Weakness

***

Можно бежать от цунами, священников и долгов,

прятаться по безлюдным ночлежкам от военкома.

Хочешь? – меняй тараканов и щели пустых домов…

но от себя не уйти:

потому как «в себе» – ты дома.

Где каждая трещина на потолке знакома.

– У тебя что-то срочное? – задает вопрос мужчина, не отрывая взгляда от «важных» документов. – Ты звонила мне тридцать семь раз и... – И все эти тридцать семь раз ты не брал трубку, – девушка в ярко красном платье, прикрывающем какие-то сорок процентов ее тела, кивает головой, похотливо закусывая нижнюю губу. – Да, я в курсе. – Я был занят. Короткое, выплюнутое холодно, в переводе с мужского означающее: «ты для меня не важна». Виен лишь закатывает глаза на подобную формулировку ответа. И где-то в глубине души, совсем на ее задворках, девушка знает, как сильно ее ненавидит Чон. Но в реальности же не хочет этого принимать, абстрагируясь от глупых мыслей, прогрызающих основание черепной коробки. – Не сомневаюсь, – ведет наманекюренным ноготком по нижней, слегка припухшей губе из стороны в сторону, не замечая, как Чонгук кривится от нежеланного разговора. – Видела своими собственными глазами. Неделю назад. В клубе. Ким представляет себя актрисой. Актрисой погорелого театра. Где все: зрители, персонал, дублеры, стилисты – ВСЕ боготворят ее, превознося на королевский трон. Для нее жизнь – простая игра. Не важно, на поражение или на выживание – она играет, как в последний раз. Смеясь, когда нужно плакать и плача, когда нужно смеяться. Девушка натягивает на лицо счастливую улыбку, скрывая настоящую маску отчаяния и всепоглощающей боли, разворачивается в пол оборота, забрасывая ногу на ногу. Подтягивает край платья – выше, чтобы было видно черное кружево трусиков, смахивает с удлиненных замшевых сапог стоимостью в несколько тысяч евро невидимые пылинки и как ни в чем не бывало поднимает взгляд на мужчину, что наизусть знает ее спектакль. Выучил, пересматривая снова и снова на протяжении двадцати с лишним лет. Главными чертами характера Виен всегда являлись и являются напускное лицемерие, собственничество, притворство. И последнее чаще всего приводит к необратимым последствиям – девушка настолько вживается в роль, что забывает – какая она настоящая? Та, что испытывает неописуемое счастье вперемешку с разрывающей изнутри радостью от всего, что происходит в ее жизни или та, что хочет броситься под поезд от сердечной пустоты? Виен не желает меняться. Ее устраивает ее настоящая жизнь. Ведь с самого детства девушку как будто бы бросили на произвол судьбы. Взяли из дома малютки в возрасте двух месяцев, потому что самостоятельно зачать второго не получалось, научили обращению «мама» и «папа», показали красивую жизнь и убедили в том, что однажды, лет так через пятнадцать – двадцать она выйдет замуж за того, кого выберут ради расширения семейного бизнеса. И они выбрали. Только не того. Пятилетней девочке же ничего другого не оставалось, кроме как молча кивать, да внимать каждому сказанному слову, потому как родители плохого не посоветуют и плевать, что все это время она будет пешкой в чужой игре, ведь ее жизнь красива, роскошна, элегантна, она может позволить себе все, что захочет – путешествия, бриллианты – куда же без них? – прислугу, личный самолет, челов… Но не ЕГО. Ее чувства не взаимны – никогда не были и не будут. Родители хотели вырастить совершенство, но не заметили, как своими же руками сломали ее. Ведь… Она словно в ловушке собственного подсознания. Остановилась на том моменте, где была счастлива. Один раз и навсегда. – Так ты поэтому пришла? – мужчина нервно отбрасывает стопку документов в сторону, откидывается на спинку кресла, прикрывая от досады глаза и потирая пальцами переносицу. – Устроишь очередной скандал? Звонкий смешок разрезает напряженный воздух помещения. Ким смешно. Всегда было смешно с того, какой она является в глазах окружающих. Скандал? Серьезно, Чон? – Нет, что ты, я ведь не истеричка. Виен улыбается, показывая ровную белоснежную полоску зубов. В уголках ее глаз скопились небольшие морщинки. На лице счастье. Но разве это то, что она сейчас испытывает на самом деле? Глаза – зеркало души. И как бы ты не старалась, Виен, свою боль ты никуда не спрячешь. Можно притворяться, заигрываясь, теряясь в ролях. Менять города и страны, заводить новые знакомства, избавившись от старых. Можно выбросить SIM – карту, разбить телефон. Поменять место жительства, в конце концов. Купить квартиру, виллу, дачу, домик у моря. Жить, как отшельник. Быть как попутчик, для кого-то нового и незнакомого. Радоваться, смеяться, выплясывая у костра, но ни в коем случае не забывать, что всегда берешь с собой себя. – Верно, – подмечает, слегка кивая. – Ты не истеричка, а всего лишь эгоистичная стерва, возомнившая меня своей собственностью, – кривится, подчеркивая мимикой каждое сказанное слово. Для Чонгука Виен нечто раздражающее, зудящее под кожей, мелькающее перед глазами, словно бельмо. Он не может относиться к ней адекватно, разговаривать со спокойствием в голосе и без злобы–агрессии во взгляде. Она ошиблась. Просчиталась. Однажды проигралась по-крупному. Ей казалось, – вернее – ей внушали, – что весь мир крутится вокруг нее. Она в эпицентре событий. Великолепная Виен – завидная холостячка, будущая миссис Чон. Олицетворение женственности, недоступности, принадлежащая только одному мужчине. Верная женщина – желанная для многих в высшем обществе. Она светится в лучах славы, подпитываясь сплетнями. Всегда с высоко поднятой головой, не падкая на случайные интрижки и мимолетные знакомства. Для нее есть только один. Он эталон. Идеальный. Лучший во всем. Превосходит всех и каждого. Он на вершине. Правит ее миром. Вот только…Она потеряла его. Одна ошибка стоило всего. Девушка думала, что никто не узнает – так и должно было быть. Но вот уже буквально через неделю ее прижали к стенке. И кто? Собственный отец, который никак не ожидал подобного от своей дочери. Сослались на невиновности, избавились от улик, заплатили свидетелям, но не учли одного – маленький факт, ставший решающим в этой истории – у стен всегда есть глаза и уши, и предусмотреть абсолютно все – невозможно. – В этом мы похожи, не так ли?! Изгибает правую бровь, не отводя от мужчины пристального взгляда. Медленно ведет пальчиком по кожаному подлокотнику массивного кресла и старательно скрывает то, что набатом стучит в висках. За большими панорамными окнами медленно ползут сумерки, застилая собой многомиллионный город. Где-то там, вдалеке, зажигает свои огни телебашня Намсан, переливаясь оттенками синего, сменяя их на зеленый, красный, фиолетовый. В небе загораются первые звезды, на горизонте все еще заметно уходящее солнце. В воздухе густым облаком поднимается дым от действующих заводов, высокие равнины скрываются под тяжелым туманом – близится окончание дня. Девушка тяжело вздыхает, задумываясь о сущности собственной жизни. И порой, ей кажется, что лучше бы она осталась на улице, нежели оказалась запертой в золотой клетке. По сути ведь разница небольшая – что там, что здесь – все одинаково. И хочется было закричать в голос, да вот только он уже давно не такой звонкий – хриплый, прокуренный, с нотками отчаяния. И если задуматься, углубиться в данную тему – это тяжело. Тяжело всю жизнь быть собственной тенью и делать то, что говорят. Виен давно уже смирилась со своей участью. Вернее – та ее часть, что привыкла всем угождать. Вторая же ее сущность пытается изо дня в день разорвать стальные оковы, что связывают ее по рукам и ногам, выбраться на поверхность и громко заявить о том, что с нее хватит. Хватит лицемерия, лжи, предательств, неразделенных чувств, одиночества. Хватит боли. Она закатывает истерики, устраивает погромы каждый раз, когда чувствует, что вот-вот сорвется, слетит с катушек. Хочет высказать все и всем, как на духу, рассказать, что она думает о каждом, да вот только… Снова и снова подносит лезвие к венам – режет не поперек, а вдоль. Чтобы наверняка. Чтобы не проснулась. Не спасли. Но каждый раз она приходит в себя, лежа на пуховых перинах в собственной V.I.P. – палате. К ней, впрочем, как и всегда, приставлен ряд врачей, медсестер, десятки человек охраны, снующих из стороны в сторону вдоль длинного больничного коридора, стараясь не отходить от объекта дальше, чем на десять шагов. И весь этот ад повторяется снова – множество однотипных вопросов, разговоры с психологами, лживое волнение в глазах, мнимые переживания и никто…Еще ни один человек не попытался понять ее, узнать, что же на самом деле творится на душе, принять такой, какой она есть – со всеми расстройствами, сомнениями, проблемами. Она всего лишь хочет, чтобы ЕЕ заметили. Разве это так много? – Ближе к делу, Виен. У меня много работы. Откатывается на кресле на пару метров от стола, вытягивает вперед ноги, поправляет растрепавшиеся волосы, бросает беглый взгляд на время, думая лишь о том, как сильно он жаждет оказаться в собственной квартире – подальше от психически неуравновешенных особ. Абстрагируется от напряженной обстановки, хмуро обводя взглядом темно-красный зимний закат за окном – это интереснее, нежели девушка, снова и снова капающая ему на нервы. Тарабанит указательным пальцем по подлокотнику кресла, задумчиво закусывая нижнюю губу. «Быть может заказать самгепсаль? – задается про себя вопросом мужчина. – Интересно, она уже поужинала?» Под «она» Чонгук подразумевает маленькую пигалицу, которая выклевала ему весь мозг своим молчанием и удерживанием дистанции. И вроде бы, чем ты не доволен Чон? Она молчит. Разве это не круто? Ведь вас, мужчин, всегда раздражает излишняя болтовня. Но причина кроется совсем в другом. Она держит слово. Упрямая, характерная, несносная. Ни доброго утра от нее не слышит, ни доброй ночи. – За последнее время я довольно часто нарушала твое личное пространство, – сделав определенные выводы. – Ты прав. Я попросила забыть о случившемся. Что ж, давай сделаем так, как и обусловились. Больше этого не повторится. Он и подумать не мог, что все будет так серьезно. Мысленно усмехался:«Охладеет и прибежит сама, как делает это постоянно.» Но…Просчитался. Не понял, что задел за живое, обидел серьезно. Теперь мучайся, Чон. Мучайся и думай над своим поведением. Ведь она не одна из твоих блядей, о которых можно вытирать ноги. Она ранима. Она прекрасна. Она недосягаема... Улыбается всем, но только не ему. Смеется с глупых видеороликов в инстаграме, а на него бросает испепеляющие взгляды. Демонстративно отворачивается, уходит, стоит ему только появиться на горизонте. Отстраняется, словно от удара током, как только он прикасается к ней – а он прикасается… потому что хочет – не может иначе. Потому что цепляет не на шутку ее поведение, потому что сдерживается изо всех сил, дабы не прижать ее к стенке и не показать, с каким зверем она играется, глупая, потому чт… – А когда у тебя ее было мало? – с легкой иронией в голосе. Вырывает из транса, заставляя мужчину обратить на себя внимание. Для нее он всегда занят. И даже рассматривание ничем не примечательного пейзажа за окном куда занимательнее, нежели она. – Зато тебе, как я вижу, совсем нечем заняться, – кривляется, указывая на очевидные вещи. Для Чонгука Виен не более, чем девочка для битья. Та, на которой всегда можно отыграться, высказать все прямо в лицо, не заботясь о чувствах и эмоциях. Она никто. – Что у тебя с ней? Наконец-то звучит тот самый, волнующий ее вопрос. Собственно говоря, ради которого она сюда и заявилась. Ты слишком предсказуема, Виен. Тебе не кажется? – С кем? – Не прикидывайся, Чон. Ты прекрасно понимаешь о ком речь, – тянет слащаво, с напускным безразличием на лице. – С девчонкой, что живёт у тебя. Весь внутренний мир переворачивается с ног на голову, в ожидании ответа. Страшно представить, что Чонгук снова может испытывать к кому-то сильные чувства. И снова не к ней. Вот уже как неделю девушка сама не своя. Хотела позвонить – останавливала себя множество раз. Звонила – в ответ долгие протяженные гудки, что подрывали каждый напряженный нерв. Хваталась за таблетки – выпивала большее количество, чем нужно. Снотворное, успокоительное, антидепрессанты – они стали неотъемлемой частью ее жизни. Рвала на себе волосы, грызла ногти, предумышленно ранила свое тело. Почему это съедает тебя, Виен? Потому что он принадлежит всем, но только не тебе? Проснись, милая, это лишь игры разума. Ты НЕ любишь его. – Ах вот почему ты здесь, – смеется наигранно, нервно заправляя за ухо выбившуюся прядь. – Не думаю, что тебя это касается. Напряженная атмосфера. Напряженный разговор. Будь убийство не уголовно наказуемо, Чон давно бы уже пустил ей пулю в лоб. – Как раз-таки наоборот, – медленно поднимается на ноги, обводит ладонями изгибы своего тела, якобы поправляя задравшееся в некоторых местах платье. – Ведь перед тем, как подойти к ней и поцеловать, ты прожигал меня взглядом. Хотел вызвать ревность или причинить боль? Кошачьей походкой подходит к толстому стеклу, устремляя взгляд на собственное отражение. Это ведь не ты, не так ли? Эта уверенная в себе девушка не может быть тобой. Потому что ты – настоящая ты, – это позор. Жалкое подобие человека. Отродье с неизвестной родословной. Ты пытаешься быть выше этого, заполняешь душевную пустоту дорогими тряпками, улыбаешься на камеры папарацци при первом возможном случае на очередном открытии филиала твоей семьи, смеешься, опрокидывая четвертый бокал шампанского, после чего с помощью личного водителя забираешься в тюнингованный Range Rover и стоит только закрыть за собой двери и остаться наедине со своими мыслями в пустой безжизненной квартире, как все маски в одночасье слетают, и ты кричишь не своим голосом от того, что не хочешь жить. Ты можешь обманывать всех и каждого, но мы то с тобой знаем, кто ты есть на самом деле. И настоящая ты – ничтожество. Признай это, Виен. Тебе полегчает, обещаю. – Думаю, и то, и другое, – потирает подбородок, вперившись взглядом в женскую спину. – Почему? – невинный вопрос слетает с губ и Виен медленно оборачивается. На ее лице застывает недоумение, брови слегка сдвигаются к переносице. Почему он ненавидит ее? За что? Ведь она всегда была предана только ему одному … – Ты знаешь, почему. – Нет. – Ви…– на выдохе. – Почему бы тебе не отправиться в Швейцарию? Слышал, отец подыскал тебе хорошую клинику, отд… – Я не больна! Выкрикивает, перебивая. Сжимает кулаки с такой силой, что нарощенные ноготки впиваются в кожу, оставляя рубцы. Почему? Почему все считают ее больной? Неуравновешенной? Истеричкой? Почему все и всегда причиняют ей только боль? Она ведь тоже человек. Со своими мыслями и переживаниями – …вращающимися вокруг одного человека, но это пока опустим. У нее есть чувства, эмоции, которые порой зашкаливают до предела. Потребности, в конце концов. Потребности в нем. Вот только…Задумывалась ли ты хоть раз, Виен, что будет, когда он будет тебе принадлежать? Ты поиграешься день, два, неделю, месяц, а потом тебе наскучит, надоест – как с желанной долгое время игрушкой, которую оберегаешь до тех пор, пока что-нибудь в ней не сломается или не купят новую. Чонгук не идеален. Никогда не был и не будет. Он уже сломан. Сломан ей, Алексой, жизнью… Просто она не желает этого замечать, понимать, потому что всю жизнь твердили обратное. Потому что она однажды нарисовала в своей голове этот идеальный образ, раскрасила маслом, покрыла лаком и повесила на видном месте. Теперь ходит, любуется. И исправлять страшно – ведь ненароком можно допустить ошибку и в конечном итоге картина отправится в утиль. – Тогда не строй из себя дуру! – переходит на повышенный тон. – Мы с тобой уже через это проходили и ты, милая моя, хорошо знаешь, почему мне приносит нереальный кайф наблюдать за тем, как ты страдаешь, мучаешься, ломаешься от безысходности, – уничтожает взглядом, сравнивает с землей. –Возможно, я болен в какой-то мере, признаю. И, возможно, мне бы так же, как и тебе, пошло на пользу лечение, – поддается вперед, опираясь локтями на колени. – Но, знаешь, думаю, что каждый, будучи на моем месте, вел бы себя точно так же. Ведь не просто изо дня в день наблюдать за убийцей собственного ребенка, разговаривать с ней и стараться держать себя в руках. Выплевывает брезгливо, глядя на нее, как на грязную оборванку. Внутри ураганы, теракты ведут личности, подрывая итак уже неустойчивую психику. Он хочет, чтобы она страдала, мучилась, переживала снова и снова – день ото дня – то, что он переживает, то, что он чувствует, утратив способность жить, испытывать эмоции. Для него мир давно предстает в черно-белых цветах. Безжизненный, бескрасочный – темный, мрачный, скорбный. И всему виной одна дрянь, – та, что возомнила себя властителем судеб. Та, что решила, что ей по праву отобрать чужую, еще совершенно молодую, жизнь. – Я этого не делала, Чонгук! – дыхание учащается, кровь подступает к лицу. – Я любила Мэри как свою собственную дочь. Ложь. Или никому здесь не нужные оправдания. Чонгук слышал их множество раз. Слово в слово. Предложение в предложение. Словно дежавю. – Ты должна учитывать, что со всей своей властью за спиной я отношусь к тебе лояльно, хотя давно уже мог упечь за решетку, – продолжает, игнорируя сказанные девушкой слова. – Не делаю этого только по одной простой причине – из уважения к твоей семье. – Я не причастна, Чон! Услышь меня, прошу! Виен умоляет, заглядывая