? Или лет так через пятьдесят? Он уничтожает себя. Изо дня в день повторяет, что он один, что нет у него никого, но ведь… …кто-то нуждается в нем… И этот кто-то с ума сходит от раздирающих душу чувств. Потому что, кажется, что бесповоротно… Потеряла голову, отдала все свои мысли чудовищу, который в этом не нуждается. Чонгук не оценит. Ему плевать. – Смотрю, ты тоже здесь, – мелодичный женский голос эхом разлетается по опустевшему кладбищу. Чонгук переводит незаинтересованный взгляд на выросшую перед ним фигуру. Длинная юбка, коричневые обшарпанные сапоги, куртка с разрывом на плече, и потасканное, уставшее от жизни, лицо. Спустя столько лет. Собственной персоной. Мать. – А где я должен быть по-твоему? – хмыкает, отворачиваясь. Ему противно находиться даже на расстоянии в пару метров с этим человеком. – Здесь моя дочь. – Наша дочь, ты хотел сказать? – с иронией в прокуренном голосе. Девушка тридцати лет осматривается по сторонам и устремляет свой взгляд на фотографию собственного ребенка. Тяжелая потеря. Блондинка присаживается на корточки и смахивает образовавшуюся на надгробии пыль голыми руками. Какой бы отвратительной матерью она не была, она по-настоящему любила свою девочку. Радовалась, словно сумасшедшая, когда почувствовала первые толчки в животе и расплакалась, когда впервые положила ее на грудь, где в тот момент сердце стучало словно обезумевшее. Сейчас же пульс отсутствует. Он еле ощущаем. Ведь она все еще жива. – Ты угробила ее своими собственными руками, – закипает мужчина, переходя на повышенный тон. – И ты еще хочешь называться ее матерью? Совесть не мучает? – выплевывает брезгливо и кривится от отвращения, волной подкатившего к горлу. Смирилась. Привыкла к нападкам и унижениям со стороны Чона. И молча переносит каждое сказанное им слово. Знает, что виновата, и поэтому каждый день уничтожает себя. Алкоголь, наркотические вещества. Не может иначе. Подсела до ярких вспышек в глазах, до озноба в теле, до ломки. Несколько раз вены себе вскрывала, топилась, но снова и снова оставалась в живых. Словно издевка судьбы. Девушка знает, что ее душа уже давно числится в списке у Сатаны, самого Люцифера, который только и ждет ее появления, чтобы поизмываться всласть, пересчитать косточки, содрать кожу, и это еще будет самым приятным по сравнению с тем, что мучает ее здесь, в мире людей. Чонгук стал спасательным кругом однажды, мужчиной, за которого уцепилась обеими руками и держала крепко-крепко до тех пор, пока обоих не опустила на дно. – Мне жаль, – на выдохе. Прячет дрожащие, то ли от нервов, то ли от частого употребления запрещенных веществ, руки. – Жаль, – хмыкает Чонгук, поднимаясь с холодной промозглой земли. – Ты убийца! – Ты прав, – соглашается и глаза опускает. Одна ошибка. Одно неверное действие несет за собой расплату. Она поняла это как никто другой, когда был вынесен вердикт «К сожалению, мы не смогли ничего сделать. Примите наши соболезнования». Да в жопу вы катитесь со своими соболезнованиями. Ваши слова ничего не значат. Пустой звук. А ребенка ей никто уже не вернет. Да и жить она спокойно больше не сможет, потому что знает, что вот этими вот руками, самостоятельно, оборвала жизнь малышке. – Зачем ты здесь? – грубо, не может сдерживаться. Он бы с удовольствием, прямо в этот самый момент, голыми руками закопал ее под землю и оставил умирать. Чтобы в глотке горело от нехватки кислорода, чтобы землей сырой давилась, чтобы ответила за содеянное… – Сегодня день ее смерти. – Надо же, – слащаво, – ты помнишь. И звучит это больше, как утверждение, нежели вопрос. Он откровенно издевается, душу ее через мясорубку пропускает, потому что желает только одного – чтобы почувствовала все то, что чувствует он, чтобы ночами не спала, утопая в агонии, чтобы до нервных срывов. А она и так чувствует. Без его напоминания. Но только в отличие от Чона убивает боль героином, переносится в мнимую реальность, где ее маленькая Мэри жива и смеется громче всех на свете. Лучше так, чем снова под поезд. Лучше, чем в петлю лезть или окрашивать воду в ванной в красный. Ширнуться, закинуться и пребывать в эйфории, не чувствовать собственного тела, жить со спокойной душой. Лучше. Но, на самом ли деле оно так? Чонгук вытаскивает пачку сигарет из кармана загрязненных брюк и закуривает. Сегодня крепкие. Такие, что, кажется, разъедают слизистую. Ему надо