Weakness

***

И сутью упиваюсь на заре,

и уношусь в огромном дилижансе,

я понимаю – солнце не в игре,

и смерть бледна в печальном сером танце.

Снежинок снова путь из окон неба,

мне созидает небо звездный путь.

Я понимаю вновь – мы все из неба

и в сути жизни – смерти больше суть.

Утро. Трасса, – пустынная, скользкая, сырая. Ни единого намека на свет, – лишь изредка проносящиеся фонари вдоль протяженных улиц встречающихся на пути районов. Приглушенный гул гоночного Ferrari, направляющегося в Тэгу, свист ветра, залетающего в приоткрытое окно, запах сигаретного дыма и тишина, являющаяся пыткой. В ней слышны собственные мысли, – словно громкая разговорная речь, сидящего по правое плечо двойника, который то и дело напоминает о содеянной ошибке, – и слова:«Ее изнасиловали… Ее изнаси… Ее изн… ЕЕ…» Они умертвляют все живое (оставшееся), отрезвляют пьяный рассудок, переворачивают с ног на голову весь внутренний мир и, в конечном итоге, отравляют, – своим смыслом, осознанием, мерзостью произошедшего. Ему невыносимо представлять, что ждет его там, – в чужом городе, за несколько десятков километров от Сеула. Он сильнее сдавливает в правой руке руль, обтянутый черной кожей, и увеличивает скорость, вжимая педаль газа до упора. Страх не успеть, – опоздать, – просверливает крупным сверлом дыру в грудной клетке, превращая внутренние органы в решето, – сердце, легкие, отвечающие за кислород, горят адским пламенем, кровоточа и разливаясь багряной кровью по всему организму. Загорающийся от приходящих уведомлений экран мобильного телефона показывает не открытое смс-сообщение с адресом и дату – тридцатое декабря, – время радости, веселья и предвкушения волшебства. За окном срывается снег, а ярко-красный цвет светофора на одном из оживленных перекрестков города больше не мозолит глаза. Словно дежавю. Перед взором проносятся картинки многолетней давности, – множественные звонки, остающиеся без ответа, гололед, учащенное сердцебиение и страх. Не за свою жизнь, – нет. А за жизнь дорогого и близкого человека. Он и подумать не мог, что будет переживать один из страшных кошмаров наяву, – снова и снова, снова и снова, снова и снова… Хотел эмоций? Получи, Чон. В стократном размере, – до болей в груди и до трещащих под натиском вины ребер. – И, знаешь, что еще я ненавижу? ТЕБЯ… Собственные, с желчью выплюнутые слова врезаются в черепную коробку, громким эхом разрывая ушные перепонки. Хотел оттолкнуть ее от себя? Получи, Чон. Вот только вряд ли она теперь подпустит к себе хоть кого-то на расстояние ближе вытянутой руки. – Я не ненавижу тебя… И столько надежды во взгляде, столько тепла, нежности и, – самое главное, – столько любви. Глядя на нее, казалось, что попроси он о сделке, – собственную душу взамен на него, – испорченного, жестокого, бесчеловечного, – она бы не задумываясь согласилась. Ведь эта девочка уже давно жаждет приручить его озлобленного зверя. Чувства –главная человеческая слабость. Они затуманивают, затмевают, подчиняют. И в случае с Изабель, –познавшей такие сильные эмоции впервые, – они приравниваются к страшнейшим пыткам. Она думала, – вернее, – ей всячески хотелось привлечь его внимание; думала задеть его за живое, ослушавшись; думала показать собственный характер, проявить силу духа, но…вовсе не думала, к чему это может привести. И вот, в который раз, Чону приходится сдерживать, практически собственноручно убивать разгорающуюся ярость внутри себя. Не на нее, а на окружение, что все это время было вокруг нее; и на себя самого, – ведь он, вроде отца/брата/близкого человека, должен был утихомирить каждый ее всплеск, привезти в чувства и указать на возможную ошибку. Мужчина пробирается вдоль протяженного коридора, подсвечиваемого ярким неоном, за высоким темноволосым парнем, услужливо ожидавшим его в районе уличной парковки. Здесь по-прежнему громкая музыка разрывает колонки и проститутки ублажают своих молоденьких клиентов. Здесь по-прежнему реки льющегося алкоголя и запах наркоты, витающий в воздухе. Здесь по-прежнему яркие вспышки стробоскопа, падающие на пьяную молодежь, которой убавилось лишь на крохотный процент. Здесь по-прежнему облака табачного (травки) дыма, кружащие под потолком. Здесь по-прежнему… Все без изменений. И только нет здесь более досконального надзора в виде черных