в глаза. Ноги девушки становятся неустойчивы, и она чуть было не падает с высоких каблуков своих дорогостоящих сапог, желая сделать шаг вперед. Чонгук умеет причинять боль – бьет в самое сердце без какой-либо жалости. Он всегда был таким – беспощадным. По крайней мере – к ней. Виен, наверное, та единственная (прокаженная) девушка, которая не ощущала его любви, ведь… На ее глазах он был ласков со всеми – Алекса Ван (Пак), Саманта Чон (Вуд) – затерявшаяся в Сеуле иностранка, – и та сумела охмурить его, растопив ледяное сердце, – Изабель Мартин – новая пассия или же…нечто большее? Как бы там ни было, Виен единственная на кого обрушилась вся его ненависть. Заслуженно? Возможно. Но…Что если все это ошибка? – Почему? – пожимает плечами мужчина. – Почему я должен верить тебе, Виен? Почему должен прислушиваться к долбанной психопатке? – переходит на крик. – Тебе всегда, ВСЕГДА было мало меня. И что в итоге? Ммм? – ждет ответа, которого не следует даже спустя пары минут тишины. – А в итоге ты сломала не только мою жизнь, но и лишила ее ни в чем не повинного ребенка. – Это была не я, – отрицательно качает головой из стороны в сторону, словно болванчик, смахивает скатывающиеся слезы по щекам. – В этот раз – нет. – В этот раз…– повторяет горько. – Тогда кто? Очередные подосланные наркоманы? – делает предположение. – Неужели ты так ничего и не поняла? Неужели не ощутила укола совести в тот момент, когда я находился в коме? – Тот момент был пыткой для меня, – признается шепотом. Мысленно прокручивая в голове тот день, девушка чуть было не задыхается от нахлынувших эмоций. Она всего лишь хотела доказать ему правду – он не любим Алексой, – и у нее это получилось, отчасти. Правда, весьма гнусным образом. Те ребята на избитом пикапе должны были лишь вразумить глупого мальчишку, доставить парочку травм, благодаря которым он останется в Сеуле. И все. Баста. Песенка спета. Алекса меркантильна. Она бы не смогла пережить подобного. Сосуществовать с простым парнишкой на съемной квартире, где трещины на стенах, односпальная кровать и кое-где свисающая на потолке паутина – разве об этом она мечтала? Нет. И еще раз нет. В ее планах была красивая жизнь, роскошная, элегантная и она, собственно говоря, это получила, сделав выбор в пользу другого человека. – Слабо верится, – очередная усмешка. – Ты ведь именно этого и хотела – оставить меня здесь, в Сеуле, раз и навсегда закрыть доступ к лиге NBA, – разве нет? Травма номер один – лишение любимого дела. Для Чона баскетбол был в то время смыслом жизни… Нет, не так – самой жизнью. Он не видел и не представлял себя никем другим. Детская мечта переросла в юношескую, затем стала целью и, в конечном итоге, оборвалась, оставляя разрушающие после себя раны. – Я не думала, что все обернется именно так. Они должны были лишь припугнуть тебя… Виен… …Уверенная в себе девушка. Она трещит по швам, рушится на глазах. Занавес опускается. Спектакль окончен. На сцене в свете ярко-желтого софита остается ничем не примечательная девочка в оборванном платье, стоя босыми ногами на затертом от времени ковровом покрытии. Ее волосы взлохмачены, спутаны кое-где, кожа бледная, под глазами залегшие синяки, потрескавшиеся губы. Кто она? Ее душа. Избитая, потрепанная, жаждущая спасения или…успокоения. – В этом вся и проблема, Виен – ты не думаешь! – говорит серьезно, с силой ударяя ладонью по столу. – Никогда не думаешь о вытекающих последствиях! Как бы она ни старалась, он никогда не принадлежал и не будет принадлежать ей. Потому как ненавидит ее каждой клеточкой собственного тела. – Чего ты хочешь от меня, Чон? – задыхаясь от подступающей истерики. – Чтобы я на колени встала? – за несколько шагов преодолевает разделяющее их расстояние и, останавливаясь возле стола, кладет руку на сердце. – Я делала это сотни…Нет…Тысячи раз, но все без толку, ты… – Это не вернет умершего ребенка, Ви, – перебивая с досадой в голосе. Чонгук пару раз качает головой из стороны в сторону, явно намекая на то, что бессмысленный разговор окончен. Они проходили через это снова и снова, но каждый раз Виен делает вид, что слышит об этом впервые. Нет смысла продолжать говорить с тем, кто не дружит с собственной головой. – Умоляю, поверь мне – это была не я. – Разговор окончен, – отмахивается, отворачиваясь, и пытается снова вникнуть в документы, да вот только ничего не выходит – мысли хаотично разбросаны в голове. – Покинь мой кабинет. – Прошу, Чонгук, не отталкивай меня, – Виен хватается за мужскую руку обеими руками, твердо сжимая ее в своих ладонях. – Поверь – я любила твою девочку, любила Мэри и никогда, НИКОГДА, слышишь? – трясет несколько раз, пытаясь достучаться до него. – Не причинила бы ей боль. – У тебя есть минута, чтобы убраться отсюда, – холодно, со сталью в голосе. Одергивает руку, возвращая ее на столешницу. – В противном случае я вызову охрану. Виен ничего другого не остается, кроме как смахнуть скатывающиеся слезы, подхватить небрежно брошенную на кожаный диван шубу, и с гордо поднятой головой выйти из кабинета. Она устала оправдываться. Устала доказывать ему свою невиновность. Не хочет верить? Пускай. Она останется при своем мнении и самое главное с уверенностью в том, что она не причастна. И на этом бы надо поставить точку, да вот только женское сердце в любом случае неспокойно, ведь тяжело жить на свете с осознанием, что любимый мужчина тебя ненавидит. Но…На самом ли деле он так любим ею? Или это всего лишь навязанные кем-то чувства? Чонгук окончательно потерялся. В его голове образовался настоящий хаос из скачущих с места на место мыслей. Мужчина нервно отбросил папку, в смысл которой пытался вникнуть более чем тридцать минут, сметая ею все содержимое, лежащее на краю стола; закатал рукава рубашки, сорвал галстук, растрепал итак уже взлохмаченные волосы и, откинувшись на спинку стула, зажмурил глаза до головокружения. Как же его все достало! Эта жизнь, эти вечные заботы, проблемы, эти люди…Виен, что появляется, когда ей вздумается и делает то, что ей вздумается. Не виновна? Чушь какая. Чонгук с вероятностью в сто процентов уверен в ее причастности. Ведь она – та самая стерва, что не смогла пережить его счастья. Для нее стало ударом, что он выбрал не ее. Снова. И если с мыслью, что он навсегда расстался с любимым делом благодаря ей он смирился, то ЭТО не подлежит прощению. Травма номер два – предательство. Травма номер три – потеря родного человека. Травма номер четыре – предательство в двойне. Душевный хаос, – те неустойчивые руины, что покачнула девушка, – терзает мужчину на протяжении еще нескольких часов – до того самого момента, как он выпивает уже третью кружку крепкого кофе с добавленным в него виски для того, чтобы завести сердечный двигатель, подорвать пульс, разогнав его до бешеной скорости. Каждый справляется с болью по-своему. Чонгук же доводит себя до кондиции – энергетики, кофе, алкоголь, крепкий табак, – можно все сразу и желательно вдвойне, – чтобы до бешенства в глазах, до сумасшествия, до остановки сердца, до потери сознания…упасть и прийти в себя в тот самый момент, когда отпустило, прошло, отошло на задний план. – Почему вы ничего не предпринимаете? – задает вопрос мужчина, как только слышит хлопок двери, не отрывая взгляда от изучения очередного контракта. Моющее средство? Серьезно? Они давно уже не работают с подобной мелочью. Мужчина скалится и со всей своей жестокостью разрывает документ, состоящий из более чем десяти листов со всеми требованиями и вытекающими из этого выгодами. – Это бесполезно. Ким Тэхен стягивает темно-зеленый вязаный шарф, расстегивает кашемировое пальто и опускается на кресло, стоящее напротив стола. Ему не составило труда понять, о ком идет речь, ведь после разговора только с одной девушкой у Чонгука срывает крышу. И имя той самой девушки – Ким Виен – по совместительству сводная сестра (у мужчины язык не поворачивается назвать ее родной и поэтому вместо «приемная» он называет ее сводной). – Это бесполезно только потому, что все ее лечение длится не дольше недели. У нее конкретный сдвиг. Чонгук рычит, психует, разрывая вот уже вторую стопку бумаг и как попало засовывая их в мусорное ведро. Его жизнь пошла наперекосяк, начиная с того самого момента, как он пришел в себя после длительной комы, лежа на твердом матраце больничной койки. По какой-то непонятной ему причине, каждый человек, которого он знает, так и норовит воткнуть ему нож в спину. А все почему? Возможно, зависть, неразделенные чувства, собственная ущербность, что мешают спокойно жить. Люди эгоистичны, лживы, лицемерны. Они преследуют только свои цели, наплевательски относясь к тем, кто находится рядом. Для себя Чонгук уже давно решил держать с каждым дистанцию, но, как следовать этой установке, если в жизни появилась невоспитанная малышка, что так и норовит засунуть свой носик в его состоящий из руин мир? А это, честно признаться, зрелище не для слабонервных. И уж тем более не для нее…Такой чистой, невинной, неиспорченной. Потому как там жертвоприношения приносятся, демоны самолично срывают кожу с грешников – тех самых, что посмели перейти дорогу их хозяину – самому дьяволу Чон Чонгуку. Он беспощаден. Он жесток. Он олицетворение темноты – греха, похоти, разврата. И он так старательно пытается уберечь ее от всего этого. Закрывает глазки рукой – чтобы не видела; крепко прижимает к своей груди – чтобы не боялась этих душераздирающих криков, нежно целует в висок – чтобы успокоить трясущееся дитя. Она стала для него талисманом, приносящим удачу. Неким оберегом. И ради нее он готов пересмотреть все свои устои, переписать, – если того потребуется, – устаканившийся образ жизни, стать неидеальным идеалом в ее глазах. И он стал. Стал для нее смыслом жизни. Семьей, которой у нее никогда не было. И она чертовски боится это потерять. – Послушай, Чон, Виен уже не маленькая девочка, нуждающаяся в няньках, – Тэхен тяжело вздыхает, подцепляя пальцами отлетевший на край стола лист бумаги. – Каждый раз, когда заходит разговор о поездке в Швейцарию, она не хочет слушать, ссылаясь на важные дела. Нам надоело бегать за ней, – нахмурившись. – Мать еще кое-как держится, но, чувствую, ее руки тоже опускаются. Однажды Ви просто не проснется, заигравшись со снотворными препаратами или с чем-нибудь другим, и никому не будет до этого дела. Ким Тэхен разводит руками, говоря о суицидах сводной сестры, как о чем-то обыденном. И если в первый раз ее выходка стала для всех и каждого ударом, то в двенадцатый – чем-то вроде традиции. Каждый раз, как только девушка прекращает пить выписанные врачом препараты, она становится неуправляемой. В ней зашкаливает энергия, эмоции разрывают изнутри, сменяясь с бешенной скоростью – она смеется, и через секунд тридцать уже может биться кулаками об стену, сгорая в агонии. В конечном итоге, все всегда заканчивается больницей. – Ты так спокойно об этом говоришь, – легкая усмешка, без доли какого-либо сожаления. Чонгук поднимается из-за стола, засовывает руки в карманы брюк и неторопливым шагом проходится из одного края кабинета в другой. Уставший взгляд, взъерошенные волосы, помятая рубашка – ему бы залить горе чем-нибудь крепким, да вот только… После работы он намеревался заехать в кондитерский, купить ее любимых конфет, которые она трескает за обе щеки, когда нервничает. Он знает об этом. Ведь довольно часто наблюдает за ней. Со стороны. Не решаясь лишний раз нарушить ее личное пространство. Хотя, порой, это становится невыносимо. Невыносимо видеть, как она разрушает себя вечными думами, анализами пережитых моментов. Она не одна из тех, кто может взять и отпустить ситуацию. Нет. Она будет копаться глубоко в себе, рыться, выискивать изъяны и, в конечном итоге, найдет. Придумает, прифантазирует, припишет несколько пунктиков в список с комплексами и станет ненавидеть собственное существование еще больше, не задумываясь о том, что не виновата и вовсе. Что дело не в ней. …а в нем. – Я ненавижу ее так же, как и ты, – со злостью в голосе выдает Ким. И его можно понять. Ведь с самого детства, с самого первого дня в его доме эта девчонка портила ему жизнь – поддакивала родителям, когда его ругали за совершенную шалость, делала доносы, ссорила его с девушками уже в более старшем возрасте, – причем делая это намерено, – снова и снова вклинивалась в его дела, вставляя палки в колеса. Виен не простая (в плане характера). Никогда не была и не будет. Девочка с детства ощутила, попробовала кончиком языка этот прекрасный, великолепный вкус красивой, роскошной жизни. Разбалованная малышка, привыкшая в случае беды или не решаемой проблемы обращаться за помощью к отцу, который ни в коем случае не откажет, как бы ни старался держать дистанцию с собственными детьми. Она не знает, что такое потеря. Не знает, каково это – испытывать боль от утраты родного человека. Не знает, что такое смерть. Ким привыкла играть. Выступать в роли кукловода. Бросок кубика – один шаг вправо, бросок второй – шесть по прямой. Вокруг одни пешки и только ей решать, каким будет исход событий. Для Тэхена она всегда была чем-то или кем-то вроде дьявола в юбке. Нечистая сила, уничтожающая все, что, по ее мнению, находится не на своем месте. Она рушила ему все планы, заявляясь к нему домой в откровенном наряде: нижнем белье и чулках, с накинутым на плечи плащом или удлиненной шубой (в зависимости от времени года), выставляя себя его женой при посторонних девушках. Ради забавы. Ради веселья. Потому что это чертовски великолепно – наблюдать за рушившимися жизнями. И Чонгук не остался в стороне. Ведь он всегда был ее собственностью, неподчиняющейся, играющей не по правилам игрушкой. Он был как она. Такой же дьявол, с необузданной тьмой во взгляде. Вот только она не заметила, как они поменялись ролями, как ОН начал ей управлять, крутить в собственных ладонях, выбивая почву из-под ног. Она стала зависима, одержима им еще с четырнадцати лет, в тот самый момент, когда он поцеловал соседскую девчонку, которую она, к слову, после этого уничтожила. Сломала девочке жизнь, выставив грязной оборванкой с не менее грязной родословной. Не каждому под силу вынести издевательства. Юное, ничем не повинное дитя, повесилось в собственном доме спустя пару месяцев, на что Виен лишь злорадно посмеялась, мысленно радуясь победе. Все закрывали глаза на подобные выходки, ссылаясь на неизвестные гены – странно, что родители не удосужились ничего о ней узнать, имея за спиной многомиллиардный бюджет. Финальным и решающим моментом в этой истории стал Чонгук. Вернее то, каким именно образом он оказался в больнице, прикованный к кровати. В один прекрасный день Ким Тэхен появился не в том месте, не в то время и сам того не осознавая, стал глазами и ушами опустевшего дома поздней ночью. Сказать, что Ким был в ярости – ничего не сказать. Он чуть было самолично не придушил эту дрянь, называвшую себя его сестрой, но толпа охранников, вовремя ввалившаяся в кабинет, оттянула обезумевшего мужчину от хрупкого тельца, задыхающегося от непрерывного потока слез. Она плакала и уже буквально через пять минут смеялась, словно обезумевшая, чокнутая, сбежавшая из психиатрической лечебницы. Ее веселила собственная игра чужими жизнями, собственное превосходство. И уже после двухнедельного нахождения в частном пансионате она поняла, что натворила. И даже раскаялась. Правда всего этого хватило ненадолго. Потому что стоило Чонгуку прийти в себя, все повторилось вновь. Для самого же Чона, естественно, это не было ударом, ведь он догадывался, знал, на что способна эта сука с ангельской улыбкой на лице. – Когда это началось? – с досадой в голосе спрашивает Чонгук. – В какой момент у нее начались сдвиги? – не обращая взгляда на друга. – Сколько себя помню, она всегда была такой, – пожимает плечами Ким. – Должных изменений не происходило. Просто мы были моложе и не хотели этого замечать, – с некой грустью в голосе. Они упустили. Упустили из виду тот момент, когда нечто страшное, зудящее под кожей, повлияло на сложившуюся судьбу девушки. Время неумолимо. Оно течет с бешеной скоростью. Будучи ребенком – кажется, что его еще слишком много. Можно ни о чем не задумываясь звонко смеяться в голос, пытаясь достать до солнца или хотя бы поймать крохотными пальчиками его лучик. Будучи подростком – махнуть рукой на родительские нотации, думая лишь о том, что каждый из них говорит глупости, бред – излишняя родительская опека. «Я молод, – кричать на каждом шагу. – Я буду вечно молод.» И никаких проблем. И никаких забот. Прожигать ночи напролет в клубах, развлекаться как в последний раз, не обращая внимания на того, кто рядом, потому что плевать. Когда молод – плевать. Будучи уже взрослым, – лет так за тридцать, – опустошать очередную бутылку виски, не задумываясь о том, как она подорвет собственное здоровье. Накручивать себя проблемами, излишними заботами, трепать собственную нервную систему постоянными думами и снова и снова повторять: «Мне только тридцать. Впереди еще слишком много времени.» Но потом… Через день, два, неделю, может быть год – время останавливает свой ход. Потому как выдержка заканчивается, а терпение превращается в пыль, способную выскользнуть из ладони при первом дуновении ветра. Сильные люди, ломаясь, кричат во весь голос, давая возможность боли выбраться на поверхность. Они курят крепкие сигареты и заливают внутрь крепкий алкоголь. Порой, бывает, пускаются