взбодриться. Привести мысли в порядок. Взять себя в руки. – Прекрати, Чонгук! – не выдерживает девушка, выбивая изо рта мужчины сигарету. – Хватит винить одну меня во всем! – она закашливается, когда Чон выдыхает в ее сторону струйку табачного дыма и отталкивает его от себя. – Мы оба виноваты. Я – потому что сглупила, а ты – потому что не приехал вовремя. Глядя на меня, – девушка рукой показывает на свой внешний вид, – врачи отказывались делать операцию. Они говорили, что повреждения не колоссальные. И только, увидев тебя, засуетились. Ты ведь знаешь, Чонгук, я ничего не могла сделать. – Я предлагал тебе жить вместе, Сэм! – гаркает Чон. – Предлагал деньги, предлагал роскошь. Мы были женаты, но ты все никак не могла оставить прежнюю жизнь. Шлялась по подворотням, да трахалась направо и налево в то время, когда я воспитывал нашу дочь. Все произошло по твоей вине и, если бы не твоя упертость, всего этого не случилось. Сэм смахивает слезы и отворачивается от мужчины. Чонгук достает очередную сигарету и отходит на пару шагов от девушки, чтобы табачный дым не летел в ее сторону. Они были молоды. Двадцать четыре года. Его жизнь пошла в рост. Он, не выходя из съемной квартиры, начал зарабатывать по тысячи долларов за час, ей, с ребенком на руках, хотелось большего. Хотелось движа, ночных приключений, романтики под звездным небом, любви. Семейная жизнь давила, угнетала. Она все чаще стала пропадать, и, в конечном итоге, сообщила, что и вовсе не хочет продолжать совместное сожительство. Она гналась за какой-то мнимой мечтой, желала стать известной, не замечая, как с каждым днем проваливалась в пропасть. Чонгук остался с малышкой. Приспособился к кормлению, к пеленанию. Работал ночами на пролет и спал лишь по нескольку часов в сутки. Сэм же появлялась лишь тогда, когда нужны были деньги. Ее мало интересовало состояние собственного ребенка, она вспомнила о ее существовании лишь в тот момент, когда кроха уже начала ходить. Девушка гордо называла себя ее матерью, не боясь и не заботясь о слухах, что ходили по округе. Сэм стала известной, была у всех на устах, но только не как звезда, а как блядь. – Мне нужны деньги, – шепотом. – Так заработай. – Я не знаю, как, – плачет и практически падает перед ним на колени. Действенный жест. Он не может его проигноривать. Никогда не мог. Ведь где-то там, глубоко внутри, на задворках, содрогается его человечность, на мгновение выходит на поверхность, как напоминание о том, что еще не все потеряно. Сэм давит на жалость. Всегда это делала. Привыкла получать, а не отдавать. Часто шантажировала его собственной дочерью, кричала, словно обезумевшая, что заберет, увезет, спрячет, если не получит того, чего желает. И он давал. Не мог иначе. Потому что Мэри была единственным сокровищем в его жизни и одна только мысль о ее потери была для него подобно смерти. – Попроси у своего очередного хахаля, – отравляющая усмешка. – Не думаю, что он откажет. – Он на мели. – Какая ирония, – смеется. – А я не бездонный мешок. – Так стань им! И дай мне чертовых денег! Деньги, деньги, деньги…Люди, словно сумасшедшие, помешались на злосчастных бумажках. Готовы на все ради них, даже ползать на коленях станут, пачкаясь в грязи. Саманта крепко хватается за мужскую штанину, мнет ткань в ладони, заглядывая в глаза. Словно нашкодивший щенок перед хозяином, голодная дворняга, что по сути таковым и является. Но только голодна она не до еды, а до дозы, что постепенно разрушает ее организм, убивает мозг, тело. Чонгук молчит. Он с сожалением во взгляде смотрит на девушку и хочет оттолкнуть от себя. – Я не отстану от тебя, пока не получу того, что требую, – кричит до хрипоты в голосе. – Я задыхаюсь, Чонгук, ты это понимаешь? Задыхаюсь! Сэм кажется, что она больше не может терпеть, ведь ее тело уже больше суток не получало препарата. Кровь в венах стала густой, тягучей и течет слишком медленно. Сердце гулко бухает, отдаваясь болью в висках. Каждый шорох, каждый звук, словно ножом по лезвию. И хочется отрезать себе уши, став Ван Гогом, лишиться слуха, потому что в таких реалиях сложно существовать. – Так задохнись! – выплевывает мерзко и отталкивает от себя бьющееся в приступах тело. – И оставь, наконец-то, всех в покое. Меня блевать тянет от одного твоего вида. Потому что ты, сука, осталась с незначительными царапинами в то время, когда основной удар пришел