глаз, затаившихся в углу помещения и внимательно наблюдавших за ходом вакханалии, – Дамир, не упуская ни единой детали, описывает каждую минуту нахождения здесь. Он упоминает о Крисе и его заинтересованности в Бель, о травке, о множественном количестве выпитого алкоголя и даже о…наркотиках, подмешанных в спиртные напитки. Чонгук выглядит весьма спокойным и собранным со стороны. Он тщательно скрывает душевный разлом, когда заходит в одну из спален и натыкается на абсолютно обнаженную девушку, чье тело, можно сказать, изуродовано, – покрыто множественными гематомами, кровью, отметинами разных размеров и испачкано липкой, уже застывшей спермой. По коже словно проходит ток. Чон злится, бросая взгляд на остановившегося в дверном проеме Дамира, – человек, нашедший ее первым в таком состоянии не задумался о том, чтобы укрыть, спрятать, забрать к чертовой матери из этого притона… – Закрой дверь, – рычит сквозь плотно сжатые зубы. – Ч-что? – недоумевает или не сразу понимает, что от него требуется. – Я не… – Я сказал выйди! – за несколько шагов Чон преодолевает расстояние до двери и одним движением руки захлопывает ее до, казалось бы, содрогающихся стен и слетевшей в некоторых местах штукатурки. Какое-то время мужчина стоит спиной к девушке, приводя дыхание в норму. Нужно собраться, Чонгук. Нужно быть сильным. ТЕБЕ, – нужно быть сильным. Он касается ее щек, – аккуратно, нежно, словно притрагиваясь к объекту искусства. Ее ресницы трепещут, – она в сознании, она рядом с ним, она чувствует его, но…– мысленно находясь где-то в глубине себя. Холодная, недвижимая, не живая– это служит неким внутренним переворотом. Он не замечает, как трясутся его руки, когда он еле заметным движением вытаскивает из-под нее одеяло, – не менее грязное, чем ее тело; не замечает словесный поток, вырывающийся изо рта, когда приходится осмотреть каждый миллиметр ее кожи, каждый волосок, каждую поврежденную клеточку; он не замечает каплю пота, скопившуюся у виска, когда прикасается к ее рукам, ногам, шее, – невесомо, проводя подушечками пальцев в воздухе. Он не замечает, как замирает, когда взгляд черных, горящих ярко-красным блеском, глаз останавливается на впалом животике и груди, – повсюду отпечатки огромных, впивающихся в ее кожу пальцев, – синие, кое-где с кровоподтеками; соски, – нежные, розовые горошины, – истерзаны чужими зубами в порыве накрывающего оргазма; на шее, в районе пульсирующей жилки, темными пятнами горят засосы, – множественное количество, перекрываемое ее светлую кожу, – на них проявляются небольшие рубцы с застывшими капельками крови и его передергивает в спазмах от одного только представления происходящего: – Я здесь маленькая, – проговаривает полушепотом, закрывая ее пуховым, мягким щитом от целого мира. – Я с тобой. Она не открывает глаза, не смотрит, не издает ни звука, являясь марионеткой, пластиковой куклой в руках кукловода. И лишь крохотная слеза скатывается по посиневшей от ударов щеке, – она не остается без его внимания. Он стискивает зубы до противного скрежета, в который раз стараясь обуздать в себе ярость, что вырвавшись наружу погубит всех, стоящих на ее пути, – он мог бы наплевать на все устои и возможные разговоры в обществе, он мог бы не задумываясь уничтожить всех, кто на данный момент, находясь под воздействием дури, отрывается на первом этаже, он мог бы без доли жалости поиздеваться над ними также, повторив каждое их действие, и являясь при этом зрителем со стороны, но…все это может немного подождать. Ведь она важнее. Дороже всех. И на данный момент нуждается в помощи. Чонгук поднимает Изабель на руки, крепко прижимая к собственной груди. Носом утыкается в девичий висок и еле слышно проговаривает, выходя в мрачный коридор: – Водить умеешь? Дамир кивает, словно болванчик, – он чувствует силу, он боится до дрожи по всему телу стоящего перед ним мужчину и тот ядовитый, нездоровый блеск, горящий во взгляде черных глаз, так старательно скрываемый за маской холодности и спокойствия. Чонгук небрежно бросает парню ключи от автомобиля и спускается вниз, крепко держа девчонку в своих руках. На улице морозно и ветрено. Декабрь не щадит, – он окутывает своим холодом с ног до головы, закрадывается под одежду, дабы уколоть больнее, ущипнуть до проявившихся красных пятен на коже. Повсюду горят новогодние