во все тяжкие, но уже буквально через двадцать четыре часа предстают перед обидчиками – иногда даже перед самой судьбой, которая ткнула лицом в холодный асфальт, – с яркими улыбками на лицах, как бы бросая вызов, как бы говоря: «я справлюсь, меня не сломить.» Слабые люди…На то они и слабые, что им нечему ломаться. Они изначально не выдерживают издевок судьбы. Подсаживаются на иглу, на алкоголь, хватаются за лезвие, за таблетки или необдуманно лезут в петлю, ссылаясь на том, что так будет лучше. Но так не лучше. Никогда не лучше. Поскольку собственной смертью никому ничего не докажешь. Или же, чтобы самоутвердиться, они делают больно другим – тем, сильным, которые при любых обстоятельствах стойко вынесут все. Так и Виен… В свое время девушка не смогла смириться с неизбежной разлукой с Чоном. Она пошла на крайние меры – она сломала ему жизнь, и сама осталась ни с чем. Теперь же – она одинока. За какие-то двадцать девять лет девушка сумела оттолкнуть от себя всех – брата, отца, любимого человека, подругу и даже собственная прислуга смотрит с презрением. А все почему? Да потому что она всегда думала о том, что с большими деньгами можно все, со связями можно все. Рушила людские жизни не боясь последствий. Потрясающая Виен. Недосягаемая звезда… Осталась одна. Среди никчемных (грязных) бумажек, которые, по ее мнению, способны были решить все ее проблемы; среди кучи дорого тряпья, которое со временем отправится в утиль; среди ограненных камней, которые в лунном свете сверкают ярче, нежели она на ковровой дорожке в свете вспышек фотокамер. Это не жизнь, а никчемное существование. Болезненное, никому не нужное существование. Затянувшаяся тишина не напрягает. Каждый из мужчин думает о своем: Тэхен – о том, как помочь собственной семье выбраться из пропасти под названием Ким Виен; Чонгук – о том, что прошлое уже невозможно изменить. И как бы он ни старался, как бы не пытался ненавидеть – ему не вернуть потерянную жизнь, утраченное счастье, которое он всегда находил в лице одного маленького человека – Чон Мэри. Из мыслей обоих выводит постучавшая в дверь секретарша с просьбой пораньше отправиться домой. Чонгук, не до конца дослушав ее просьбу, уверенно кивает и возвращается на рабочее место. – Мне вот что интересно, – с легкой улыбкой на лице начинает Ким, как только дверь за девушкой закрывается, – каким образом Изабель уговорила тебя пропустить ее в модельный бизнес? Чонгук задумывается на мгновение, вспоминая их разговор, а после поездку в клуб, поцелуй и всю ту вакханалию, что привела к длительному игнору с ее стороны. – Просто попросила, – выдавливает из себя с хладнокровным выражением лица, намеренно умалчивая о том, что в любом бы случае согласился на все, чего бы она не захотела. И это странно. Не поддается никакому логическому объяснению. Потому как ради одной ее улыбки или звонкого смеха, несущего за собой поток радости и счастья, он готов горы свернуть. – И ты просто согласился? – Ким давит в себе смешок. Чонгук на это лишь разводит руками, мол «да, а что?» и уже после добавляет: – Она как заноза в заднице, – морщась. – С ней вообще невозможно нормально разговаривать, потому что она сделает все, чтобы добиться желаемого. И под «все», – мужчина в воздухе показывает кавычки, – я подразумеваю обиженное личико и летящие в мой адрес лестные высказывания. Тэхен смеется, запрокидывая голову назад. – Интересно, не правда ли? – уточняет мужчина. – Что именно? – недоумевает Чон. – Она первая девушка в твоей жизни, которая так искусно тобой манипулирует, – Тэхен выставляет вперед указательный палец и с все еще довольным выражением лица, качает им из стороны в сторону, указывая Чону на очевидные вещи, которых он, по всей видимости, не замечает. Ну, или не хочет замечать. – Бред, – хмыкает Чон, прикрывая глаза. За окном яркое солнце, утопающее за линией горизонта, бросает последние яркие лучи на погружающийся в темноту город. На дорогах медленно, словно улитки, ползут автомобили; соседние жилые здания зажигают уютные теплые огоньки, в надежде провести вечер за чашечкой горячего чая с книгой в руках; в морозном воздухе кружатся еле заметные снежинки, оповещая ничем не заинтересованных людей о возможном снегопаде; стрелка часов показывает ровно шесть – пора бы отправляться домой. Чонгук проводит пальцами по столешнице, смахивая крошки, оставшиеся после быстрого перекуса во время обеда, бросает взгляд на телефон, наполовину заваленный ненужными бумагами, – тишина. Она не пишет. Хотя должна была давно уведомить о завершении… Восемь часов назад Лужи плещутся под ногами, забрызгивая грязью идеально начищенные пару минут назад ботинки. Высокий хвост хаотично дергается из стороны в сторону при тяжелой ускоренной ходьбе. Девушка засовывает руки в карманы темных брюк, вставляет в уши беспроводные наушники, врубив чуть ли не на всю громкость трек Camila Cabello – Shameless и целенаправленно идет вперед – к ярко красному глянцевому Mercedes Benz, ожидающему на уличной парковке. Не сказав ни слова, Бель опускается на кожаное пассажирское сидение, пристегивается, не глядя в сторону водителя, и отключается от реальности, переносясь целиком и полностью в свой маленький мирок в тот момент, когда Чон заводит двигатель и машина трогается с места. Проплывающие за окном пейзажи больше не привлекают – ведь давно уже стали для нее обыденностью. По главным улицам города снова и снова мелькают чем-то взвинченные люди, компании школьников с огромными рюкзаками на спинах, направляющиеся на учебу, хозяева ресторанов, открывающие их для толп посетителей –сейчас мало кто завтракает дома, – офисные клерки в темных деловых костюмах, мальчишка–студент, решивший подзаработать, надевает на себя костюм пчелы, стоя прямо посреди оживленной улицы, молодая мама, ругающая своих детей – мальчика и девочку, – за очередную шалость, дворник, приводящий тротуар в порядок, пожилая женщина с доберманом на привязи – странное зрелище, – еще один школьник на велосипеде рассекает по мокрой дороге – даже не думая о том, что брюки давно превратились в грязное нечто. Музыка, сменяющаяся в наушниках вот уже в который раз уходит на задний план, девушка вздыхает, прислонившись лбом к холодному стеклу, стараясь игнорировать пристальный на себе взгляд при каждой остановке на перекрестках. Для Чонгука это кажется чем-то необычным. Он чувствует себя скотиной, ублюдком, обидевшим маленького ребенка. Он как будто является прокаженным, изгнанным из рая за грехи, черт возьми. Ведь она молчит. Не говорит ни слова вот уже целую неделю и его это не на шутку раздражает. Хочется схватить ее за плечи, трухнуть пару раз, дабы привезти в чувства, потому что во взрослом мире так не принято. Во взрослом мире двое людей садятся друг напротив друга и словесно, – повторюсь, С-Л-О-В-Е-С-Н-О, – решают свои проблемы. Оговаривают все насущные вопросы, с чем-то соглашаются, с чем-то – нет, снова вступают в конфликты, ругаются, обращаясь друг к другу на повышенных тонах, но, в конечном итоге, приходят к определенным выводам. Изабель же для Чонгука является подростком, застрявшем в пубертатном периоде. Она снова и снова закрывает уши или вообще ретируется из помещения (квартиры), стоит ему начать какой-либо разговор. И именно поэтому он так старался избегать хоть какой-нибудь близости с ней – был уверен, что подобных фокусов не миновать, но… Он все же рискнул. Перешагнул эту невидимую грань. Вернее – его инстинкты решили все за него. Вот только не учли одной маленькой, весьма крохотной детали – расхлебывать все придется ЕМУ. Для Изабель же, наоборот, такое поведение является вполне нормальным. Она хочет показать, доказать – в первую очередь, себе, – что сможет запросто без него обойтись. Вот так просто. Раз – и они снова сожители. Как и прежде. Их не связывает ничего, кроме общей квартиры и денег Чона, потому как самостоятельно зарабатывать Изабель еще не научилась. А те деньги, что она получает за выигранные гонки, девушка откладывает в картонный ящик, спрятанный у самой стенки шкафа на черный день. И она на все двести с лишним процентов уверена, что тот самый злополучный черный день наступит очень и очень скоро. Бель жует щеку с внутренней стороны, все еще не решаясь взглянуть на мужчину, который сидит по правую руку от нее. Он приехал за ней с работы – в черном классическом костюме, под которым скрывается белоснежная рубашка и темного цвета галстук на шее; с накинутым поверх кашемировым пальто, – как всегда, на распашку; с золотыми Rolex на запястье, с зачесанными назад волосами – девушке всегда нравилось видеть его с открытым лбом; и самое сексуальное – с кучей перстней на пальцах левой руки, расслабленно держащей руль дорогого автомобиля. За подобное зрелище можно с удовольствием продать душу дьяволу. Изабель, ты уверена, что не хочешь это увидеть? Ну же, девочка, оглянись. Но она этого не сделает. Ведь он явно дал ей понять, что она ему больше не интересна. Что ж, зачем тогда переступать через собственную гордость снова и снова только ради того, чтобы добиться от кого-то внимания? Как бы там ни было, Изабель ни одна из тех девушек, кто самостоятельно будет предлагать себя, мельтеша у мужчины перед глазами. Да, ей сложно. Она эмоциональна и очень чувственна. Довольно часто ругает себя за то, что чуть было не рассказала ему очередную историю или не поделилась смешным видео из инстаграма, которое она посмотрела за ужином. В одиночестве. Она всегда была такой – слишком болтливой и довольно быстро отходчивой. И все это время ее как будто бы ломает изнутри, разрывает кровяные сосуды, натягивает, словно струны, каждый нерв, возбуждает сердцебиение, посылая импульсы в мозг. Ей хочется, как и прежде, завалиться к нему в кровать и пока он занят работой – рассказывать обо всех глупостях, что плавают на поверхности ее мыслей – например, обсудить с ним недавно пересмотренный рождественский фильм Гринч и поделиться мыслями о том, как ей жалко главного героя на самом деле, или рассказать о возобновлении походов в университет и как много ей придется теперь сдавать, или о злой математичке с большими клыками и седыми волосами – ведьма из мультфильма Белоснежка, не иначе, – или… Нет никакого «или». Потому что она упряма. И не сделает этого до тех пор, пока обида и затронутое эго не отойдут на второй план. Пока не пройдет время и злость не утихнет, заменяя себя на что-то новое. – Куда мы едем? – хриплым после долгого молчания голосом. Интерес берет над ней верх и Бель через силу задает интересующий ее вопрос. Второй, если быть точнее, за всю неделю. Первым было: «Ты не мог бы дать мне денег на лекарства, я плохо себя чувствую…» И ей действительно было плохо – температура больше тридцати восьми, вызванная стрессом и сильнейшими переживаниями. И как бы она ни старалась строить из себя сильную личность – она слаба. Не смогла перенести подобного с его стороны, проревела, сидя в душе до того момента, пока не закончилась горячая вода, а после еще пару дней ходила, словно зомби, отказывая себе в еде. Сильнейший осадок был оставлен после его слов «ты мне больше не интересна». Вот и думай теперь, как он к ней относится – как к использованной шлюхе или все-таки его мнение о ней осталось неизменным? – На меня смотри, когда со мной разговариваешь, – грубо. Слишком грубо звучит с его стороны. Бель еле заметно дергается, но голову не поворачивает. – Не хочу, – бурчит еле слышно – практически себе под нос. – Ты мне омерзителен, – голос как сталь – твердо, уверенно, четко. Чонгук смеется. Казалось бы, его совсем на цепляют подобные выражения, вылетающие из ее ротика и касающиеся столь аппетитных губок. – Поверни голову, – как приказ. Машина останавливается на перекрестке по причине загоревшегося красным цветом светофора. Мужчина до хруста в костяшках сжимает пальцами руль. Злится? О-о-о да. Еще как злится. Потому что подобное поведение неподобающе с тем, кто тебя содержит. Кто, мать твою, отстегивает чуть ли не каждый день приличную сумму на нужды и всякие там развлечения…лишь бы видеть улыбку и быть хоть немного лучше в ее глазах. Вот только… Ты, кажется, что-то перепутал, Чон. Любовь и нежность за деньги не купишь. – Немедленно! – рычит сквозь зубы, отпуская зверя с поводка. С ним шутки плохи. И если до этого он старался держать себя в руках, то сегодня, – когда день не задался с самого утра, – он не в силах этого сделать. Бель нехотя поворачивает голову в сторону мужчины и одаривает его своим самым презренным взглядом. Чон лишь хмыкает, всячески показывая, что ему все-равно на ее детские обиды, и устремляет взгляд на дорогу. Так продолжается минут пять-семь, – она смотрит (рассматривает, любуется, наслаждается, скрывая это за маской безразличия), он – нет, – до тех пор, пока они почти не добираются до места назначения. – Мы едем к одному из моих знакомых, – нарушая затянувшуюся тишину. –Я дам тебе возможность заработать денег. Хороших денег, – задумчиво постукивая указательным пальцем по рулю. – Чтобы хватило на покупку квартиры в Нью-Йорке – не такой, конечно, роскошной, как моя, но весьма неплохой. Бель сводит брови к переносице. Неужели он…? …Прогоняет ее? Дрожащими губами девушка пытается вымолвить хотя бы слово, но все тщетно и единственное на что она способна, так это смотреть на него прямо в упор, отказываясь верить собственным ушам. Нет. Это происходит не с ней. Потому как напоминает один из страшных кошмаров, в котором она остается совсем одна. Одна – маленькая, юная, беззащитная, – в этом мире. Среди предательств, лжи, лицемерия. Это не может быть правдой. Пожалуйста, Чонгук, не поступай так. – О чем ты? – недоумевает девушка. За окном автомобиля плывут смазанные картинки. Бель больше не может разобрать происходящего. Все расфокусировано, расплывчато и еще этот отвратительный шум в ушах. Шум осознания реальности. Она не нужна ему. Никогда не была и не будет. Так с чего же она, глупая, вдруг решила, что может быть кем-то большим, кем-то значимым для этого грубого, неотесанного невежи? Бель поджимает губы, смотря стеклянным взглядом в одну точку. Как же просто, однако, выбить человека из равновесия одним предложением. Парой слов, черт возьми. Вырвать почву из-под ног, не задумываясь о чувствах. Чувства… Всего лишь слово, не иначе. Ведь в двадцать первом веке – веке мерзких снобов и самовлюбленных эгоистов, – чужие чувства не значат ничего. Каждый второй печется о собственном «Я», и без зазрения совести пройдет мимо умирающего прямо на тротуаре человека. Именно – умирающего. Потому как Изабель кажется, что она умирает. В эту самую минуту, в этот самый момент девушке хочется скрыться от чужих глаз, что мельком бросают на нее свой ожесточенный взгляд, дотрагиваются до самой души – невидимой оболочки, – кромсают ее беспощадно, а после оставляют на произвол судьбы. Так нельзя, Чон. Так неправильно. Ведь ты приручил ее. Показал, каково это – иметь защиту в твоем лице. Отгородил от жестокого мира, спрятав за своей спиной. А теперь? Что теперь? Почему ты отталкиваешь ее от себя? Неужели боишься стать прирученным сам? Как смешно и по-детски глупо. Взрослый мужчина – он долго вынашивал в себе подобную мысль, анализировал, взвешивал все «за» и «против» и, в конечном итоге, рубанул с плеча, загоняя девчонку в угол. – У тебя есть ровно год, Изабель, – отвечает, откашливаясь. – За это время я превращу тебя в узнаваемую личность. Ты станешь моделью, которую каждый будет хотеть видеть в своем агентстве, – смотрит вперед, на дорогу, не решаясь обратить на девушку свое внимание. – Но, по истечению срока, мы с тобой будем вынуждены расстаться. И, так как тебе некуда поехать, самым лучшим решением будет купить квартиру. У меня довольно много связей в недвижимости и… – Я не хочу, – перебивает. – Не хочешь, что? – мимолетный взгляд. – Не хочу в Нью-Йорк. Чувство некой окрыленности, что преследовало ее с их первой встречи, сошло на нет, оставляя после себя отвратительную опустошенность. Ты беспощаден, Чонгук и думаешь только о собственном эго. – Ладно, – кивает, соглашаясь. – Это не обязательно должен быть Нью-Йорк. Тебе подберут квартиру по финансам на любом континенте, – разводит руками. – Хочешь – Лос-Анджелес, Майами, хочешь – Токио, Сингапур, Милан, Париж. Весь мир в твоем распоряжении, кроме… – Кроме? Замирает, в ожидании ответа. В висках набатом стучит слово, состоящее из пяти букв, но она отказывается воспринимать его взаправду. Потому что это убьет ее. Выстрелом, прямо в сердце. Которое и так уже не выдерживает этих извечных издевательств. Его бы вынуть из груди, чтобы больше не доставляло хронической боли, да спрятать в красивую, винтажную шкатулку, которая будет переливаться завораживающими цветами сапфиров в сочетании с темными изумрудами; убрать подальше от солнечных лучей, чтобы ненароком не обожгли столь нежный орган – желательно в непроглядную тьму, – туда, где ему самое место, – в ад, к примеру, или в запыленную кладовую, ведь ему не привыкать видеть в собственных кошмарах это место. А если опуститься еще глубже – заглянуть внутрь, скальпелем сделав аккуратный надрез, – то можно заметить, что там уже, по сути, ничего и нет-то давно. Пустота. Месиво, состоящее из переплетения кровяных сосудов. Жизненные силы давно выкорчевали, как выкорчевывают по весне не плодоносящие деревья. Ржавым ножом под названием суровая реальность, да без