на Мэри. Чонгук отходит на пару шагов назад и заливисто смеется с образовавшейся ситуации. Девушка, что считала себя выше всех, лучше всех, сейчас корчится от ломки в луже грязи, умоляя дать ей денег. Жизнь невероятно интересная штука. И тот, кто был всем, однажды станет никем. – Ты думаешь, я не жалею о случившемся? – плачет, прикрывая рот испачканной рукой. – Я ее мать в конце концов. – Мать? – Чонгук поражается подобному заявлению. – Чисто формально, разве что, на бумаге. Но по факту ты бросила ее. – Я хотела для нее лучшей жизни, Чонгук, и не тебе меня упрекать. – Лучшей жизни, говоришь…Тогда, о чем ты думала, Саманта, когда забирала ее? Мужчина не может смириться с тем фактом, что его уже бывшая жена сотворила. Он не видел ее два года после происшествия и искренне надеялся на то, что она сдохла. От передозировки, или очередной хахаль замочил. Не суть важно. Но ее место именно там, среди сырости и ползающих червей. – Это неудачное стечение обстоятельств. – Значит так ты это называешь, да? Это его, и только его несчастье и его проклятье. Говорят, за ошибки родителей расплачиваются их дети. Видимо, Чонгук будет гнить в аду до бесконечности. Потому что его отец, в свое время, достаточно дел наворотил. Большие деньги не достаются просто так. Они либо ворованы, либо перепачканы кровью ни в чем не повинных людей. Так или иначе, это расплата, которая будет преследовать еще не одно поколение семьи Чон. Мужчина кивает сам себе и решительным шагом обходит изнывающую от боли девушку, что практически лежит на могиле своей дочери. Возвращается в квартиру ближе к восьми вечера. Чувствует одиночество, холод. Его жилище опустело, стоило Изабель собрать свои вещи и уйти. В надежде застать девушку в своей комнате, Чон приоткрывает дверь и заглядывает в помещение. Пусто. И внутри ощущение такое, неприятное, что хочется кричать. Он мается, места себе не находит, шатается по гостиной, то и дело обращая на детали, полностью меняющие интерьер: цветок, чехлы на подушках, пушистый коврик, странного вида картина…их много, слишком много…ее много. Ему кажется, что он сходит с ума. Окликает ее пару раз и затаив дыхание ждет, что она сейчас выскочит в привычной ей манере, с задранной на животе футболкой и с лохматыми волосами, но такая счастливая. Чему она постоянно радуется? Чонгук не понимает. Он считает Изабель странной, не похожей на других от слова «совсем». Ему нравится ее доводить и наблюдать за тем, как она обиженно выпячивает свою нижнюю губу, скрещивая руки на груди. Ему нравится ее звонкий смех, хотя он этого и не признает. Ему страшно, когда ей страшно. Ему больно, когда ей больно. За время их совместного проживания он выучил ее наизусть. Не заметил, когда она всецело слилась с ним, забралась под кожу, стала функционировать вместе с ним, словно единый слаженный механизм. Он ненавидит ее. Она его тоже. Оба сложные, характерные, любящие задеть друг друга за живое и думающие, что смогут друг без друга прожить. Но это ложь. Самовнушение. Потому что, как показывает практика, ни черта они уже не могут друг без друга. И пока Изабель погибает от любви, для Чонгука она является никем иным, кроме как членом семьи. Сестрой, племянницей, другом, но не больше…или же, он еще просто не понимает этого? Как бы там ни было, он будет заботиться о ней до последнего и ту оплошность, что он допустил, нужно немедленно исправить. Два часа в размышлениях, мимолетные взгляды в сторону приоткрытого кабинета, за которым устроен погром и разбито самое ценное – полки с позолоченными кубками, которые он и его университетская команда получили еще в то время. Первые места, многочисленные медали за лучшую скорость и тактику игры, призы за победы в школьных, районных и городских соревнованиях – все шло к тому, что он должен был стать одним из игроков Chicago Bulls. Они с баскетбольным мячом стали неразлучными друзьями с тех пор, как мама впервые сводила его на игру. Матч захватил с первых минут, и Чон до сих пор помнит то состояние, в котором пребывал после игры. Полеты баскетболистов завораживали; различные броски, за которые почему-то давали разное количество очков, и даже яркая красивая форма игроков не оставили равнодушным. С тех пор как ему исполнилось пять лет, он всегда мечтал только о том, чтобы однажды выйти на поле и повергнуть противника в пух и прах. И чтобы весь зал