гирлянды, фигуры Санта Клаусов доброжелательно улыбаются, приглашая в теплые заведения в виде кафе, ресторанов или супермаркетов. На каждом шагу установлены ели, переливающиеся всеми оттенками праздника; растянуты над тротуарами надписи, несущие в себе счастливые послания; сугробы, укутывающие серый асфальт толщей тепла; запах ярмарок и предвкушения главного праздника года, – Время радости для одних и горя для других. Мужчина с недвижимым девичьим телом на руках устраивается на заднем сидении спорткара. Он отдает распоряжение включить печь на всю мощность, укутывает малышку своей курткой, растирает сквозь плотные ткани ее тело, прижимая крепко к себе и не переставая обдавать разгоряченным дыханием ее лицо: – Я убью их, слышишь? – шепотом, сквозь легкие поцелуи. – Всех, до одного. Сквозь дымку отчужденности она прижимается к нему сильнее, желая слиться с крепким мужским телом, и скулит. Скулит, словно раненый зверь, ему в шею, возвращаясь на крохотные мгновения в реальность. Его пальцы сильнее впиваются в мягкое одеяло, а злость вперемешку с жестокостью прорывают установленные барьеры. Он говорит себе успокоиться, подумать, всячески приказывает грубым внутренним голосом взять себя в руки и даже не акцентирует внимание на появившемся между пальцев мобильном устройстве с раскрытыми контактами: – Незаконное распространение наркотиков, сборище проституток, жестокость, насилие и принуждение, – холодным без эмоциональным тоном, прижимая телефон к уху. – Я буду должником до конца своей никчемной жизни, если ты за час прикроешь всех, кто находится в этой чертовой квартире, – проговаривает сквозь зубы, не сводя взгляда с измученной девушки. – Пока не время вдаваться в подробности, но…– секундная пауза, – мне нужна твоя помощь, Чон. За окном проплывают мрачные леса и опустевшие, безжизненные поля. Все еще темно. Все еще болит в груди. Звезды печальным взглядом провожают автомобиль, движущийся по дороге со скоростью в сто восемьдесят километров в час, ветер устало свистит, сопровождая, обгоняя, прокладывая путь, яркий свет фар рассекает сыплющийся острыми осколками снег, вдалеке, сквозь лобовое стекло, виднеются первые многоэтажки. Отбросив мобильник в сторону, Чонгук лбом прикасается к ее лбу и на время прикрывает глаза, покачивая из стороны в сторону трясущееся тело. Сквозь дымку слышит звонкий голос: – Нужно в больницу. И отвечает: – Нет, – твердо, уверено и немного грубо. – Мы едем домой. Квартира встречает запахом витающего в воздухе алкоголя, пустотой и тишиной. Аккуратно уложив Изабель на собственную кровать, Чонгук оставляет ее наедине с Ким Сокджином, –другом и по совместительству одним из лучших докторов Сеула, – и скрывается в пространстве темной гостиной. Вымученный, уставший и измученный эмоциями, он не в состоянии дойти до дивана, – опускается на пол, зарываясь пальцами в влажные волосы. Все скрытые за маской хладнокровия чувства в мгновения ока окутывают его с головой, затягивая в беспросветные пучины. Хочется кричать, что есть мочи и ломать все, что попадается на пути, – до разрушительных ран на коже, до кровавых выступов, – хочется перенести всю душевную боль на физическую оболочку, которая вытерпит, вынесет и справится, в отличие от истерзанной, раненой проекции, принимающей по какой-то странной причине на себя все переживаемое дерьмо. В эту секунду ему хочется сделать многое, – убить, уничтожить, самолично свернуть шею всем причастным, но… – он просто сидит в ожидании вердикта и смотрит стеклянным, озлобленным взглядом в пустоту, все еще не веря в произошедшее: она – беззащитная, маленькая, израненная, свернувшаяся в позу эмбриона на огромной кровати, – обнажена и…абсолютно одна, – измучена, использована и брошена, словно грязная шлюха. В голове отсутствуют мысли, – он не знает, что сделать и как поступить. На ум не приходит ничего, – пустыня Сахара поджигает горячими песчинками разум, блокируя выстраивание логических цепочек. Чон прислоняется спиной к стене, запрокидывая голову. За окном тянется рассвет. Солнце постепенно просыпается за линией горизонта, но его не видно из-за темно-серых туч, заволокших небо этим ранним утром. Квартира погружена во мрак. Стрелки часов тянуться с бесконечно медленной скоростью, упиваясь чужой болью. Проходит час. Час десять. Час двадцать. От Сокджина