анестезии. Но… Если присмотреться, – возможно, даже задействовать микроскоп, – можно заметить некую искорку. Совсем слабую-слабую. Блеклую. Это надежда. Надежда на светлое будущее, на любовь, ласку, взаимопонимание. Она проснулась в ее сердце в тот самый момент, когда в жизни появился Чон. Проросла небольшим отростком – будущим прекрасным цветком. Словно роза, с шипами, больно ранящими в определенные моменты. А, быть может, и не роза вовсе, – сорняк. Противный, гадкий, проговаривающий: – Кроме Сеула. И как удар тупым предметом по голове. Больно. Неприятно. До кровоподтеков. Бель отворачивается, дабы скрыть свою слабость от мужчины. Взор застилает, нахлынувшая как всегда не вовремя, влага на глаза, которую девушка незаметно старается смахнуть. «Слезы это слабость, Изабель.» Вот только… Как же тут не плакать? Когда собственную душу выворачивает наизнанку. Когда эмоции зашкаливают до предела. Когда ощущения гораздо болезненнее, нежели во время ломки у наркоманов. Не зря говорят, что любовь — это боль. Правдивые слова, правильные. Ведь светлым это чувство бывает только тогда, когда взаимно. Когда любят двое и с уверенностью могут сказать об этом друг другу. Когда любит один – это болезнь. Всепоглощающая, ломающая до хруста кости изнутри. Влюбляясь, человек становится параноиком. Дерганым психом, думающим, думающим, постоянно думающим. Он не может, – вернее, он не в силах, – контролировать собственные эмоции, что порой застилают взор, превращают в тряпичную куклу, марионетку, готовую вытанцовывать по первому мановению руки. Изабель ощущает разгорающийся пожар внутри грудной клетки. Оно снова плачет. Ему снова больно. И хочется впиться ногтями в кожу, разодрать ее до кровяных порезов, лишь бы прекратился этот противный зуд, что снова и снова дает о себе знать. Это гнилое чувство. Отвратительное. Потому что оно уничтожает. – Почему? – только и может выдавить из себя. Срывающимся на последнем слоге голосе. Да и плевать. Плевать на все: на обстоятельства, на гребанную судьбу, что снова и снова строит козни, подставляя подножки, плевать на собственную гордость, плевать…На него?! – Это не обсуждается, – грубым тоном. По всей видимости, он думает, что вправе решать все за нее. Ну же, девочка, прояви характер. Покажи себя настоящую – закалённую улицами и детским домом. – Нет. Не глядя в его сторону. – Что? – Я сказала – нет, – проговаривая каждое слово по-отдельности. – Я никуда отсюда не уеду. –Мы не можем с тобой жить в одном городе! Со стороны может прозвучать бредово, но в этом есть определенный смысл. Сокрытый в его голове, еще не до конца устаканившийся, смысл. – Что за бред ты несешь? – с сарказмом в голосе, со смешинкой во взгляде. – Сеул — это не маленький район с численностью населения в несколько тысяч человек. Это огромный многомиллионный город и большинство людей здесь даже единожды не пересекаются – если ты к тому, что не хочешь меня видеть, – сбавляя тон голоса до минимума. Резко отворачивается, смаргивая снова и снова подступающие слезы. Автомобиль набирает обороты, пролетая несколько перекрестков на желтый цвет светофора. Скорость небольшая – всего сто тридцать – сто сорок километров в час, – она не ощущается зашкаливающим сердцебиением и зарядом в двести двадцать в венах, но, отчего-то кружится голова и не хватает кислорода. Печка включена на минимум, от приоткрытого окна со стороны мужчины доносится легкий сквознячок и противный запах сигаретного дыма. Бель кривится, крепко хватаясь за ручку двери. Быть может, просто открыть ее и выйти на полной скорости? Всем ведь станет легче, если ее не станет… Но… Это всего лишь глупые мысли, иногда посещающие юную голову. Бушующие гормоны, когда хочется доказать каждому, что она чего-то стоит, что она не пустышка, которой можно помыкать, как и когда захочется. Юношеский максимализм, что бурлит по венам, повышая градус в крови. Ее характер ужасен. Ведь, чтобы доказать собственную правоту, она с удовольствием готова вступать в перепалки, драки, скандалы. Лишь бы защититься. Лишь бы отстоять собственное мнение. А как иначе? Ребенок, выросший без матери – она натерпелась за свою жизнь, повидала многое. И поэтому…Нет, она даже под дулом пистолета не даст себя в обиду. Потому что некому защитить, некому постоять за нее. У нее есть только она. И не нужно об этом забывать. – Если я настолько тебе противна… Шепотом, еле слышно. – Дело не в этом. – Тогда в чем? – резко оборачивается, смотря на мужчину красными от обиды и слез глазами. – Объясни же, наконец, а не говори со мной своими долбанными загадками, – нервы сдают. – Я не понимаю тебя, Чонгук. Честное слово – не понимаю. В твоей жизни творится какая-то чертовщина и ты поэтому отдаляешься от людей? Или что? – разводит руками, непонимающе кивая головой. – Или ты только меня отталкиваешь? – легкий смешок, слетающий с губ. – Ты обещал больше не причинять мне боль, но ты делаешь это снова и снова. Мне…– запинается на полуслове, сглатывая вязкий противный ком, образовавшийся в горле. Снова отворачивается. Замолкает, глядя на проносящиеся за окном витрины магазинов, расположенные вдоль протяженной улицы. Интересно, многие люди страдают так же, как она? Перед наступлением нового года, когда нужно веселиться, смеяться и радоваться приближающемуся волшебству, многие ли упиваются собственным горем, пряча мерзкие слезы за высоким воротом куртки? На самом же деле, если задуматься, у каждого, проживающего на планете Земля, человека есть своя история. У кого-то она складывается из сугубо положительных моментов, у кого-то, наоборот, в жизни происходит полная хрень с капелькой алкоголя для поддержания жизненных сил, а есть и те, у кого пятьдесят на пятьдесят – люди оптимисты, решающие собственные проблемы по мере их поступления. Им можно даже немного позавидовать. Ведь они не отчаиваются и не вешают нос при малейшем ударе судьбы. Для них это как сделать щелчок пальцами:«Ага, проблема…Надо ее решить.» И они решают. Не разводят сопли и не давят в себе слезы. Просто берут и решают. Да, порой, это бывает не просто. Ну так об этом и речи быть не может. Любая проблема – это определенный жизненный опыт, и, пережив его, можно стать чуточку сильнее, чуточку выносливее, потому как столкнувшись снова с подобными неприятностями, можно уже быть чуточку мудрее, и не совершить прежних ошибок. Изабель всегда считала себя сильным ребенком. И, отчасти, она такой и является. Ведь не каждому дано пережить тяжело навалившуюся на спину судьбу, которая еще умудряется дергаться и ударять «по нелепой случайности» по жизненно важным органам. Многие ломаются на начальных стадиях, многие не выдерживают – спиваются со временем, подсаживаются на порошки, потому как это единственное, что способно изменить суровую реальность. Но, как ни крути, в жизни лучше всего быть тем самым реалистом, которого презирают мечтатели, романтики и циники. Потому что, кто как не реалист может с уверенностью взглянуть проблеме в глаза? Действие порошка заканчивается, алкоголь выводится из крови со временем и перед лицом остается тот самый черно-белый мир, въедающийся под кожу противным зудом, от которого не избавиться, не скрыться, ведь он внутри. И у каждого он свой. У кого-то раскрашен розовым с яркими радугами на небе – мечтатели со своими нереальными фантазиями. Там летают бабочки с огромными крыльями, облака сделаны из сладкой ваты, а поля засеяны белоснежными ромашками. У кого-то, наоборот, состоит из просторной комнаты, выкрашенной в серые тона – интроверты со своим любимым одиночеством. Там пустота и лишь на подоконнике сидит белоснежного цвета питомец – единственное существо, которому допустимо нарушать их личное пространство. У романтиков…Здесь даже говорить не о чем – у них красивое одеяло, расстеленное на мягкой, бархатной лужайке под мириадами звезд, огромной луной и не менее огромными планетами, расположенными на небосклоне. Они смотрят на мир через призму розовых очков и от этого кажутся невероятно счастливыми. У эгоистов весь мир заключен в одном слове: «МОЕ». Это тот тип людей, что хочет все и сразу, даже если оно им не нужно. Они не считаются с мнением других и думают, что вправе решать сами – именно от этого чаще всего страдают, ведь каждый раз отходят на задний план. В конечном итоге – никто не идеален. У каждого человека в голове живет рой огромных тараканов, управляющих мозгом. Они дергают за тонкие ниточки, отправляя импульсы в нервные окончания. И Изабель бы давно должна была привыкнуть, смириться с нестандартным мышлением сидящего по левую руку от нее мужчины. Должна была научиться абстрагироваться, не принимать каждое слово близко к сердцу, ведь его мнение меняется вместе с его настроением. Словно по часам – сейчас сказал одно, завтра будет другое. Но, на деле… Чон никогда ничего не делает просто так. Потому что научен. Жизнью. И он отталкивает девушку от себя не случайно. Нет. Вовсе нет. В этом есть определенная суть, скрытый смысл в непростой математической задаче. Его что-то гложет. Вот только…Что? – …Я пытаюсь найти к тебе подход, – собравшись с мыслями. – Правда, я очень стараюсь. Закрываю глаза на все твои выходки, потому что понимаю – у тебя на это есть свои причины… – Так прекрати, – рявкает грубо. Сжимает руль крепче – до побеления костяшек. Стискивает зубы, обращая внимание на жалкий вид и заплаканные глаза некой особы, расположившейся на соседнем кресле. Не на шутку раздражается, потому что… Где, мать твою, ее стержень? Ее долбанный характер, который она все время проявляла в разговорах с ним? Она должна быть сильной, а не таять, словно льдинка, превращаясь в лужицу под его пристальным взглядом. Бель его именно этим и привлекает. Непокорностью. Своим умением идти до конца, стоять на своем, ставить его на место, хоть и последнее слово всегда остается за ним. Она не та, кто самостоятельно вешается ему на шею, – да, она нарушает его личное пространство, но вовсе не в том плане, в котором хотелось бы, – и этим разжигает в нем интерес. Ее хочется узнавать, проникнуть ей под кожу, словно грязный клещ, и поселиться там надолго, желательно навсегда. Чтобы знать о каждом потаенном желании, о каждой новой мысли, родившейся в голове. Ему кажется, что она одна из тайн мироздания. Изучена им лишь на два процента, как мировой океан изучен учеными. Она загадка, имеющая несколько сотен ответов – невозможная. – Что? – одними губами. – Прекрати идеализировать меня и смирись с уготовленной тебе участью – через год ты отправляешься в Нью-Йорк и на этом разговор окончен. Все. Точка. Ты должна заткнуться, Изабель, и принять каждое его слово как должное. Вот только… – Нет, Чонгук, разговор не окончен, – рычит сквозь зубы. – И я не смирюсь до тех пор, пока ты не скажешь, почему я должна уехать из Сеула? – Потому что это мое решение, и оно не оговаривается. Минутная пауза, а потом… Показывая ровную полоску зубов, девушка заливается смехом (наигранным, естественно, смехом), откидываясь на спинку кожаного сидения. Что? Ей смешно? Чонгук недоумевает с подобной реакции на свой ответ. Ведь она должна была покорно опустить голову, соглашаясь, как бы это сделали Виен, Алекса, та же Саманта… Что в тебе особенного, девочка? Почему отличаешься ото всех? И, самое главное, почему он принимает тебя? – Ты невыносимый. Упертый. Баран, – выплевывает, морщась. – И, знаешь, что? – давя в себе истерические смешки. – Через год Я буду решать, – делает акцент на слове «Я» и тыкает указательным пальцем в собственную грудь, – уезжать мне или нет. Вот теперь разговор окончен, – девушка показательно возвращает наушники в уши и отворачивается от мужчины. Вот теперь точка. Обломись, Чон. Потому что последнее слово сноваостается за ней. Оставшаяся часть пути проходит в напряженной тишине. Изабель погружается в звучащую в наушниках музыку, хоть и не улавливает ни слова, следя за ходом собственных мыслей, Чонгук же смотрит вперед, на дорогу, с раздражением выключив радио. Мужчина выкуривает одну за другой сигарету, опустошая треть недавно открытой новой пачки, дабы унять бешенство, снова и снова проскальзывающее во взгляде. Как только машина останавливается у нужного здания, девушка выскакивает из автомобиля, громко хлопая дверью и после ругая себя за содеянное. Ведь эта огромная железная конструкция не заслужила подобного отношения к себе. Бель преданно ждет на улице, кутаясь в высокий ворот куртки и пряча руки в теплых карманах, пока мужчина, докуривая чуть ли не последнюю сигарету, разговаривает по телефону. Затушив окурок ботинком, сделав пару круговых движений, Чон, не сказав ни слова, проходит внутрь стеклянного с лицевой стороны здания. Огромный холл встречает изыском и роскошью. Выполненное в стиле лофт помещение приковывает взгляд к каждой детали – кирпичные стены, огромные грубоватые светильники, деревянная мебель и в излишках черные цвета в интерьере. Кивнув симпатичной девушке, расположившейся за стойкой, мужчина проходит в сторону лифта и задерживает кнопку «stop» внутри кабины, дожидаясь вошедшей следом брюнетки. Очередная напрягающая тишина, в которой каждый думает о своем: Бель мысленно перебирает матерные выражения, Чонгук воображает, как собственными руками набрасывает ей петлю на шею, потому что… Сил его больше нет. Это неуправляемое дитя высосало из него все соки, украла всю его энергетику, а теперь еще стоит с высокоподнятой головой и ухмыляется. Будь ее воля, она бы с удовольствием показала ему средний палец. Да вот только девушка не настолько глупа, чтобы не задумываться о вытекающих из этого последствиях. Лифт издает сигнал и двери раскрываются на тринадцатом этаже, впуская посетителей в просторное помещение белоснежного цвета. Резкий контраст отражается рябью в глазах. Изабель слегла хмурится, делая шаг вперед за мужчиной. Чонгук останавливается посреди…много-квадратной приемной?! Или что это вообще такое? Стены и потолок выполнены в белых тонах; пол черный, мраморный; на одной из стен огромное панорамное окно, на другой – расположившиеся во всю длину зеркала с круглыми лампочками по периметру; рядом передвижные вешалки, до отвала забитые разной одеждой, начиная от кожаных брюк и заканчивая шелковыми пижамными шортиками; в центре самой комнаты стоят несколько макияжных столов с яркими, направленными прямо на них, лампами; вдоль помещения брошено красное ковровое покрытие шириной в полтора-два метра; на одной из стен картины в стиле минимализм и ничем не примечательная дверь, ведущая…? – Господин Чон, – миниатюрная азиатка с ярко выведенными стрелками на глазах выскакивает откуда-то из-за спины и делает присед в реверансе, ярко улыбаясь бледными губами. – Мы Вас уже заждались, – ее глазки светятся нескрываемым счастьем, оглядывая мужчину с ног до головы. Чон, не реагируя, выуживает из кармана брюк мобильный телефон и проверив время, хмыкает от негодования. – Генри сейчас подойдет, – говорит кореянка напоследок с грустью в голосе, не получая от мужчины должного внимания, и скрывается за той самой дверью, ведущей неизвестно куда. Бель усмехается еле слышно, заметив мнимую показуху со стороны девушки. Ведь каждая из них готова чуть ли ноги ему не выцеловывать, лишь бы быть замеченной этим холодным мужчиной. – Что это за место? – шепотом спрашивает Бель. Брюнетка вторично обводит взглядом помещение, отмечая про себя определенные, ранее не замеченные, детали. – Твое место работы на ближайший год, – с уверенностью отвечает мужчина. Изабель переводит взгляд в его сторону и сталкивается с его пристальными, изучающими, таинственными глазами. Чонгук кажется уставшим, слегка измотанным. На его лице отсутствуют какие-либо признаки жизни. Лишь безразличие, пустота, некая отрешенность, что так свойственна ему. Его взгляд не выражает ничего – никаких чувств, никаких эмоций. Там нет сокрытого от чужих глаз внутреннего мира, там нет, казалось бы, даже души, которая, порой, так жаждет оставить это бренное тело. В глазах же Изабель, напротив, мужчина читает недосказанность, грусть, обиду, боль. Ее мир словно на ладони. Там бушуют очередные ураганы, нарушая спокойствие микро-вселенной, оставляя после себя, как и прежде, разруху, которую в дальнейшем она будет восстанавливать из ничего, выкладывая день изо дня по кирпичикам, выстраивая медленно, начиная с фундамента. Бель жаждет спасения. Мечтает, чтобы однажды на ее маленькую планету заглянуло божество и остановило эти разрушительные циклоны, потому как больше, кажется, не выдержит… Руки давно покрылись грубыми мозолями от тяжелой ноши, которую приходится удерживать снова и снова на своей спине. И отпустить страшно. Страшно сделать шаг в неизвестность. А вдруг… Вдруг она обретет там счастье? Избавиться от слез раз и навсегда? От удушающей, сковывающей грудную клетку боли? Это ведь так странно. Непривычно немного. Потому что с детства не видела ничего другого. А тут, когда в один прекрасный момент появилась поддержка, – совсем незначительная, но все же, – крепкие мужские руки, призывающие разделить тяжесть на двоих, – она расслабилась. Потеряла устойчивость, почувствовала другую жизнь. Ту, в которой ее не преследуют и не выбивают долги. Ту, где на мгновение можно забыть о страхах. Ту, где нет «отца» алкоголика и сумасшедшей «матери». Ту, в которой она заблудилась. Словно в чаще густого темного леса – стала оберегаема самим волком. Диким зверем. Попыталась приручить – не