скандировал его имя… Но эти мечты рассыпались, как карточный домик. После полугодовой комы баскетбол стал для него запретной территорией. Многочисленные удары битой по костям и органам – врачам пришлось собирать его по кусочкам. Колени раздроблены – удары по этим местам он даже не помнит. Чон вообще довольно смутно помнит тот день, и неудивительно – врачи говорят, что так его сознание пытается защищаться от вредного воздействия этих воспоминаний. Мужчина помнит только побелевшее лицо матери, которая склонилась над ним, когда он проснулся. Надо же…пришла. Его «сонное» состояние длилось полгода, а она успела постареть на все десять лет. От былых мышц, что украшали его тело в двадцать один, в двадцать два не осталось и следа. Он иссох, с трудом произносил самые простые слова, а о том, чтобы встать с постели и пойти погонять мяч, не было и речи. Даже шаг давался с трудом, и на восстановительный период ушло полтора года. Целых полтора года, которые он мог провести за границей, или деля комнату с лучшим другом. Тэхен… Ким отдал все, что у него было, все, что смог заработать на, сдвинувшимся с мертвой точки, бизнесе, влез в кредиты, в долги, с которыми пытался расплатиться на протяжении еще многих лет. Он молчал до последнего, не решался поднимать тяжелую тему, говорить, что родной отец принял решение отказаться от собственного сына, нежели оплатить дорогостоящую операцию. Паршивее, чем снаружи, Чонгук выглядел внутри. Человек без мечты – это лишь тень, проекция сознания, бесцельно блуждающая по миру. Сердце превратилось в камень, а дни протекали в гонках за попыткой урвать хоть какие-то эмоции, и, благо, рядом был человек, лучший друг, который подсуетился и поделился делами, которыми Чон до сих пор занимается. С тех самых пор прошло много лет. У них не было ничего, теперь они владеют целым миром. Чонгук смотрит на двери приоткрытого кабинета и тысячи воспоминаний в одночасье сливаются в одно…заплаканные глаза маленькой девочки, что из последних сил просит его прекратить, перестать делать ей больно, но он, казалось бы, уже и не видел пути назад. Глаза застилала пелена ярости, ведь она вторглась в его пространство, вклинилась в болезненные воспоминания и просто попала под раздачу. Иначе это не объяснить. Он был пьян. Но, проснувшись следующим утром и не застав Изабель в квартире, понял, что натворил. Опростоволосился, перешел грань допустимого, ведь она еще ребенок, не очередная его блядь, которая мило улыбнется на подобные реплики и продолжит дальше работать ротиком. Нет. Изабель другая в его глазах. Девочка, что по пьяни готова свернуть горы, а на трезвую опускать в смущении глаза. Она та, кто частенько попадает в передряги, заставляя его выходить из себя, та, которую он желает до потери сознания, когда видит в коротких шортиках или укутанную в полотенце после душа. Ее кожа распаренная, гладкая, бархатистая, горячая. Он каждый раз топит в себе желание прикоснуться к ней губами, провести языком, ощутить собственным телом. Это похоже на зависимость, одержимость, запретный плод для Адама в райском саду. Его накрывает с головой от ее запаха, ее настырного языка в своем рту во время поцелуев. Он возбуждается от одних только воспоминаний об ее жарком ротике. Что же будет, когда он решится перейти черту? Когда войдет в нее по самое основание? С этими мыслями, взбудораженный и даже слегка вспотевший, Чонгук преодолевает расстояние от парковки до одного из элитных жилых зданий. Тэхен варит кофе, когда слышит настырный звонок в дверь и улыбается ехидно, закусывая губу. Два дня. Прошло только два дня, а Чонгук уже готов выломать дверь в его квартиру. Ким просчитался, ведь он давал своему другу на раздумья одну неделю, в принципе, как и девушке, что сейчас мирно сопит на диване в гостиной, прижимая к себе Ентана. Ленивым шагом Тэхен доходит до двери и стоит еще какое-то время на одном месте. Он не торопится открывать. Проверяет Чонгука на прочность. И, как показала практика, терпение у друга явно отсутствует, ведь трель телефона начинает разлетаться по всей квартире в мгновение ока. – Какими судьбами? – Ким улыбается во все тридцать два, словно чеширский кот, когда открывает дверь. Чонгук, кивнув в знак приветствия своему другу, стремительно проходит прямиком в гостиную, не разуваясь. Он присаживается на корточки возле спящей девушки и прикладывает указательный палец к губам, когда замечает восторженное состояние померанского шпица, что изо всех сил виляет хвостом, увидев знакомого ему человека. Мужчина аккуратно прикасается к нежной щеке, ведет по ней большим пальцем, ощущая бархатистую, словно благоухающий заморский цветок, кожу. Придвигается ближе и оставляет мимолетный поцелуй в уголке ее губ. Как он скучал. Черт. Как же он скучал. Ему хочется прижать ее к себе, зацеловать каждый участок тела. Кажется, он сходит с ума. Совсем обезумел. Но это желание в нем такое сильное, что, кажется, умрет, если не сделает этого. Тэхен молча наблюдает за развернувшейся картиной и не может поверить своим глазам. Это точно Чонгук? Тот самый Чонгук, которого он знает вот уже тридцать два года? Да нет. Бред же. Это не может быть он. А иначе…Эта девочка явно что-то с ним сделала. Околдовала, приворожила, приклеила к себе суперклеем, да так, что не отодрать, как бы не старался. Разве что с кожей. – Поговорим? – Чонгук поднимается и кивает головой в сторону балкона, заставляя Кима следовать за ним. Холодный ветер, шум машин и сигналов скорой помощи, яркие блики фонарей, полная луна, мириады рассыпанных по небу звезд. Можно вздохнуть полной грудью и наконец-то ощутить умиротворение. Чон закуривается и опирается спиной на перила, смотря прямо на друга. – Твоя взяла, – говорит он, выдыхая сизый дым. – Я сделаю из нее великую женщину, а после отпущу. – Уверен, что сможешь? – Ким усмехается. Мужчина ступает голыми ступнями на холодный от морозной погоды мрамор и ежится от охватывающего его дискомфорта. – В этой истории все будет зависеть от нее, – пожимает плечами и устремляет взгляд на раскинувшуюся реку Хан посреди города, которую хорошо видно с высоты птичьего полета. – То есть, ты допускаешь подобное? – Жизнь не предсказуема. Но, в любом случае, я давить не стану. Захочет уехать, значит так тому и быть, захочет остаться со мной – возражений не последует. – Кажется, она в тебя… – Знаю, – перебивает. – Прекрасно знаю. Чонгук стучит каблуком по полу и внимательно рассматривает свое отражение в стекле напротив. Разве он заслуживает любви? Особенно после того, что сделал? Изабель чистый ангел, он настоящий дьявол. Им не суждено быть вместе, с какой стороны не посмотреть. Он не изменится, а ей однажды попросту надоест разбивать его барьеры, чтобы подступиться ближе. Они обречены. Их союз обречен. На провал. – Что собираешься с этим делать? – Ждать. – Чего? – Пока она будет готова. Она уже готова, Чонгук. Готова принять тебя таким, какой ты есть, со всеми твоими тараканами и темными сторонами. А ты? Ты готов? Вопрос, который остается без ответа. Чон выбрасывает окурок в почти заполненную пепельницу и возвращается обратно в гостиную. Нежно касается плеча и еле-еле толкает из стороны в сторону хрупкое маленькое тельце. Им пора домой. – Вставай, солнышко, – и так ласково, что Тэхена озноб прошибает. Чонгук заглядывает в сонные глаза, что часто-часто моргают, отказываясь воспринимать яркие лучи света, падающие от напольного торшера. Изабель натягивает на лицо плед и укладывается поудобнее, как снова слышит родной, до мурашек по телу, голос: – Ну же, поднимайся, – Чонгук улыбается и касается девичьих рук своей разгоряченной ладонью. Бель подскакивает мгновенно, словно ошпаренная кипятком, и, не верещи собственным глазам, смотрит на мужчину. Сглатывает вязкую слюну, стоит ее все еще дремлющему мозгу понять, что к чему. Отодвигается в сторону, когда видит, как мужчина тянет руку к ее лицу, ибо нечего касаться после того, что сделал. Обидел, унизил, втоптал в грязь, а теперь сидит перед ней как ни в чем не бывало и улыбается. – Что ты здесь делаешь? – звучит грубее, нежели в голове. Изабель поправляет, растрепавшиеся после сна, волосы и натягивает рукава водолазки на самые пальцы, ощущая небывалую прохладу в квартире. Девушка зевает пару раз и все так же продолжает уничтожать Чона взглядом. Но тот лишь больше улыбается и окончательно выбивает землю из-под ног в тот момент, когда поддается вперед и целует в щеку. Одно мимолетное прикосновение губами. Жар распространяется по телу с небывалой скоростью, кровь в венах закипает, циркулируя, разносит по организму расплавленное железо, во рту в одно мгновение пересыхает и утолить жажду можно, разве что только с помощью его губ. – Собирайся, мы едем домой, – все так же, глаза в