вышло. Попробовала приласкать – поддался. Но…ненадолго. Потому как держит ухо востро – не доверяет той, у которой зеленые яркие изумруды блестят вместо глаз. Он падок на ее улыбку и отзывается на звонкий нежный голосок. Сходит с ума от запаха, превращаясь в подобие собаки, нежели в сильного, опасного, держащего в страхе, зверя. Ей нравится его тепло. Нравятся твердые стальные мышцы, перекатывающиеся под кожей. Она чувствует себя слабой, чувствует себя в безопасности рядом с ним. И от этого так часто нарушает его личное пространство. Зверь рычит, скалится, отталкивает от себя, уничтожая морально. Чтобы держалась подальше, не приближалась, не подходила ближе чем на пару метров. Потому что сорвется, не выдержит, бросится на столь манящий запретный плод. А ей бы…Ей бы прижаться к его груди, ощутить нежность, заботу, вдохнуть любимый запах, получить легкий поцелуй в висок – как тогда, поздней ночью, в кухне, – снова почувствовать себя защищенной. Защищенной им. Они не дышат. Смотрят пристально друг другу в глаза, не замечая, не желая замечать эти сумасшедшие искры, сумасшедшую химию, что тянется от одного к другому, повиснув наэлектризованным проводом, обматывающим с ног до головы тела обоих. Им нет до этого дела, ведь гораздо важнее собственные задетые чувства. Чон отталкивает Бель, потому что боится…Боится стать зависимым, боится снова упасть, разбиваясь вдребезги. Это как наркотик, которого всегда мало. Как дешевый алкоголь, вызывающий привыкание. Оба эти компонента оказывают накопительный эффект. Они откладываются в организме по малюсеньким горсточкам, песчинка к песчинке, образовывая после твердую массу. И дают о себе знать, как только человек бросает, решает завязать. Ломают кости, выворачивают наизнанку каждый орган, каждую крохотную клеточку организма, подавая сигналы в мозг, крича не своим голосом о том, что нужно еще. Больше. Как можно больше. Точно так же и с людьми. Некоторые из них способны вызывать привыкание. Сильнейшее привыкание, приводящее к ломке. Проблема любви состоит в том, что самые превосходные, великолепные вещи, происходящие в мире, будут казаться ужасающими, до омерзения раздражающими, если в этот момент рядом не будет любимого человека. К сожалению, или к счастью, так устроен мир. И все имеет свойство рано или поздно заканчиваться. Вот и в жизни Изабель наступил переломный момент. Включился таймер с обратным отсчетом, песочные часы возобновили свою работу, с невероятной скоростью освобождая себя от тяжести песочных кристалликов; планеты ускорили вращение вокруг солнца… Год пролетит довольно быстро. Девушка не выдерживает первой – отводит взгляд, пряча душевные наводнения и цунами за копной темных волос, делает пару шагов в сторону, становясь за спину Чонгуку и рассматривая оказавшуюся в районе вытянутой руки весьма странную черно-белую картину, оборачивается, как только слышит сигнал лифта, и бросив мимолетный взгляд на вошедшего в помещение мужчину, резка хватает Чона за руку, переплетая пальцы. Дрожь во всем теле разрастается с неимоверной скоростью, ведь он…Он так похож на того, кого она отчаянно пытается вырезать из собственной памяти: двухметровый амбал, чье тело покрыто татуировками, а на лице красуется трехмесячная «щетина». Этот мужчина пугает. Его взгляд, плотно сомкнутые узкие губы, внешний вид заставляют напрячься каждую клеточку ее тела. Майкл. Он точная его копия. Хватка на руке Чона усиливается, а сама девушка практически впечатывается в его спину, прячась, ища защиту. Чонгук не до конца осознает происходящее. Да ему, собственно говоря, сейчас и не до этого. Потому что простое – со стороны весьма незначительное, – девичье прикосновение вызывает в его теле заряды тока в двести двадцать вольт. Легкое головокружение, в груди нехватка кислорода. Быть может в помещении слишком душно? Или он слишком много выкурил? Очнись, Чон. Дело вовсе не в этом. Это маленькое хрупкое создание переворачивает весь твой мир с ног на голову. Ломает устои, заставляя задумываться о многих вещах. Дрожь ее тела передается ему – тем самым подпаливая, разжигая и так бурлящую в венах кровь. Он не понимает, что происходит. От чего, черт возьми, выступил пот в районе виска, который он старается незаметно стряхнуть? От чего сердечный пульс разогнался до ста двадцати ударов в минуту, а из головы вылетели все мысли, оставляя лишь ощущение…Ощущение ее нежной кожи, миниатюрной ручки в его руке, тепла ее тела? Чонгук знает, что такое любовь. Он любил и любит по сей день, да вот только…Такое с ним впервые. Неописуемые чувства. Странные. Неподвластные логическому объяснению. Она ищет в нем защиту, но вместо этого Чон небрежно вырывает свою руку из ее хватки и пару раз встряхивает, как будто бы желая очиститься от чего-то грязного, липкого, мерзкого. Очиститься от нее. Ее запаха, ее прикосновений… Что забрались под кожу, впитались в вены и понеслись вместе с кровяным потоком по всему организму. Ему бы избавиться от нее. Да побыстрее. Потому что процесс уже необратим. Бель неосознанно отступает назад, прожигая болезненным взглядом мужскую спину. Сжимает ладонь, – ту самую, что буквально секунду назад держала его руку в своей, – в кулак и хочет было развернуться и уйти, как здоровяк подает голос: – Давно не виделись, Чон, – говорит он приветливо. И от этого больше не кажется таким опасным и злым. Наоборот, весьма добрым, с несвойственными смешинками во взгляде голубых глаз. Он не азиат. Нет. И даже не европеец. Скорее мексиканец – с загорелой смуглой кожей, темными волосами, крупным телосложением и белоснежными зубами. Он на две головы выше Чонгука – Бель по сравнению с ним кажется весьма крохотной, когда мужчина насмешливо просит ее выйти из укрытия. В профиль они не похожи (с Майклом) и от этого нервное напряжение сходит на нет. Девушка делает неторопливый шаг вперед, обогнув мужчину справой стороны, и оказывается в самом центре, на первый взгляд, странной комнаты. Генри небрежно собирает волосы брюнетки, прячет их за ворот ее водолазки и пару раз разворачивает ее лицо из стороны в сторону, весьма аккуратно держа за подбородок. Мужчина оценивающим взглядом осматривает ее тело, вежливо настояв на том, чтобы она сняла свою огромную дутую куртку, превышающую ее настоящий размер на два или даже три, просит пройтись из стороны в сторону по ковровой дорожке и встать в первую всплывшую в голове позу для мнимой фотосъемки, – конечно, со стороны все это выглядит нелепо и смешно, отчего Изабель смущается и краснеет, пряча взгляд за распущенными волосами. Но, ведь каждый присутствующий в этой комнате должен понимать, что она не профессионал и ей еще многому придется научиться. Собственно, ради чего она сюда и пришла. Не проходит и тридцати минут, как Генри называет свой окончательный вердикт, посоветовавшись с собравшимися в помещении коллегами. Чонгук молча кивает головой и перед тем как скрыться за тяжелыми металлическими дверями лифта лишь произносит, не глядя на девушку: «напиши, как освободишься» Бель ничего не отвечает и даже успевает отвернуться в сторону панорамного окна, игнорируя какое-либо присутствие мужчины в помещении. Следующие два часа проходят в полном спокойствии. Генри вводит Изабель в курс дела, рассказывая подробный план на ближайший год совместной работы, снимает мерки с талии, груди и бедер, расспрашивает о точной цифре роста и веса, внося это в какую-то нелепого вида записную книжку. – Ты с ним спишь? – задает бестактный вопрос, стоя перед зеркалом и прикладывая к девичьему лицу колеровки тканей, определяясь с более подходящим цветом. – Добавь в список небесно-голубой, – командует он той самой азиатке и берет в руки другой цвет. Изабель хмурится, замечая, как щеки превращаются в ярко-красное пятно. Девушка то и дело отводит взгляд, стараясь не пересекаться им с настырными глазами мужчины. – Да брось, – усмехается он. – Мы все здесь взрослые люди и не стоит строить из себя святошу, – мужчина небрежно бросает на стоящий неподалеку от них бордовый диван стопу лоскутов и, подхватив следующую со стола, сразу же произносит: – Изумрудный тоже отлично подходит. – Мы не спим, – выдавливает Бель, обращая внимание на насмехающееся выражение лица кореянки. – Не верю, – вторит ей Генри. – Ты первая девушка на моей практике, которую Чон привел сюда лично. – И, к твоему сведению, – встревает азиатка с ехидством. – Генри не занимается моделями. Для этого здесь есть специально обученные люди. – Тогда, чем же Вы занимаетесь? – волнительно спрашивает Бель. Ей кажется, что она доставляет неудобства всем, находящимся здесь. – Я всего лишь генеральный директор этого небольшого модельного агенства, – отвечает мужчина с легкой растянувшейся улыбкой. – Одного из лучших в Азии, между прочим, – дополняет кореянка, имя которой до сих пор неизвестно. Кажется, она является личным суфлером этого мужчины. А, быть может, они просто спят вместе и от этого девушку прямо-таки зашкаливает от собственной не до конца выплюнутой желчи. Изабель старается игнорировать столь раздражающий объект, расположившийся слева и пытающийся снова и снова вставить свои пять копеек в незначительный разговор. Как делает это абсолютно всегда. С Чоном. И поражается собственному отражению в зеркале, когда Генри подносит к ее телу длинное вечернее платье темно бирюзового цвета, покрытое стразами. – Вот в этом, думаю, мы проведем нашу первую фотоссесию. Настоящее время С момента его просьбы прошло не менее семи часов. Все это время взгляд Чонгука автоматически прилипал к дисплею телефона, в надежде увидеть то самое долгожданное смс-сообщение, которому не суждено дойти да адресата. Если, конечно, оно и вовсе отправлялось. Гордая сучка. Вот она кто. Обидчивая, упертая, характерная. Подрывает его нервную систему снова и снова. Делает это искусно – подкладывает мину незаметно (награждает легкой искренней улыбкой), после, так же незаметно поджигает фитиль (мимолетные прикосновения – нежные, с толикой чувств), а потом БАЦ… И взрыв. И его нервную систему разнесло к херам собачьим. Он заводится с пол оборота, обращается в зверя в считанные секунды, хочет самолично сломать ее, уничтожить морально, схватив за талию, сжать до хруста костей, но… Не может, черт возьми! Не может! Потому что она не все. Потому что она это ОНА. Ребенок, который не причем. Ребенок, который не осознает, что творит, не осознает, в какие игры играет и, самое главное, с кем играет. Будь на ее месте Виен или…Алекса?! Они бы давно ползали перед ним на коленях, доставляя удовольствие своими грязными язычками, потому что они одни из тех, с кем можно так обращаться. Кто заслуживает подобного отношения к себе. И Чону не жалко – скорее противно. Мерзко. Отвратительно. Ведь в них нет стержня. Ведь они бесхребетны. Ими можно помыкать, как только вздумается. Она же нет. Она другая. Та, кто на одно его слово придумает десять в противовес. Та, которая не воздержится и замахнется, ударив по лицу – за то, что оскорбил, сказал, не подумав. Та, чьи слезы каждый раз отдаются болью в его грудной клетке. Та, которую он не выгоняет из собственной постели, а уходит сам. Та… Она особенная. Особенная для него. Чонгук скрещивает руки на груди и переводит взгляд на задумчивого друга, развалившегося в кресле. – И почему же ей нельзя остаться в Сеуле? –Тэхен играет бровями, не скрывая собственной заинтересованности. Ким слегка поддается вперед, опираясь локтями в твердую деревянную столешницу и, подперев кулаком подбородок, принимается внимательно слушать очередные смешные оправдания друга: – Потому что не смогу ее отпустить, – серьезно отвечает Чонгук. – В каком смысле? Действительно, в каком? И что за странные оправдания, Чон? – В том самом, что буду считать себя обязанным, понимаешь? – мужчина бросает взгляд на Тэхена и заметив его отрицательный кивок, продолжает: – Она находится на моем содержании. Я несу за нее ответственность. И останься она здесь, я буду продолжать это делать. Чонгук долгое время пытался найти выход из сложившейся ситуации и он, как ни странно, нашел его – решив отослать девушку как можно дальше от себя. И, если залезть к нему в голову, пошерудить мозги и постараться протиснуться под извилинами, можно наткнуться на потрясающую картинку видимости дальнейшей реальности такой, какой она есть: Он подарит ей прекрасное будущее, предоставив карьеру и возможность хорошо зарабатывать. Далее – если рассматривать вариант с отъездом, – она уедет в Нью-Йорк, или не в Нью-Йорк, не столь важно и они забудут друг о друге как по мановению волшебной палочки. Ведь каждого из них засосет в канитель под названием «жизнь»: новые знакомства, работа, новые связи, свидания, семья (?), дети (?) и вот уже пройдет лет десять, и они даже не соизволят позвонить друг другу и узнать, как дела. А, возможно, и вовсе случайно пересекутся на одном из оживленных перекрестков и сделают вид, что не знакомы. Ведь то, что было между ними, незначительно. По крайней мере – для него. Теперь же, рассматривая другой вариант, – где она остается, – можно проследить еле заметную связь: она известная модель, чье лицо красуется чуть ли не на всех афишах. Светские хроники, светские мероприятия, на которые приглашены оба. Они будут пересекаться снова и снова, ведь в этой сфере заключен его бизнес, и снова и снова он будет узнавать о ней: из статей журналов, из постов местных критиков в инстаграме, из всех возможных соц. сетей и, возможно, они еще ни раз поработают вместе, ведь ею будут заинтересованы многие – он об этом позаботится. Будет в тайне (со стороны) наблюдать за ней, и платить определенным людям за информацию о личной жизни. Просто так избавиться от человека нельзя. И если уж вычеркивать – так основательно. Стирая ластиком до идеально белоснежной текстуры. Чтобы ни единого напоминания, ни единого пересечения… Чтобы раз и навсегда. – А как же право выбора? – хмурится Тэ. – Ведь ты сам говорил… – В этом-то вся и проблема, – тяжело вздыхает мужчина. – Я не могу ей его предоставить. – Почему? – Мы все чаще пересекаем черту допустимого. Она снова и снова нарушает зону моего комфорта, в то время как я сдерживаюсь из последних сил, – Чонгук пожимает плечами. – Все дело в том, что она не понимает, даже не догадывается, черт возьми, о своей сексуальности, а мне, как и любому мужику, башню срывает, окажись она рядом. – Вы ведь…? Тэхен напрягается, сканируя взглядом друга. – Нет. – отрицательный кивок из стороны в сторону. – Конечно, нет. Да. ДА! И еще раз да, мать твою! Давай, Чон, расскажи, как ты прижимал малышку к стенке и трахал ее своими пальцами. И не забудь упомянуть, как тебе понравилось. Давай же, покажи собственному другу, который так без ума от этого ребенка, как тебе сложно устоять перед соблазном. Ведь она чертово райское яблоко. А он сам Адам, который не удержался и вкусил запретный плод – только ради того, чтобы подстегнуть собственный интерес, удостовериться, что она как все – ничем не примечательна на вкус. Вот только немного просчитался. Не до конца продумал план. Она оказалась самой сладкой из всех, кого он пробовал. Той, которую невозможно купить за деньги. – Ты должен отдать ей должное, – продолжает Ким. – Она терпит тебя уже больше семи месяцев, а ты ведь на самом деле невыносим, – с легкой иронией в голосе подмечает Тэхен. Чонгук вторит ему усмешкой и поднимается на ноги для того, чтобы надеть пальто. – Может, все-таки дашь ей право выбора, как и планировал изначально? – Ким набрасывает на шею шарф и поднимается вслед за другом, подцепляя лежащий на столе телефон. – Думаю, она это заслужила. – Как бы там ни было, я уже знаю ее ответ, – Чонгук забирает со стола сложенные в стопочку папки – очередные документы, которые следует подписать сегодняшним вечером, и проверив на наличие ключей от автомобиля в кармане, гасит свет в помещении, выходя за Тэхеном. – И что же она выберет? – интересуется Ким. – Она решит уехать. Сумерки уже окончательно поглотили город, когда Чонгук переступил порог квартиры. Помещение встретило запахом сладкого свежеиспеченного пирога с явными нотками корицы. Мужчина снял туфли, аккуратно оставляя их на одной из полок, повесил пальто и пройдя внутрь, заметил суетившуюся у плиты девушку. Изабель смеялась, разговаривая по громкой связи с каким-то пареньком, и намывая свежую клубнику, аккуратно складывала ее на специально приготовленный поднос. Легкий, еле заметный румянец на щеках, небрежный пучок, короткие, открывающие вид на ягодицы, шортики и мужская футболка oversize, надетая на голое тело. – Все дело в том, что она не понимает, даже не догадывается, черт возьми, о своей сексуальности, а мне, как и любому мужику, башню срывает, окажись она рядом. Чонгук останавливается у стола и, еле слышно выдвинув стул, опускается на него, принимаясь слушать чужой разговор. – Ты просто обязана пойти со мной на этот фильм, – говорит звонкий мужской голос. Изабель смеется, пытаясь локтем смахнуть упавшую на лицо прядь, не желая касаться волос мокрыми руками. – Это еще почему? – спрашивает она, прикусывая нижнюю губу, не замечая постороннего присутствия в помещении. – Потому что я соскучился, – прокашливается Дамир. – Тебя так долго не было в университете, что я уж было думал отправлять на твои поиски целую свору собак. Очередная девичья усмешка – милая, искренняя, посвященная не ему. Чонгук играет желваками, стискивая зубы до болезненного напряжения