глаза. Он чувствует победу, когда видит загорающийся блеск на дне зеленых омутов. Она хочет броситься на него и избить. За всю боль, что пережила, за все эмоции, через которые пришлось пропустить собственную душу. – Я никуда с тобой не поеду, – резче, чем хотелось бы. Отбрасывает в сторону одеяло и, задрав в привычной манере к верху подбородок, отворачивается от него, намереваясь встать с дивана. Черт, как же он скучал по этому. Несносная, несносная девчонка, что всегда идет поперек его правил, нарушает все его устои, привычный образ. Ни одна, еще ни одна девушка не смела перечить ему, строить козни, грубить, отшивать, ставить на место. Кто же ты, дьяволица, что во мраке ночи надеваешь красное? Он смеется и одним движением забрасывает девушку на плечо. Легкая. Слишком легкая для него. Брыкается, извивается, бьет руками по спине, плечам, заднице, коленями в живот, по рукам. Она не простая. И не сложная. Она такая, какая есть. И остается только смириться, принять со всей болью, страхами, как и ей его. – Отпусти меня немедленно, – кричит, рычит, кусается и вырвавшись, бегом возвращается обратно на диван, закутываясь в одеяло. Красная от злости, тяжело дышит и с трудом выговаривает: – Я. Никуда. Отсюда. Не. Уйду. Для Чонгука эти слова ничто, пустой звук, ведь в конечном итоге будет так, как он сказал. Мужчина переглядывается с Тэхеном, на что тот лишь пожимает плечами, и снова возвращается к разбушевавшейся девушке, присаживаясь перед ней на корточки. – Что ты хочешь, чтобы я сделал? – уже серьезно, скрещивая пальцы в замок на коленях. – Проси что угодно, кроме извинений. – Мне ничего от тебя не нужно, – гордая, отворачивается, разыгрывает целый спектакль, но в душе понимает, что, если он сейчас уйдет, она распадется на атомы. Что угодно, кроме извинений… Твое «прости», Чонгук, решило бы в одночасье все проблемы. Изабель бы простила, произнеси ты это в слух, ведь она только этого и ждет. Не бриллиантов, не роскошных шуб или дорогих брендовых шмоток. Элементарное «прости» и она всецело, без остатка, твоя. – Ну же, милая, – касается оголенного участка коленки и гладит круговыми движениями. – Ты абьюзер? – серьезно спрашивает и в ожидании ответа смотрит в темные глаза напротив, затаив дыхание. Чонгук замирает и лишь Тэхен давится собственными смешками, прикрывая рот ладонью. Мужчина не выдерживает и смеется во весь голос, стоит Чону бросить на него свирепый взгляд. – С чего ты…– теряется. – Что за бред ты несешь? – Ты не болен раздвоением личности, но, в то же время, у тебя частые смены настроения. Я не знаю, что мне думать. – Нет, Изабель, я не абьюзер. – Тогда…– девушка замолкает в нерешительности. – Пообещай мне, что не причинишь больше боли, прошу. Сейчас, в этот самый момент, Изабель смотрит на него не невинным детским взглядом, как было прежде. Она открывает занавес и показывает ему свою душу, отчего зеленые глаза становятся темнее и в них столько всего происходит. Хаос, разруха, кутерьма, неразбериха и среди всего этого водоворота есть маленький мирок, собственноручно созданный ей самой, он отгорожен от реальности шатким забором, что при малейшем дуновении ветра норовит развалиться. Она оберегает его, как зеницу ока, ухаживает, лелеет, дарит всю свою любовь без остатка. Ее глаза тоже могут быть жестоки, как и его, в них тоже может быть много боли, обиды, ярости. Чонгук не видел этого прежде. Или, быть может, она просто ему этого не показывала? Сильный ребенок снаружи, разбитое, изувеченное дитя внутри. Смех, счастье, радость мнимы. Это лишь обложка к книге, которая редко кого может заинтересовать. Другое дело видеть боль, страдания и упиваться этим, читая. Изабель как никто другой знает, что доверять нельзя. Свои тайны, секреты, переживания нужно держать при себе. Потому что исковеркают, перекрутят, перевернут и подадут на блюдечке с золотой каемочкой совсем не то, что должно было быть. Посмеются, унизят, грязью обольют, тем самым сделав больней. Кому она нужна, чужая боль? Верно – никому. Поэтому…Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои… – Обещаю, – на выдохе. Кивает головой и поднимается, раскрывая девушке свою ладонь. Понедельник – Чонгук! Чонгук! Чонгук! – громкий выкрик из кухни и сумасшедший поток ветра, что сможет запросто снести с ног. Изабель за считанные секунды оказывается на диване в гостиной рядом с мужчиной и толкает того в бок, привлекая внимание. – Давай пиццу закажем? – воодушевленно капается в телефоне, пролистывая меню вниз и вверх. – Здесь есть шестидесяти сантиметровая с курицей и ананасами, а еще с пепперони и…о-о-о с рукколой и беконом, – поднимает взгляд на Чонгука, что заинтересованно смотрит новости, пропуская мимо ушей слова девушки. – Шестьдесят сантиметров…– рассуждает в слух, сложив губы в форме «о». – Это же объесться до отвала. Мужчина лишь бросает мимолетный взгляд на Бель и добавляет громкость телевизора. – Ты вообще слышишь, что я говорю? – недоумевает, тыкая Чона в плечо указательным пальцем. Сначала легонько, но по мере того, как затягивается молчание, увеличивает силу и, в итоге, почти бьет ладонью. – Я. Смотрю. Новости, – цедит сквозь зубы, перехватывая девичью ручку. – Ты что, старый дед? – и смеется сама же со своего умозаключения. Чонгук закипает в одно мгновение, ведь эта девчонка уже не в первый раз называет его старым. Да и, к тому же, достала его уже, проходу не дает на протяжении всех выходных, ходит за ним попятам, постоянно что-то требует, спрашивает, о чем-то расспрашивает, а ему только и хочется, что элементарной тишины. Но, видимо, побыть в одиночестве он сможет разве что на Марсе, да и то навряд ли. Она ото всюду его достанет. – Делай что хочешь, Изабель. Только меня не трогай! – зло, практически срываясь на крик. Девушка стискивает зубы и тяжело дышит. Смотрит в его глаза пристальным взглядом минуту, две, три, а потом подрывается с места и выдает: – Ненавижу тебя! Среда Устроившись поудобней на кровати, Чонгук надел на переносицу очки и достал книгу из прикроватной тумбочки. Взъерошил мокрые после душа волосы, открыл нужную станицу и принялся внимательно читать. За окном, как и актуально для поздней осени, барабанит дождь. Он звонко ударяется по стеклу, оставляя грустное напоминание о том, что его время вышло. Впереди зима и его вахту заменят пушистые снегопады. Проходит час, может, два. Мужчина не следит за временем, переносясь в одну из увлекательных историй Алекса Михаэлидес «Безмолвный пациент». Отвлекает его скрип двери и появившаяся в комнате фигура с подушкой в руках. Изабель стоит с невинной улыбкой на лице, в бежевого цвета пижаме и с растрепанным пучком на голове. Чонгук готов поклясться, что его сердце остановилось и стало стучать в обратном ритме, отсчитывая удары ровно до того момента, как его маленькая Мэри точно так же прибегала в спальню с подушкой в руках. Папа, мне страшно, можно я посплю с тобой? – Ты не против, если я побуду с тобой какое-то время? – мнется в проходе, переступая с ноги на ногу. Конечно, солнышко. – Против, – сглатывает вязкий комок, состоящий из воспоминаний. – У тебя есть своя комната, – и указывает на дверь. Изабель игнорирует слова мужчины. Проходит в глубь спальни, бросает подушку на кровать и плюхается следом, забираясь под теплое одеяло. – Я ведь сказал тебе, убирайся! – негодует, и пытается скинуть девушку с кровати. – Я побуду здесь совсем чуть-чуть, – смеется Бель, пропуская мимо ушей неприятные слова. Она отталкивает от себя руки мужчины и придвигается ближе. – Один часок, – выставляет указательный палец и строит невинную гримасу, выпячивая вперед нижнюю губу: – Ну, пожалуйста. Чонгук лишь тяжело вздыхает и возвращается к прочтению книги. Первая страница, вторая…Не улавливает смысл, пропускает из виду слова, а все потому что не может сосредоточиться, громкое дыхание прямо в ухо отвлекает. Изабель заинтересованно заглядывает через плечо мужчины в книгу, пытаясь уловить хоть какой-то смысл. Ей не столько важно, что он читает, сколько важна близость, ощущение разгоряченного мужского тела под боком, его дыхание, его запах. – Не могла бы ты немного отодвинуться? – Чонгук поворачивает голову влево и сталкивается с девичьим лицом, что находится практически в сантиметре от его. Дыхание Бель учащается, взгляд бегает, ресницы трепещут. Он красивый. Прекрасный. Мужественный. Сексуальный. И он настолько близко, что поддайся она вперед, как вновь ощутит эти желанные губы на своих. Девушка нервно сглатывает и прикрывает глаза, когда он поддается чуть вперед и прикасается своим носом к ее. Так трепетно. Так чувственно, что по телу проходит электрический заряд, а колени начинают дрожать. Внизу живота завязывается узел и потеют ладони. Чонгук снова поддается вперед, она