в челюсти. Отчего-то внутри зародилось сильное ощущение, – правильнее будет сказать желание, – разбить ее телефон об стену и после еще с лихвой потоптаться по осколкам, дабы наверняка удостовериться в его поломке. Потому что она не должна вести себя ТАК с остальными мужчинами. Потому что они НИКТО. Они не содержат ее, не волнуются за нее, не обращаются с ней, как с королевой. А он – да. Весьма необычным образом, правда (скрывая это от ее глаз), но да, он заботится. Делает это, как умеет. Мужчина кладет руки на стол и вперивает пристальный взгляд в девичью спинку. – Прости, я…– брюнетка запинается. – Я не могу. Позвоню тебе позже, – напрягается, ощущая, чувствуя, и незамедлительно нажимает на отбой мокрыми от воды пальцами, оставляя влагу на экране сенсорного устройства, лежащего неподалеку от посуды с ягодами. Его присутствие осязаемо. Оно обволакивает каждый миллиметр ее кожи. По телу пробегают мурашки, будоража все существующие нервные окончания. Девушка домывает последнюю оставшуюся ягоду, аккуратно кладет ее на разнос, выключает воду в кране, смахивает оставшуюся с рук влагу и медленно оборачивается. – И чем же ты так занята, что отказываешь бедному пареньку? – Чонгук слащаво улыбается, проводя из стороны в сторону по нижней губе большим пальцем, на котором заметна массивная печатка. – Давно ты здесь? – вопросом на вопрос. Все былое веселье в мгновение ока стирается с лица, заменяя себя на безразличие и некую брезгливость. – Достаточно для того, чтобы из моих ушей полилась патока, – с сарказмом в голосе. Мужчина усмехается, откидываясь на спинку стула. Взгляд не отводит – смотрит изучающе, подчеркивая каждую изменившуюся деталь, обращая внимание на каждую родинку, каждый вставший дыбом волосок. Ты боишься его, Изабель? Или возбуждена от его присутствия? – Ты пьян? – проследив за весьма несвойственным ему поведением, приходит к определенному выводу. – Всего лишь пару глотков виски, – отвечает (отчитывается), посчитав на пальцах количество выпитых чашек кофе. Поджимает губы, ведя плечом, небрежно откидывает назад волосы и смеется, наблюдая за серьезным выражением лица девушки, стоящей неподалеку. Она напоминает ему бурундучка, спрятавшего за щеки множество орешков. Смешная, искренняя – не умеет (еще не научилась) притворяться. Ее щеки краснеют, стоит ему обвести собственную верхнюю губу языком. Она смотрит именно туда. Он знает, замечает. – И ты в таком состоянии сел за руль? – Изабель хмурится, прислоняясь копчиком к деревянной поверхности кухонного стола. Скрещивает руки на груди, не замечая, что от подобного жеста футболка слегка задралась, открывая вид на смуглый, подтянутый животик, в пупке которого еле заметно поблескивает серьга. – Волнуешься? – усмехается, с трудом отводя взгляд от обнаженного участка девичьего тела. Сглатывает мерзкий, противный ком, образовавшийся в горле и состоящий из жгучего возбуждения вперемешку с похотью. – А если права отберут? – Бель вопросительно изгибает бровь, постукивая носком правой ноги по полу. – В нашем мире все покупается, Изабель, – Чонгук медленно поднимается из-за стола. Мужчина неторопливо закатывает рукава белоснежной рубашки и шаг за шагом надвигается в сторону стушевавшейся девушки. Бель вжимается задницей в кухонный стол, упираясь ладонями в столешницу позади себя, как только Чонгук останавливается в считанных сантиметрах от нее. – Так значит, тем у кого есть власть и деньги законы не писаны? – выдавливает из себя дрожащим от волнения голосом. Куда же деваются ее уверенность и самообладание, стоит ему только оказаться близко? – Отчасти, – выдыхает, подцепляя и пропуская сквозь пальцы правой руки локон темных волос. Бархатистые на ощупь, мягкие, словно гладь морской воды во время штиля. Она безупречна и притягивает к себе своей простотой, неумением, неопытностью. Пахнет восхитительно. Ее запах давно уже поселился в его легких, обосновался, впитываясь в эластичную материю тонкой ткани. Он узнает ее из тысячи, не перепутает ни с одной другой. Потому что такой, как она, больше нет. Далекой, таинственной, загадочной – в ней хранится множество секретов и, возможно, содержатся ответы на все его вопросы. Ведь она одним прекрасным майским вечером оказалась в его квартире не случайно. Двое людей, однажды созвонившихся поздней ночью друг с другом, решили, что способны управлять чужими судьбами, даже не осознавая, что эти импульсы, поступившие в мозг, оказались там не случайно. Что все это лишь задумка вселенной. Зародившаяся история в голове великого кукловода, который незамедлительно решил изложить ее на бумаге черными чернилами с помощью пера. Она имеет множество поворотов, таинственных замыслов и не известно, чем обернется в конце. Но то, что они встретились уже не назвать случайностью. Это огромный взрыв в галактике с разлетевшимися осколками в виде мириадов звезд различной величины – зарождение новой вселенной. Новой истории (любви (?)), о которой, возможно, будут говорить многие. Изабель задерживает дыхание, смотря прямо на играющий при каждом сглатывании слюны мужской кадык. – Как все прошло? – задает вопрос слегка наклоняясь. Бель отводит взгляд, отворачиваясь от него, ведь она все еще обижена, все еще расстроена – из-за недавно состоящего разговора, из-за его отвратительной выходки, из-за всего, что она так близко принимает к сердцу. Чонгук хмыкает и тут же возвращает ее в прежнее положение с помощью одного прикосновения к подбородку. – Я задал вопрос, – хриплым голосом в районе уха. – Относительно хорошо. Если не считать того, что ты бросил меня, – девушка находит в себе силы снова посмотреть ему в глаза. Посмотреть и утонуть в этих черных, как ночь, омутах. Пойти ко дну из-за неумения плавать. Из-за собственной беспомощности, отчаяния, безысходности. Потому что его темнота манит, томным шепотом зазывая идти за собой. И она идет. С самого первого дня шла, не заботясь о последствиях. И, в конечном итоге, пойдет. Несмотря ни на что. Будет отталкивать? Она ускорять шаг. Будет унижать, оскорблять, уничтожая морально? Она опускаться на землю, но все равно ползти. До тех пор, пока не узнает причину, сделавшую из него чудовище. Пока не вернет к жизни увядшую душу. Пока не отдаст саму себя, взамен… Да ни черта ей не нужно. Сгорит, как птица Феникс – возродится из пепла. И в каждой из последующих жизней, в каждом из параллельных миров будет искать его. Отчаянно. До боли в мышцах. Проходя через пустыни, проплывая через моря – все равно возвращаться. Потому что ни с проста их судьба свела. Потому что не просто так ткнула пальцем в небо. Они изначально должны были встретиться. Не сейчас, так через год, через два. Не через два, так через десять лет. Это не поправимо, и невозможно изменить. Ведь человеческие пути пересекаются не зависимо от обстоятельств, не зависимо от того, хотят они этого или нет. Все предрешено. И не поддается логическому объяснению. Просто эти две, измученные, избитые жизнью, души должны были однажды встретиться. И на этом, пожалуй, все. – Я не бросал тебя, – Чон отрицательно качает головой и как бы невзначай опускается руками на девичью талию, заключая ее в кольцо собственных объятий. – Тогда, что это было? – брюнетка крепко упирается ладонями в мужскую грудь, стараясь оттолкнуть от себя сильное тело, но все без толку, потому что Чонгук не движим, словно многовековая скала, крепко укоренившаяся в почве. – Я должен был ехать на работу. Говорит с легкой улыбкой на лице и уже в следующую секунду подхватывает пальцами левой руки клубнику и прикладывает спелую ягодку к пухлым, истерзанным зубами, девичьим губам. – Обхвати, – приказывает хрипловатым шепотом. По женскому телу, вот уже, наворачивая который круг, снова и снова пробегают мурашки, поднимая дыбом каждый недавно опустившийся волосок. Ее распирает от любопытства, – что же будет дальше? – и одновременно она ощущает себя полной дурой, ударившейся однажды сильно головой. С одной стороны, ей хочется отмотать время вспять и никогда не иметь ничего общего с этим мужчиной, но с другой же – более темной, потаенной, сокрытой от посторонних глаз, – она жаждет поддаться искушению, сделать шаг в бездну. Ради собственного интереса – лично убедиться – поймает или нет. Не боясь смерти, неизвестности. Опуститься на самое дно – только ради того, чтобы посмотреть, кто останется рядом, придет на помощь. А он останется – можешь не сомневаться, милая. Потому что он итак уже на самом дне. Среди нечисти, церберов, охраняющих ворота в преисподнюю. Они безмолвно подчиняются мужским приказам, и будут служить и тебе, потому что ты – его. – Не буд… –хотела возразить, но слова тут же отрекошетили об глухой предмет и растворились в воздухе, потому как Чонгук заткнул ее, просовывая ягоду между приоткрытых губ, которые тут же надулись, складываясь в идеальную букву «о». – Умничка, – хвалит мужчина с самодовольной улыбкой на лице. А на дне его карих глаз разгорается опасное пламя. Настоящий пожар, готовый поглотить все живое в радиусе нескольких километров. Она видит в нем свое отражение. Видит в нем себя. Зрачки ее глаз так же расширены – закрывают чернотой радужку изумрудов, словно в черную дыру, засасывают весь здравый смысл, разумные мысли, что улетучиваются, стоит ему поддаться еще ближе, практически впечатываясь своим телом в ее, наклониться и прошептать, мажа губами по разгоряченной скуле: –Расслабься, –произносит томно. –Расслабься в моих руках, милая, ты слишком напряжена, — медленно продолжает, вводя в транс своим бархатистым голосом. – Я обещал, что не трону тебя до тех пор, пока ты сама меня об этом не попросишь, – Чон вскидывает бровь, пока Бель утопает в его глазах, не в силах разорвать их зрительный контакт. – Это просто игра, – уголок его губ слегка дергается. – И в нее должны играть двое. Девичий ротик до сих пор занят клубникой. Изабель смотрит на него завороженно, не дыша, не двигаясь, словно застывшая глиняная статуя Венеры Милосской – изящная, женственная, девственная натура, приковывающая взгляды сердцеедов. – Съешь, –бросает непоколебимым тоном, так ни разу и не моргнув. Внутри все содрогается от желания поддаться, утонуть в его крепких, наполненных неописуемой силой, мужских руках. Не в состоянии совладать с собой, Бель слегка наклоняется вперед и кусает ягоду, ощущая кисловатый вкус клубники и его солоноватой кожи, ведь большой палец Чона находится между ее пухлых губ, когда она проглатывает ягоду. Мужчина проводит им из стороны в сторону, собирая оставшийся красный (кровавый) клубничный сок, размазывая его по девичьему ротику, а после пробуя на вкус и убеждаясь лично в его сладости. Проводит, томно глядя в ее глаза, по своей нижней губе, всем своим видом показывая, какая она вкусная, как она сводит его с ума. Изабель сглатывает скопившуюся в горле слюну и, приоткрыв ротик, выдыхает образовавшееся в грудной клетке желание. Желание принадлежать ему одному. – Возьми его в рот и оближи, – еще один четкий приказ, и приставленный к губам большой палец – тот самый, который буквально секунду назад был в его собственных. Девушка поддается инстинктам и обхватывает его палец губами, втягивая в рот. Медленно елозит языком и замирает в тот момент, когда мужчина прикасается своим лбом к ее и зажмуриваясь, томно выдыхает: – Твою мать, – хватка на талии усиливается. – Хорошая, маленькая девочка. Чертовски горячая малышка Изабель, – шепчет он словно в бреду. Воображение рисует совершенно другие картинки (эпизоды из немецкого порно), где вместо пальца она должна обхватывать его наливной член, доставляющий ужасный дискомфорт в штанах. Проводить языком по мошонке, не забывая уделять внимание головке, истекающей естественной смазкой, оставлять невесомые поцелуи вдоль всей длины и заглатывать по самое основание. Мужчину завести легко. Ведь все, что они видят глазами – чувствуют органом, висящим между ног. Мозг в эти моменты отключается и передает управление животным инстинктам. У женщин же все наоборот. Они могут играть, управлять, завладевать мужчинами с помощью секса, оставаясь при этом в здравом уме. Главное – не перейти черту допустимого и не разозлить их этим, иначе исход событий может быть абсолютно не предвиденным. Изабель еще совсем не опытна в этих делах. И познает тайны взрослого мира с ним – с тщеславным развратным подонком, вытачивающим ее под себя, словно скульптор, создавая шедевр. Девочку захлестывает интерес и неописуемое (первобытное) желание слиться с ним воедино, ведь он так искусно приручает ее, так умело обучает, начиная с азов и постепенно увеличивая планку допустимого. Чертов дьявол. Совращает черными глазами, пристально наблюдая за каждым учащенным вздохом, прислушиваясь, стараясь почувствовать сердцебиение, прощупать сумасшедший (зашкаливающий) пульс, прочитать во взгляде похоть, передающуюся воздушно-капельным путем, заразить собственным грехом под названием «блуд» и подчинить своей воле. Сходит с ума о возможных представлениях ее с другим мужчиной. О возможных к ней прикосновениях, поцелуях, совокуплениях. Ведь он должен быть первым. И плевать, что раньше считал иначе. Он должен вскрыть ее для себя, а после… Натура демона опасна. Уничтожающе эгоистична. Каждое его действие определяется одним простым словом «хочу». …А после оставить ее, приняв одно из самых уместных в данной ситуации поведений – отрешенность. – Еще, – заменяя большой палец ягодой, подносимой к губам. Изабель обхватывает наливной конец клубники, крепко держа его зубами и не успевает выполнить очередной приказ, как Чонгук поддается вперед, откусывая оставшуюся, не сокрытую в женском ротике, часть ягоды, соприкасаясь со сладкими, столь манящими губами своими. Он думал об этом всю неделю. Мечтал только об одном – как будет упиваться этими горячими прикосновениями все еще неопытных губ. Одна только мысль, что он единственный, кого она целует, с кем проводит время, отдается пульсацией внизу живота. Мужчина делает выпад бедрами, – скорее инстинктивно, нежели наоборот, – собирая губами сорвавшийся с женских губ стон. Бель чувствует внушительных размеров выпуклость собственной промежностью, когда Чон с рыком усаживает ее на столешницу и притягивает к себе вплотную. Врывается языком в разгоряченный рот, слизывает остатки ягод с полости, упивается потрясающим кисловатым вкусом вперемешку с ее сладостью – он уверен, что перед его приходом она съела целую коробку конфет, – сладкая девочка должна быть сладкоежкой. И она его сладкоежка – вкусная, изысканная, как самый дорогой (несуществующий) десерт и он, кажется, подсел на него, как на наркотик, и готов выложить весь свой, собранный за всю жизнь, капитал. Жадно облизывает нижнюю губу, подцепляет зубами до кровавых следов, слизывает, забираясь руками под растянутую футболку, проводя по выпирающим ребрам, нежной коже живота, под налитой грудью и перескакивая на позвоночник, поглаживая нежно, пальцами касаясь каждой выпуклой косточки. Он хочет ее всю. Целиком. Каждое прикосновение к ее бархатистой коже отдается током в его нервных окончаниях. Он чувствует себя больным, психически нездоровым, ведь его накрывает с головой от одного только ее дыхания, жалобного всхлипа, вырывающегося откуда-то изнутри, из закрытого, неизведанного пространства ее мира, ее души. Он жаждет оказаться в ней, ощутить трение тела об тело, искусать каждый миллиметр, покрывая своими метками участки светлой кожи. Хочет попробовать ее на вкус – там, внизу. Прижаться губами к разгоряченному лону, впитывая стоны сгорающей в агонии девушки. Изабель отвечает все еще неумело (спустя столько времени их обучения), но так старается – повторяет его движения языком, путаясь пальцами в густых волосах на затылке, отбирает весь кислород – дышит только им одним, притягивает к себе – ближе. Еще ближе. Чтобы слиться воедино, стать одним целым. Мужские губы переходят на шею, Чон языком обводит пульсирующую венку, опускается ниже к ложбинке между ключицами, попутно задирая девичью футболку в верх. Бель слегка вскрикивает – больше похоже на писк, – как только его зубы смыкаются на нежной коже и это немного отрезвляет, потому как Чонгук, прекращая все свои действия, отходит на пару шагов назад, упираясь копчиком в обеденный стол. Дышит тяжело, зажмуривается, запрокинув голову назад. Не решается смотреть в сторону растрепанной – такой же возбужденной, как и он, – девушки, потому что уверен – сорвется. Разложит ее прямо на этом чертовом столе и назад пути уже не будет. – Уходи, – хриплым голосом. Бель смотрит на него недоумевающе, бросая испепеляющие взгляды. Хочет было произнести хоть одно слово, но все они застревают в горле, так и не слетая с языка. Поэтому она остается сидеть на месте с задранной до груди футболкой в надежде услышать хоть какое-то внятное объяснение произошедшему. Но его не следует даже спустя три-пять минут тишины – лишь тяжелое дыхание обоих, разносящееся по помещению. За это время Чонгук умудряется привести мысли в порядок и произнести сквозь зубы: – В свою комнату. Живо. Изабель спрыгивает со столешницы и, не решаясь вступать с ним в очередную перепалку, скрывается в своей комнате, закрывая дверь на ключ. Скатывается вниз по деревянной поверхности, оседая на пол, хватается руками за грудь, ощущая бешенное сердцебиение готового выбраться наружу сердца, и зажмуривается до белых пятен перед глазами, потому что… Кажется, бесповоротно. В него.

***

Знаешь, я сквернословил.

И жульничал.

И хулил.

И, упираясь в тупик, я тебя любил…

Круглосуточно был одурманен,

душевно богат и рад.

Видела ли ты человека, доставшего визу в ад?

Шумный пыльный мегаполис раскрывает свои ладони, зазывая в объятия каждую затерявшуюся душу. Вывески закрытых на ночь магазинов светятся ярким неоном, перенося жителей в невероятную атмосферу музыкальных клипов девяностых, ставших хитом мирового шоу-бизнеса в то время. Мимо медленно проезжают желтого цвета такси, занимающие шестьдесят процентов всех дорог Нью-Йорка ежедневно. Город напоминает каменные джунгли – излишки высотных строений с отсутствием какой-либо жизни. Один из огромных ярких экранов на Times Square показывает пол второго ночи. Вокруг ни души, и слышна лишь музыка, громко разрывающая динамики в одном из соседних баров. – Не отставай! – грубый выкрик приводит в чувства. Оглянувшись через плечо, девушка замечает, как Эрик – один из мимолетных знакомых, – отошел от нее на расстояние, превышающее пятьдесят метров. Встрепенувшись, брюнетка бежит следом, снова и снова поправляя слетающий с головы капюшон. В Нью-Йорке поздняя осень. Буквально пару дней назад на город обрушился один из сильнейших снегопадов в истории, но на сегодняшний день от него ни осталось и следа – разве что противные мерзкие лужи, к ночи превращающиеся в опасный гололед. Потрясающие катаклизмы погоды. Сделав несколько поворотов направо и пройдя пару метров вперед, девушка врезается в твердую мужскую спину, не ожидая такой резкой остановки посреди неодушевленного двора. Слышны звуки скачущего по проводам тока, которые явно кажутся неисправными на первый взгляд. Неподалеку горланит бездомный кот, зазывая честную компанию, матерится грязный отшельник, таща за собой будущее спальное ложе в виде картонной коробки и пакет с пустыми, ударяющимися друг об друга стеклянными бутылками, за сдачу которых он получит всего лишь несколько баксов, которые потратит на очередное пойло, сделавшее его таким, каким он есть. Из-под люков канализации вверх поднимается противный, ужасно пахнущий, пар, вокруг кучи мусора, до которого никому нет дела. Нью-Йорк лишь со стороны кажется прекрасным – с картинок афиш в турагентствах или с фотографий известных блогеров инстаграма. И для того, чтобы поистине наслаждаться этим городом, нужно жить в одной из высоток Манхеттена и передвигаться с помощью личного водителя. Потому что на самом же деле, это огромная помойка, засоренная отбросами общества, обитающими в районах гетто. Здесь, как, в принципе, и в любом многомиллионном городе, нет никому до этого дела. У каждого своя жизнь и свои заботы. И люди, в частности богатые, решают не опускаться до мелочей и закрывают глаза на «грязные» районы города. – Ты какая-то рассеянная, – недовольно бурчит парень себе под нос. – Я не собираюсь нянькаться с тобой. Выплевывает, кривясь от негодования. На его лице двухдневная щетина, а на щеке ярко выраженный шрам, приковывающий взгляд и явно полученный не за просто так. На тело наброшена дутая, в местах порванная, куртка, на ногах затасканные, надетые не по погоде, кеды. Он дергается и снова и снова оборачивается по сторонам в страхе заметить в темноте мрачного двора чью-либо, навевающую волнение и беспокойство, фигуру. Парень шмыгает носом, его зрачки бегают из стороны в сторону, а сам он трясется, как наркоман во время ломки. Мужчина отходит на шаг влево, открывая девушке доступ к поржавевшей от времени пожарной лестнице, пропуская ее вперед. Изабель неуверенно касается сырого метала и кривится от противных ощущений и мыслей, которые атаковали ее и так не здоровую голову. Все-таки это опасно – вот так, без сноровки, взбираться на двадцать восьмой этаж старого, опустевшего здания. Но, мужчина остается непоколебим, толкая еще вовсе юную девушку в спину. – Быстрей! – грубо настаивает Эрик, проводя запачканной рукой по подбородку. Мужчина явно чем-то взволнован или же, быть может, жаждет быстрее добраться до своего дилера и закинуться (или ширнуться) опасной для организма химией. Бель подтягивается на руках, упираясь массивными кожаными ботинками в кирпичную стену. Первые несколько ступеней проскакивает незаметно – главное не смотреть вниз и ни в коем случае не отпускать рук. Эрик передвигается следом за ней, умудряясь подталкивать девушку в спину и недовольно ворчать, отчего ее нога чуть было не соскальзывает со скользкой металлической ступени. Страх моментально закрадывается в легкие, но она успевает проглотить противный писк, который в одно мгновение порывался сорваться с девичьих губ. Осталось немного. Ну же, девочка, ты сможешь. Перехватившись по крепче, Бель переставляет ногу выше и тут же припечатывается всем нутром в ржавую лестницу от дрожи, пронесшейся по всему телу, ведь там, внизу, поджидает твердый асфальт, упав на который, можно превратиться в кровавую лепешку. Высота в восемьдесят четыре метра и надежда только на собственные силы, собственную выдержку, благодаря которой она все преодолеет. Взобравшись на крышу высотного здания, первое, что видит девушка – толпу пьяной молодежи, с самокруткой в зубах или со стаканчиками спиртного в руках. Современной молодежи только это и нужно – потеряться в реальности, заблудившись в вызванных галлюцинациях, созданных затуманенным рассудком. Затерявшись в толпе, брюнетка доходит со самого края крыши, опоясанной высоким, восьмидесятисантиметровым бордюром. Поражается открывающемуся виду на многомиллионный город с ярко-горящими огнями подалеку (более оживленные, элитные кварталы Манхеттена), тяжело вздыхает, ухватившись руками за мимолетную мысль о собственной обреченности, и уверенно произносит в слух интересующий ее вопрос: – Возможно ли разогнать автомобиль до трёхсот километров в час? – спрашивает дрожащим от холода голосом, заметив темную фигуру парня неподалеку. Поддаётся вперёд, опираясь локтями на хиленькую перекладину, разделяющую ее с огромной пропастью и бросает долгий взгляд вниз – на протяженную дорогу, по которой на бешеной скорости несутся два спортивных автомобиля. Выдыхая в морозный воздух густое облако пара, акцентирует внимание на неоновых вывесках, соседних многоэтажках и снова возвращает его на гонщиков, делая ставку на чёрный Ferrari, явно преуспевающий в этой борьбе. – Это смертельная скорость, – отвечает некто незнакомый, стоящий по левую руку от неё. Высокий паренёк обводит худощавое тело Изабель незаинтересованным взглядом и усмехается со столь глупого вопроса. – Я могу воспринимать это как положительный ответ? – девушка вопросительно изгибает бровь, в надежде наконец-то добраться до истины. – Да, – кивает, делая очередную затяжку. – Но следует учитывать одно – эта скорость доступна только для психов, желающих свести счёты с жизнью. В следующее мгновение на дороге появляется патрульная машина и все присутствующие на крыше в панике бросаются к единственному спуску со здания – ржавой, еле держащейся на металлических креплениях, лестнице. Кажется, тем вечером не обошлось без жертв. И, к слову, заядлого наркомана по имени Эрик девушка более не встречала. – Так, значит, я больна? – еле шевеля губами. Задаёт вопрос себе лично, думая, подыскивая в голове правильный, логичный ответ. Крепко сжимает руль, обтянутый кожей, боковым взглядом подмечая очередной подъехавший к линии старта автомобиль. Некогда оживленный перекрёсток опустел и в ночное время суток превратился в место для сборища «психов». Но, если посмотреть на это с другой стороны – псих здесь только она, ведь она одна из тех сумасшедших любителей разгонять автомобиль за триста и выше километров в час, не боясь быть расплющенным куском мяса, врезавшимся однажды во что-то большое и неодушевленное. Трудно жить, волоча за собой огромную ношу на спине и в один прекрасный момент, не задумываясь о собственной жизни, девушка нашла решение всех проблем. В скорости. Такой, что периодами закладывает уши, а за окном пейзажи сливаются в сплошную линию. Такой, что сердце выскакивает из груди, а руки вцепляются в руль, дабы ненароком не потерять управление. Она думала о смерти. Ни раз. Представляла, как случайно вылетев на встречную полосу сталкивается с ничем не повинной легковушкой, унося на тот свет, возможно, даже не одну жизнь. Жизнь ребенка, например. Как это произошло в истории Чона. Такой болезненной, неописуемой словами, скорбной истории, благодаря которой он сломался. Этого не должно случиться. Человек должен уходить из жизни только по причине болезни или старости, но не по нелепой случайности, ошибке другого человека. И именно поэтому девушка экспериментирует со скоростью только за пределами города, чтобы ненароком не стать виновником в чужой смерти. Она помнит тот день – день, когда впервые села за руль старого разбитого Mercedes. Это фантастические ощущения – рев мотора под кузовом, сцепление, газ и машина трогается с места с душераздирающим трением шин об асфальт. И можно ехать куда угодно, открывать для себя новые горизонты, узнавать что-то интересное, ранее неизведанное – были бы деньги. Гонки это не пустой звук. Это целая захватывающая жизнь, наполненная определенными нюансами, смыслом, множествами вопросов. И, если знаешь на них ответы – значит на волне. На волне скорости, адреналина, ощущений. Это сопоставимо с наркотиками, азартными играми в казино, во время которых богатые дяди опустошают свои кошельки. Делается ставка – zero или тринадцать черное, – далее вращается рулетка. Колесо фортуны запущено. И не известно, повезет сегодня или же, наоборот, двадцать семь красное и без шансов отыграться. Ставки сделаны. Ставок больше нет. Простите, сэр, но вы спустили всю месячную зарплату. Вы уже придумали, как будете оправдываться перед женой? В гонках все тоже самое. Есть линия старта, линия финиша и двое (или же большее количество) участников. Фиксированная минимальная ставка – сто долларов (ставят те, кто осуществляет заезд). Чем больше сумма – тем больше выигрыш. Правила просты. Это беспощадный, безжалостный спорт. Именно спорт, ведь многие посвящают этому целую жизнь. И здесь нет права на ошибку, ведь одно неверное действие может привести к инвалидности или, того хуже, зарезервировать место на кладбище с уютным гробиком, выполненным из красного дуба и покрытым толстым слоем лака. Множество не заканчивало заезд. Были заносы, взрывы, благодаря вышедшей из строя системы, перевороты, выезды на встречную полосу и даже отказ тормозов. Изабель удалось лично понаблюдать за тем, как бригада медиков, подоспевшая на скорой помощи, вытаскивали окровавленное тело из кучи горящего металлолома на опустевшей ночной трассе. Зрелище не для слабонервных, но и оно не отпугнуло девушку от занятий весьма экстремальным видом спорта. Наоборот, подстегнуло азарт. Ведь, как она думает, если и суждено умереть в столь молодом возрасте, так пускай лучше ее убьет скорость, нежели собственная удушающая боль, заставляющая в помутнении рассудка задумываться о сведении счетов с собственной жизнью. Огромный, проходящий через реку Хан, мост заволокло непроглядным туманом. Желтый, моргающий цвет светофора освещает мокрый асфальт, отражаясь в лобовом стекле черного Aston Martin DB9 яркими бликами. Сегодняшняя гонка проходит в самом центре города, и цель не победить, а провернуть весьма непростую операцию – не дать патрульным автомобилям добраться до порта. Причина – неизвестна. Да она и не важна, когда на кону стоит сумма в более чем шестьдесят тысяч долларов. Возможно – это не законно. Но и вести речь об этом бессмысленно, ведь гонки это уже уголовно наказуемо, а препятствие органам власти вообще карается лишением свободы. Молодежь гудит, отрываясь под трек ASAP Rocky feat. FKA twigs – Fukk Sleep, разрывающий специально доставленные в это место колонки. Где-то в стороне высказывают свое недовольство местные жители, крича и сопровождая каждое слово жестами, на что худощавый паренек, играющий сегодняшней ночью роль ди-джея, добавляет громкость, заглушая недовольные возгласы. Эта ночка обещает быть веселой. Бель усмехается, наблюдая за весьма боевой пожилой женщиной, ударившей по спине одного из участников предстоящего заезда, который пытался мирно решить проблему. Но мирно здесь неуместно. Ведь это мероприятие с громкой музыкой и весьма яркой подсветкой затеяно лишь для одного – для привлечения в этот пятачок города полицейского патруля. Главные участники давно сидят по машинам, готовые при первой возможности ударить по газам и тронуться с места. Темно-синий Bugatti останавливается неподалеку. Естественно, без Криса здесь не обошлось. Этот напыщенный индюк так и норовит засунуть свою задницу, куда его не просят. Мужчина выходит из машины, зачесывает пятерней локоны темно-русых волос назад и бросает умопомрачительный взгляд в сторону трех длинноногих красоток, похотливо закусывающих свои пухлые губки. Шлюха. Он шлюха. Самодовольная, любящая трахать все, что движется. И к Бель он подкатывал только ради того, чтобы удовлетворить собственные потребности. Написать очередное имя в списке «побед» и поставить галочку, означающую «выполнено». Но, судя по всему, мальчик настолько зазнался, что даже и подумать не мог о провале своего столь идеального плана. Хочешь золотое украшение? Пожалуйста. Ужин в дорогом ресторане? Сделано. Но, только не забывай, что должна будешь это отработать. И, возможно, еще не один раз. Желательно язычком, стоя перед ним на коленях, потому как лишний раз пачкаться ему…лень. А, вдруг, хламидиоз или, того хуже, СПИД? Хотя, еще неизвестно, чем ты болеешь, мальчик… Как бы ни так, он считает себя королем этого гребанного города. Живя за спинами собственных родителей, в свое время удачно сколотивших целое состояние, и пребывая в тени родного отца, можно заламывать пальцы и разбрасываться деньгами направо и налево, не правда ли? Можно вытирать ноги об низшие слои населения и высоко задирать нос при виде выскочек, решивших однажды сказать что-то против. Бель в его глазах выглядит жалко. Словно потасканная проститутка, обслуживающая грязных мужиков в дешевом портовом притоне. Ведь она одна из немногих, кто не опустился перед ним на колени и не заглотнул его член по самое основание, принося этому ублюдку неописуемые наслаждения. Она проявила характер и от этого стала изгоем. К сожалению, люди в двадцать первом веке жестоки. И это тот мир, в котором правят власть и деньги. Никакой справедливости, никаких законов – все это так, на словах, для прикрытия. И если человеку не удалось родиться с золотой ложкой во рту, значит он отброс (по мнению большинства в современном обществе). Изабель натягивает на глаза темного цвета кепку, дабы ее не узнали присутствующие здесь Дамир и Эмили, которые расслабленной походкой подходят к бывшему королю гоночных трасс, и поправляет расстегнувшуюся на руках застежку плотных кожаных перчаток. Еще одна блядь. Белокурая сука, коротая без зазрения совести готова запрыгнуть в постель к мужику, поманившему ее пальцем. Эмили… Звучит приторно сладко в голове. Строила из себя заботливую, переживающую даже по пустякам подружку, а в итоге оказалась редкостной стервой с сучьей натурой. Таких, как она, в средневековье было принято сжигать на костре. Ведьма, – кричали бы ей в след, – проститутка. И Бель бы не прочь ввести новый закон – смертная казнь за совращение чужого мужчины. Возможно, в таком случае, измен стало бы меньше. Вдалеке слышатся первые звуки разносящейся по периметру полицейской сирены. И самодовольное выражение лица той самой пожилой женщины явное доказательство тому, что это не ошибка и не галлюцинация, вызванная волнительным состоянием. За брюнеткой закреплена одна из горячих точек, и она одна из первых будет совершать свой маневр – преграждать путь на пересечении дорог Коян и Инчхон. С неба еле заметно капают капельки влаги – моросящий дождь, срывающийся в середине декабря. Поразительно и весьма отвратительно. На территории начинается суматоха (разыгранная, как и планировалось). На лицах большинства присутствующих отражается мнимое беспокойство, но в то же время, каждый из них уверен, что сумеет быстро улизнуть, ведь во дворах, за многоэтажными зданиями, обосновался целый автопарк, состоящий из множества спортивных автомобилей. Девушка заводит двигатель на случай резкого возникновения полицейских, переводит руки на руль и бросает длительный взгляд в одно из зеркал дальнего вида, настроенное специально на опустевшую позади трассу, с которой и начнется все веселье. В ее голове нет каких-либо мыслей, лишь бурлящий в крови адреналин, подрывающий в груди сердечный ритм. Конечности подрагивают от предстоящей гонки, и она уже вовсю предвкушает, каково это – уходить на огромной скорости от погони. Доносящаяся с другой стороны серена заставляет перевести взгляд в сторону лобового стекла. А вот это уже неожиданно. Но, в то же время, лишь поджигает интерес. Брюнетка скалиться, набрасывая на себя ремень безопасности, и настроив сидение поудобней, кладет руку на рычаг передач. Мотор ревет, а это значит, что достаточно только одного незначительного нажатия на педаль газа, как машина сорвется с места, поднимая в воздух облако углекислого газа и обрызгивая грязью, вылетающей из-под колес, ближайшее пространство. Первый автомобиль – красный Lamborghini с заклеенными номерами, – трогается с места, разгоняясь за восемьдесят километров в час за считанные секунды и перекрывая путь первому, вывернувшему на трассу полицейскому автомобилю. Задача – подцепить на хвост как можно больше машин. Не выжав до конца педаль сцепления, девушка задерживает газ, создавая сумасшедшее трение колес об асфальт. Автомобиль буксует, готовый сорваться с места. Буквально немного. Еще совсем чуть-чуть. Ожидание – самое отвратительное чувство на свете. Девушка то и дело постукивает пальцами по рулю, предотвращая проснувшуюся внутри нервозность. Остались считанные секунды. Впереди, на выезде одной из улиц, уже виднеются красно-синие блики, отражающиеся не зданиях. Звук серены становится все ближе. Напряжение в салоне нарастает. Три… Два… Один! И Бель, отпуская сцепление, срывается с места, разгоняя автомобиль до ста километров в час. Первые две патрульные машины сразу садятся на хвост, раздражая, отвлекая сумасшедшим воем сирен. Картинки за оком плывут, выравниваясь в ровную, слегка смазанную линию. Один светофор на красный, затем другой – полицейские поджимают, заставляя маневрами сдвигаться в сторону обочины. Скорость в сто двадцать – сто тридцать пять. Выше двухсот не выйдет – населенные районы, жилые улицы, центр. И если на загородной трассе приходится смотреть только вперед, расслабленно при этом себя чувствуя, то здесь нужно держать ухо в остро и постараться настроить обзор во все триста шестьдесят. Первый занос на повороте. Отвратительные дороги – скользкие от застывшей влаги, не до конца очищенные. На большинстве из улиц практически не горят фонари – через один, через два, освещая проезжие дороги мрачным, тусклым светом. Бель то и дело бросает мимолетные взгляды в зеркала дальнего вида, дабы удостовериться в двигающихся за ней полицейских машинах. Одна исчезла. Испарилась. Пропала с поля зрения. Черт. Переводит взгляд на панель, мысленно продумывает дальнейший путь, рассматривая открытую карту на сенсорном экране. Не замечает, как патруль резко выезжает перед ней с соседней (параллельной) улицы и тем самым перекрывает дальнейшее движение. Приходится резко свернуть вправо – в еще неизведанный ранее район. В голове шумит от нахлынувшего адреналина, поджигающего каждый дюйм разгоряченного тела, каждый волосок на коже. Бель смеется во весь голос, оборачиваясь назад и наблюдая, как уже две машины (снова) садятся на хвост. Не может сдержать подступающую истерику внутри, ведь если бы не сработавший вовремя рефлекс, она бы влетела прямо в железяку с мигалками, унося, возможно, ни одну жизнь. Впереди основной перекресток – цель, выехав на которую девушка резко бьет по тормозам, не отпуская педаль газа, поворачивает руль вправо до упора и машину начинает крутить вокруг своей собственной оси на бешеной скорости, не давая возможности подобраться ближе чем на пару метров. Слышится, как по периметру, чуть ли не со всех сторон останавливаются патрульные автомобили. Один из полицейских громко в рупор просит остановиться и выйти из машины. Картинка плывет, все вокруг кружится, руки, крепко держащие руль, норовят соскользнуть и тем самым потерять управление. В горле пересыхает, а в висках, впервые за весь вечер набатом стучит: «если тебя поймают, тебе уже никто не