отстраняется назад. С закрытыми глазами может полагаться только на свои ощущения. Снова вперед, и снова назад. Он мажет губами по ее острой скуле, опаляет дыханием и так уже разгоряченную кожу. Вперед – назад. – Вот так лучше, – говорит с ехидством, усмешкой и возвращается на свое место, утыкаясь в книгу. Прямо сейчас он откровенно посмеялся над ней. Нет, не так… Он воспользовался ее положением, ее влюбленностью. Ведь он знает. Изабель открывает глаза, разочарованно выдыхает и опускается на кровать, кутаясь в одеяло. – Ненавижу, – тихо бубнит себе под нос, обминая подушку, которую принесла. Чонгук может вздохнуть спокойно. Он начинает чтение заново, возвращаясь на пару страниц назад, углубляется в события и по прошествии, наверное, часа, произносит: – Думаю, тебе пора идти к себе, – снимает очки, трет переносицу, убирает книгу в верхний ящик, а когда обращает свое внимание на девушку, то замечает, что она уже спит, мило подложив ладонь под голову. Сердцем к сердцу. И чтобы один ритм на двоих. – Видимо, пора уходить мне, – шепотом. Поправляет одеяло, укрывая открытую спину Изабель, и, взяв со своей стороны подушку, уходит в гостиную на диван. Пятница – Чонгук! Чонгук! Быстрей, пойдем! Пойдем! – Бель хватает мужчину за руку и тянет к выходу, надевает на себя первую попавшуюся, по всей видимости, мужскую куртку, запрыгивает в сапоги на босу ногу и выскакивает из квартиры. – Быстрей, Чонгук! – слышится откуда-то со стороны лифтов. Изабель, словно полоумная, выбегает из здания, останавливаясь под тускло-горящим фонарем. Девушка устремляет взгляд в небо. Туда, откуда большими хлопьями сыплется снег. Снежинки танцуют вальс, осыпаясь прямо на темные волосы девушке. Первый снег. Он за считанные секунды покрывает собой все пространство вокруг, превращая город в подобие прекрасной сказки. Девушка заворожено наблюдает за бесконечностью кружащихся в воздухе снежинок. Щурится, когда замерзшие льдинки опускаются на нос или попадают в глаза. – Невероятно, не правда ли? – обращается к Чону, что ленивой походной подходит к ней. Для него – нет. Для него первый снег служит напоминанием о страшной потери. Он не разделяет радость Изабель и лишь небрежно бросает: – Повзрослей, – так холодно, что девушку охватывает озноб. А, может, это связано с опустившейся до нуля отметки на градуснике? Как бы ни так, она совершенно не думает о том, что стоит в одних шортах с голыми ногами посреди улицы. Чонгук разворачивается и практически заходит в здание, когда Изабель, словно сама с собой, начинает говорить: – Моя мама говорила, что с первым снегом в нашу жизнь приходят только самые светлые моменты, что с наступлением зимы мы меняемся и происходит это всегда только в лучшую сторону, – не уверено, дрожащим голосом, пристально глядя на фонарь, в свете которого играются, словно укутанные в белоснежные шубы, снежинки. – Она умерла, когда мне было пять. Но несмотря на это, я продолжаю верить, что все образуется, что с первым снегом жизнь действительно станет лучше, – одинокая слеза скатывается по щеке, за ней другая, и третья. – Глупо, да? Возможно, я действительно ничего не смыслю в этой жизни, но я стараюсь не унывать, идти по протоптанной дорожке и слепо верить в лучшее. Чонгук оборачивается, стоит Бель замолчать. Он наблюдает за тем, как девушка смотрит в небо со все еще радостной улыбкой на лице и с мокрыми от слез глазами. Медленно подходит и останавливается рядом. Делает тяжелый вздох, поднимает голову, замечая, как сумасшедший поток ветка кружит вихрем сыплющийся снег, и шепотом проговаривает: – Моя дочка умерла, когда выпал первый снег. Был гололед, машину вынесло на встречную полосу, удар пришелся как раз на нее. Изабель переводит взгляд на мужчину. Она не задает вопросы, лишь не может сдержать в себе поток льющихся слез. Бросается в его объятия и обнимает крепко-крепко, так сильно, как только может, утыкаясь лицом в распахнутую грудь. Плачет навзрыд. Потому что понимает. Действительно понимает, что он чувствует. Потому что знает. Знает, что такое потерять родного человека. Они – далекие люди, что стали такими близкими, благодаря пережитой однажды боли. Они – люди, что умудрились найти друг друга с разных уголков земли. Чонгук гладит содрогающуюся от слез девушку по спине, прижимает к себе и нежно целует в висок. Успокаивает. Сердцем к сердцу. И чтобы один ритм на двоих.