поможет». Осознание, в какую игру она ввязалась, приходит слишком поздно. И она понимает, что, если бы в первый раз Чонгук ее не вытащил, она бы гнила за решеткой южнокорейской тюрьмы, боясь даже пошевелить пальцем. Страх заключает в стальные оковы. Перещелкнув рычаг передач на четверку, девушка увеличивает скорость, явно намекая на отрицательный ответ. Нужно продержаться немного. Буквально пять минут. До тех пор, пока мимо на огромной скорости не пролетит серебристая Ferrari, указывающая на прекращение каких-либо действий. Ну а дальше…Отпуск педали газа, удар со всей силы по тормозам, возвращение руля в исходное положение, передача на задний ход, разворот корпуса и разгон двигателя до ста пятидесяти в считанные секунды. Машина плавно двигается задом в сторону патрульных автомобилей, чуть было не сбивая главного полицейского с рупором, издав оглушающий визг и практически не впечатываясь в мусорный бак, стоящий на лужайке около одного из продуктовый магазинов. AstonMartin резко разворачивается и уже в мгновение скрывается в пространстве города. Естественно, оторваться в первые двадцать минут не выходит, но уже после Бель удается незаметно для охраны проскочить под шлагбаумом (из-за низости машины) и въехать на одну из подземных парковок дорогостоящего отеля. И только после этого девушка спокойно вздыхает, откидываясь на спинку сидения, срывает перчатки, которые за весьма короткое время успели въесться в кожу и, подхватив телефон, специально засунутый в бардачок, открывает смс-сообщение с уведомлением о зачислении на карту шестьдесят четыре тысячи семьсот долларов. Зажмуривается, потирая кулаком переносицу, пытается вернуться в прежнее состояние спокойствия. Все обошлось. В очередной раз – обошлось. Далее время пролетает, как в тумане. Бессонная ночка дает о себе знать уже в районе шести вечера. За большими затемненными окнами медленно опускается солнце, кивая яркими лучиками на прощанье. Очередной день подходит к концу. В воздухе с самого утра кружится снег, заигрывая с нахмуренными, вечно чем-то недовольными жителями, закрадываясь в их серые извилины и напоминая о приближении одного из волшебных событий. До наступления нового года осталось две недели и постепенно на улицах города просыпается суматоха. Люди бегают в поисках подарков своим близким и закупаются различными праздничными украшениями, дабы воссоздать из своего жилья зимнюю сказку, развесив на окнах разноцветные гирлянды и расставив по предметам интерьера маленьких человечков в виде эльфов, оленей и Санта Клаусов. Декабрь один из прекраснейших месяцев в году. Та самая последняя страница в книге – волнующая, захватывающая, интригующая и, в конечном итоге, приводящая к развязке. Это то самое время, когда можно вздохнуть спокойно, взять небольшую паузу, а после с новыми силами взяться за очередной твердый переплет и вникнуть в новую историю, которая введет в транс с первого предложения. Есть такие моменты – события, минуты, возможно, даже один миг, – которые остаются в памяти навсегда. Сначала они кажутся незначительными, и, вовсе, несущественными, не поддающимися восприятию, но проходит определенное время, и они становятся самыми счастливыми из ранее пережитых. Человеческая жизнь состоит именно из таких моментов. И самое главное – научиться их замечать. Не придумывать в собственной голове несуществующие проблемы, повесив при этом нос, а, наоборот, научиться заряжать собственным позитивом других людей. Стоя у покрывшегося морозными рисунками окна, Изабель наблюдает за прекрасной, идеально ровной снежинкой, танцующей потрясающий танец в паре с ветром. В руках девушки горячий имбирный латте, услужливо принесенный мальчиком-ассистентом, поверх оголенных плеч накинут теплый вязанный кардиган, а за спиной суматоха, состоящая из кричащих, снующих в разных направлениях, людей. Первая официальная фотосессия. Колени слегка подрагивают, а в горле застрявший ком из волнительных мыслей «а что, если?». На глазах smokyeyes, на губах яркая помада цвета фуксия, волосы собраны в элегантный пучок, а платье…платье в процессе отпаривания и буквально в мгновение девушка будет приглашена в гримерную. А пока…Можно расслабиться и продолжить наблюдать за безмятежно кружащей в воздухе снежинкой, которая вот уже на протяжении пяти минут никак не может приземлиться на землю. Точно так же, как и она. Девушка чувствует, что всю свою сознательную жизнь находится в подвешенном состоянии, где каждый вправе решать что-либо за нее. Не посоветовавшись и даже не удосужившись узнать – хочет ли она этого или нет. Сегодня тот самый день, который основательно и бесповоротно превратил ее жизнь в ад. Смерть мамы. С того момента прошло четырнадцать лет и шестьдесят три дня. И не было еще ни единого мгновения, чтобы она не вспоминала о ней. Та катастрофа снова и снова всплывает перед глазами, как бы говоря, как бы упрекая своим мерзких голоском. «Ты виновата!» – врезается в подсознание. Ведь если бы она не захотела тот самый воздушный шарик в виде Микки Мауса, если бы не отпустила его, если бы не выбежала на проезжую часть…Все могло бы быть по-другому. Но, к сожалению, это та самая версия ее жизни, которая сложилась так, как и должна была сложиться. Сделав небольшой глоток латте, брюнетка оставляет чашку с напитком прямо на подоконнике и медленно проходит за рыжей кореянкой вдоль помещения, в котором готовят декорации и заканчивают устанавливать фото технику. Девушка ставит Бель лицом к зеркалу и, стащив с ее плеч кардиган, просит самостоятельно снять бюстгальтер, который явно не подходит для данного типа платья. Согласившись с просьбой, брюнетка оставляет кружевной лиф поверх близстоящего стола и, закрыв груди руками, возвращается в исходную точку, где на нее сразу же набрасывают пышное платье. Изабель тушуется из-за безобразного вида ее спины – старые, оставленные еще в детстве, шрамы приносят дискомфорт и делают ее уродливой в глазах окружающих. В ее глазах – в первую очередь. Потому что это клеймо, оставленное на всю жизнь. До последнего вздоха будет напоминать о пережитых однажды пытках, переключать перед глазами, словно кадры в фотокамере, все ужасающие, мучающие в кошмарах, моменты. Это лицо, этот запах изо рта – сигареты вперемешку с алкоголем, – этот взгляд, эти мозолистые руки снова и снова хватающие ее в свои сети. Страх, закравшийся однажды в подсознание, останется с ней навсегда. И не помогут ни психологи, ни работники церкви, ни практиканты в магии. Это не излечимо. И это ее тяжелейший крест. Девушка опускает взгляд вниз – на подол струящегося платья, состоявшего из нескольких тканей, – погружается в собственные мысли и не замечает, как в помещении оказывается другой человек, а азиатка по имени Соль и вовсе замирает, прекращая какие-либо действия. Бель погружена в свои мысли. Думает одновременно обо всем и ни о чем вовсе. Рассматривает пальцы, пытаясь сложить воедино цепочку из убегающих от нее мыслей. Ей девятнадцать. И, в итоге, что она имеет за прожитую жизнь? Разочарование, разочарование и еще раз разочарование. В темных изумрудах давно угас былой огонек. Они больше не искрят, переливаясь на солнце. Потому как их разбили однажды – четырнадцать лет назад, оставив блеклыми осколками валяться посреди ничем не примечательного коридора детского дома до тех пор, пока полная женщина (уборщица) не сметет их своим ободранным веником в грязный совок. А дальше… Разбитые мечты, не реализованные цели, засунутые в задницу амбиции и вымученная улыбка. – Оставь нас! – Бель дергается от грубо прозвучавшего голоса и поднимает взгляд, сталкиваясь в зеркале с его фигурой. Кореянка в сию же секунду ретируется из помещения, плотно закрывая за собой дверь. Чонгук защелкивает замок движением правой руки (комната довольно небольшая – два на два) и возвращает все свое внимание девушке, плотно прижимающей платье к своей груди. Мужчина нежно ведет указательным пальцем вдоль лебединой шейки, выбивая первый взволнованный выдох из девичьих губ, делает шаг вперед, почти впечатывая женскую спинку в собственную грудь, подцепляет ленты не до конца затянутого корсета и принимается каждую из них аккуратно вставлять в петельку, наслаждаясь при каждом вдохе ее потрясающим ароматом. Бель еле заметно дергается от соприкосновения холодных пальцев с весьма разгоряченной кожей. Внутри живота все стягивается в тугой узел, доставляющий дискомфорт. Ведь одно его столь близкое присутствие является пыткой для нее. Непереносимой. Жгучей. Ядовитой пыткой. Перекрывающей кислород в легких, отравляющей все ее естество, наполняющей влагой девственную промежность, заставляя брюнетку сводить ноги вместе. – Зачем ты это делаешь? – вопрос, остающийся без ответа. Изабель яростно прожигает взглядом мужскую фигуру в зеркале, с каждой секундой плотнее сжимая ткань в собственных ладонях. Чонгук ухмыляется, ощущая напряжение. Такое знакомое, почти родное. Переводит взгляд, улавливая ее, и тут же заставляет девушку замереть на месте утягивая на дно своих темных, таинственно светящихся, глаз. Бель сглатывает вязкую слюну, делая шаг назад, касаясь его груди оголенной кожей спины, слегка задирает голову вверх, чтобы носом коснуться его щеки, не разрывая зрительного контакта в зеркале. Сердца обоих начинают стучать в унисон, помещение наполняется запахом желания, возбуждения, возникшего между двумя. Чонгук обводит рукой девичью талию, поднимается вдоль оголенной руки до плеча, проводит по выпирающей ключице и, подцепив за подбородок, поворачивает девичью голову в сторону дабы оставить невесомый поцелуй в районе скулы. А после отодвигается на шаг назад и возвращает все внимание петлям в корсете. – Я, кажется, задала вопрос, – недоумевающе настаивает брюнетка. Бель хочется отстраниться, отойти в сторону, но мужская рука, быстро среагировав, тянет на себя за плотную ткань платья, заставляя вернуться в прежнее положение. В зеркале Бель замечает, как Чон, изменившись в лице, внимательно разглядывает ее спину. – Неужели не замечал из-за собственной похоти и желания затащить меня в постель? – подмечает с ехидством в голосе. Выгибает бровь, рукой тянется к его, твердо удерживающей на месте, чтобы сбросить с собственного тела. А внутри разгорается целое пламя, состоящее из противоречий. С одной стороны, ей хочется отвернуться, спрятаться, ведь она ощущает себя уродом, стоящим под куполом цирка среди рассматривающей ее тело толпы. С другой – услышать, как он скажет, что все в порядке и здесь нечего стыдиться. Если, конечно, он так скажет. – Нежели ты думаешь, что я жажду затащить тебя в постель? – отвечает вопросом на вопрос, не отрывая взгляда от рубцов на спине. Девушка поддается вперед в надежде подхватить висящий на вешалке неподалеку кардиган и укрыться им от проницательных глаз, как Чон одним жестом руки дергает корсет вниз, тем самым расплетая вставленные в петли ленты, и платье падает на пол, оголяя девушку перед ним. Изабель, вскрикнув, прикрывает груди руками, тут же отворачиваясь в сторону от зеркала и от мужчины. – Что это? – рявкает Чон, хватая ее под локоть. – А сам не видишь? – смотрит в его сторону покрасневшими от злости и возникнувшей в груди обиды глазами. Это отрезвляет и сделав пару тяжелых вздохов и выдохов, Чон берет себя в руки и уже более спокойно продолжает: – Это сделал… – Да, – перебивает, не дав до конца озвучить вопрос. – Я не… Чонгук теряется в словах. Зарываясь пальцами в волосы, мужчина отворачивается, запрокидывая голову назад. Черт. Черт. ЧЕРТ! По коже пробегает зуд от негодования и жгучей ярости. Ее били. Над ней издевались. И она терпела. Терпела, плотно стиснув зубы. Каждое соприкосновение плети с кожей, каждую скатившуюся по спине каплю крови. Дыхание в груди учащается, и он практически чувствует, как его легкие воспламеняются. Чон бросает мимолетный взгляд на загнанную в угол девушку и думает только о том, что самолично спустится в ад и отыщет этого грязного ублюдка, сотворившего с ней подобное. Пройдет через все девять кругов, но из-под земли достанет, чтобы причинить боль лично, выжечь кожу миллиметр за миллиметром накаленным клеймом и насладиться утопающими в боли криками. Чтобы прочувствовал все на себе. Чтобы понял, каково было ей – ребенку. Ни в чем не повинному ребенку, над которым издевался взрослый мужик, решивший, что вправе распоряжаться ее телом так, как ему вздумается. Чертов глупец! Мерзавец! Гребанный алкоголик, доведший свою собственную жизнь до точки невозврата. Это… Мужчина рычит от злости, ударяя кулаком об стену и разбивая костяшки. Бель дергается, думая, что в очередной раз сделала что-то не так. Отворачивается, смахивая слезы, одной рукой подцепляет кардиган, желая накинуть его на плечи, но не успевает и с места сдвинуться, как мужские руки обхватывают ее за талию, притягивая к себе. – Прости…– шепчет Чон, выцеловывая отвратительные рубцы на спине. – Прости. Прости. Прости меня...– повторяет, словно в бреду. Чувствует, что обидел. Своим мерзким неконтролируемым поведением сделал больно. Утыкается носом в шею, опаляя своим огненным от былой злости дыханием, резко разворачивает к себе, чтобы собственными губами собрать каждую упавшую на щеку слезинку. Бель не выдерживает – смыкает руки у него за спиной, прислонясь оголенной грудью к его крепкому телу, с силой сжимает черную рубашку в своих ладонях и, поддавшись вперед – уткнувшись в мужскую грудь, – дает волю слезам. Накопившейся за столько лет истерике. Плачет взахлеб, прижимаясь, впечатываясь в мужское тело, ища защиту, ища поддержку, нежность. Ведь это так необходимо. Порой – каждому. Даже самому отрешенному любителю одиночества. В таком положении они стоят минут десять – двадцать – возможно, даже тридцать. Тушь потекла по щекам, порча идеально нанесенный макияж, волосы растрепались от частых мужских поглаживаний. Чон нежно проводит ладонью по ее спине, касаясь пальцами каждого шрама, и, держа в собственных объятиях, покачивает, словно маленького ребенка, плотно прислонившись губами к виску. Отписавшись Генри в смс-сообщении, что забирает ее, мужчина помогает Изабель одеться и они вместе спускаются вниз по лестнице, преодолевая несколько пролетов, и даже не подозревают, что город окутала настоящая сказка. Девушка вдыхает полной грудью холодный морозный воздух, поправляет ворот водолазки, торчащий из-под куртки, подтягивая его выше – до самого подбородка, качает головой из стороны в сторону, наблюдая за хаотичным движением белоснежного пушистого бубона, пришитого к кончику шапки. Легкие снежинки опускаются на темные волосы брюнетки, превращая ее в принцессу Эльзу, попадают на длинные ресницы, скатываются на кончик носа, пухлые губы. – В общем, будем смотреть по обстоятельствам, – мужской голос то увеличивается, то уменьшается в радиусе слышимости. Чонгук наворачивает круги, разговаривая по телефону. – Если обе стороны будут удовлетворены…Что? Да. Да. Я понимаю, что придется. Да. Бель поджимает губы, шмыгая носом. Чертово такси. Чертов час пик. Девушка самолично настояла не обращаться к услугам личного водителя, объяснив это тем, что уже пятница и человеку нужно хоть немного больше времени, чтобы побыть наедине с собственной семьей. Чон, как ни странно, не стал переубеждать твердо настроенную брюнетку. И вот во что это вылилось. Несколько минут на морозе, под снегопадом – оледеневшие пальцы рук, покрасневшие от холода щеки, нос, посиневшие губы и, кажется, отмороженные лодыжки, ведь девушка, как и все остальные, решила погоняться за современной модой и надеть укороченные джинсы под низкие ботинки. Снег укрупненными хлопьями, падая на серый грязный асфальт, превращает город в сказку, создавая прекрасную, чудесную зимнюю атмосферу. Большинство улиц уже преобразились к наступлению нового года – появились яркие гирлянды, светящиеся, мигающие разными цветами надписи, украшенные ели у входов, фигурки Санта Клауса на каждом шагу, запах ароматной выпечки – имбирного печенья, трдельников, палатки с глинтвейном – город преображается до неузнаваемости. Наступление нового года – чудесное время, заставляющее верить в чудеса. Изабель приседает на корточки, набирает в покрасневшую ладонь горсть снега, с помощью второй руки формирует небольшой шарик и, поднявшись на ноги, думает, в какое из деревьев его бросить – в самое дальнее или в то, что по форме напоминает горбатого старика? Ей хочется веселья, безмятежности. Хочется громкого смеха, развлечений. В ее возрасте все ее сверстники ходят на вечеринки, прожигают свою молодость среди алкоголя и необдуманных поступков, она же – планирует свое будущее, снова и снова анализируя все совершенные ошибки. А, может, пора хоть на мгновение отключить разум? Поддаться зову сердца? Перестать думать «а что, если» и просто попробовать жить, совершая различного рода поступки? С этими мыслями Бель резко разворачивается и бросает снежок в прямо в эту секунду остановившегося мужчину. Замирает на месте, ахнув и прикрыв рот ладонью, ведь попадание ровно в цель – в открытый участок шеи. Чон хмурится, устремив горящий адским пламенем взгляд на девушку. Одной рукой продолжает прислонять мобильное устройство к уху, другой принимается смахивать холодящий кожу снег. Она просто ребенок, Чонгук. Воспринимай ее в таком ключе. А стихия все кружит в воздухе, создавая потрясающие танцевальные представления, на дорогах столпотворения машин – они спешат, торопятся, желая поскорее добраться до теплых домов; воет холодный ветер, раскачивая ветви одиноко стоящих деревьев; в квартирах загораются огни; гул автомобилей отдается эхом, пролетая мимо ушей, глаза увеличиваются от удивления, когда на лице мужчины проскальзывает хищная ухмылка. Ведь, как она думала – он разозлится, даже не смотря на все то, что буквально недавно произошло, отчитает, как обычно, скажет повзрослеть. Но нет. Вместо этого Чон обрывает разговор на полуслове, – ведь то, что происходит здесь и сейчас гораздо важнее, чем то, что происходит на другом конце линии, – прячет телефон в карман и медленным, никуда не торопящимся шагом надвигается на испуганную брюнетку. – Объяснишь? – ровным тоном. Бель пятится назад, мысленно продумывая пути отступления. Но бежать некуда. Разве что обратно – в здание. Каждое нервное окончание девчонки подрагивает, по телу проходятся мириады искр. Жар затмевает холод – потрясающий контраст температур. – Молчишь? – изгибает вопросительно бровь. На Чонгуке небрежно накинутое пальто поверх темного свитера, черные джинсы, утепленные лакированные туфли. Он одет, как всегда, с иголочки. Снежинки медленно оседают на его растрепанных от ветра волосах, плечах, вороте раскрытого пальто и от этого он выглядит совершенно по-иному. И как бы он не старался придерживаться образа злого грозного дяди, Бель знает – он самый лучший на свете. И именно поэтому девушка расплывается в улыбке, хотя очень старательно пыталась ее скрыть. Чонгук ускоряет шаг и практически хватает в кольцо рук несносную брюнетку, как она выскальзывает и уже в считанные секунды обрушивает на его спину множество небольших слепленных снежков. Атакует резво, смеется звонко – до хрипов в голосе. Забывая, что буквально минут тридцать назад захлебывалась от собственных слез. – Так значит, да? – Чонгук улыбается, принимаясь отвечать на начатую девушкой войну. Они дурачатся, ощущая себя безмятежными детьми. Бель укрывается от летящего в нее снега за стволами деревьев, ее джинсы насквозь промокли от частого приземления на землю, шапка съехала и чуть было не спадает с головы, холод в руках больше не ощущается – лишь легкость, расслабленность, теплота момента. Девушка никогда не чувствовала себя такой счастливой, безмятежной, как в этот самый миг, ведь найти человека, с которым можно быть самим собой – непросто. Смеется, спотыкаясь об собственную ногу, приземляется задницей в сугроб и сразу же оказывается в ловушке навалившегося на нее мужчины. Чонгук улыбается, дышит тяжело, разгоряченно. Перенеся тяжесть собственного тела на одну руку, мужчина нежно пальцами прикасается к девичьей щеке смахивая тающие кристаллики снега, оставшиеся после удачного попадания прямо в лоб. Изабель прикрывает глаза, наслаждаясь подобной близостью и уже через мгновение ощущает невесомый поцелуй в скулу. Будучи погруженными друг в друга, они не замечают подъехавшее и остановившееся такси в районе нескольких метров от них – лишь беззаботно лежат на снегу, утопая во взглядах друг друга. Декабрь один из прекрасных месяцев в году. Время, когда нужно каждой клеточкой собственного тела верить в чудеса. И тогда они обязательно сбудутся.