не слышно ни слова, – лишь едва ощущаемое копошение за плотной деревянной дверью. И от этого Чонгук чувствует, как медленно погибает. Он облажался. Дважды по-крупному за свою весьма короткую скотскую жизнь. Проебал дочь, теперь еще и ее. И нет ему прощения. И нет ему оправдания. Он допустил ошибку. Своими собственными руками подвел к бездне, состоящей из зыбучих песков, что секунда за секундой поглотили ее с головой. И эта ошибка стоила ему сломанной жизни. Ее жизни. – По моим предположениям человека три, не меньше, – будничным тоном проговаривает Джин, прикрывая за собой дверь в спальную комнату. Чонгук поднимает на него взгляд уставших глаз, все еще оставаясь сидеть на полу у кожаного дивана. – Парни хорошо оторвались, – двойное проникновение, плюс лишение невинности. Есть небольшие разрывы, но они незначительны, – скорее микротрещины. Зашивать не стал. Сделал внутреннее промывание, вколол обезболивающее, – мужчина снимает с рук белые перчатки, бросает их в мусорное ведро и, прислонившись копчиком к барной стойке, продолжает, не сводя с Чона пронзительных глаз: – Как придет в себя, дай ей пару таблеток успокоительного. Пластинку я оставил на тумбочке у кровати, – они со снотворным эффектом. Ее организму нужен покой и восстановление. Пусть поспит немного, от… Сокджин замолкает, отвлекаясь на вибрирующий мобильный телефон. Чонгук молчит, стараясь переварить услышанное, – все слова как будто бы пролетают мимо него, разбиваясь где-то за спиной и острыми осколками впиваясь в сознание. Двойное проникновение. Лишение невинности. Незначительные разрывы. Он не замечает, как скалится. И оскал этот нездоровый, – дьявольский, болезненный, яростный. Он предвкушает расправу, перед глазами перелистывает картинки уничтожения и понимает, что за множественными думами, обрушившимися на него за весьма крохотный промежуток времени, приходит к верному решению проблемы, – изощренному, жестокому и невероятно, по подобию своему, поучительному. – Одно время ей будет больно ходить в туалет, – проговаривает Ким, блокируя мобильное устройство и убирая его обратно в карман, – с этим помочь не могу. При первых, – после произошедшего, – месячных возможно кровотечение. Беременности не предвидится, здесь можешь быть спокоен, но, думаю, спустя некоторое время – недели две, три, – стоит посетить гинеколога и наверняка удостовериться в восстановлении организма. – Чем ее накачали? – Точно сказать не могу, – отрицательно качает головой из стороны в сторону мужчина, пожимая плечами. – Я взял кровь для анализа и уже с вероятностью в девяносто девять и девять десятых процентов сообщу тебе к вечеру. Чонгук кивает, отводя взгляд. – Предполагаю, что это нейролептики, – снова подает голос Ким. – Говоря простым языком: нечто по эффективности своей напоминающее антидепрессанты. Имеют слабые паралитические свойства, но в соотношении с алкоголем полностью блокируют рецепторы. Обычно их назначают людям с психическими расстройствами. – Где их можно достать? – со сталью в голосе. – В любой аптеке, – скрещивая руки на груди. – По рецепту психиатра. Чон поднимается на ноги и задерживает долгий взгляд на двери, ведущей в спальню. Сглатывает вязкий ком, застрявший в горле, – что не остается без внимания доктора, – и отворачивается, не пророня больше ни единого слова. А ему и не нужно. На данный момент Ким Сокджин читает его, словно открытую книгу. Он видит все его мысли, проскальзывающие в черных глазах бегущей строкой, видит его переживания, его гнев, боль, ярость, разочарование, вину, некую утрату, – весь спектр эмоций, скрытый за толщей стальной маски, – злость, отчаяние, любовь… – Как только она проснется – окончательно придет в себя, – Сокджин запинается, стоит только Чону обратить все свое внимание на него, – будет…не просто. Мужчина прикрывает глаза, пальцами потирая переносицу. – О каком «просто» ты ведешь речь? – усмехается болезненно, выпуская на волю свою язвительность. – Они воспользовались ей, как вещью, понимаешь? – делает шаг вперед, переставая контролировать собственные эмоции, – а во взгляде застывшие слезы вперемешку со страхом. – Они поигрались, сделали из нее инвалида, –пальцем указывает на висок, – ты понимаешь это? – глаза в глаза и еще несколько шагов вперед. – Что мне теперь делать? Что мне делать, Джин? Последний вопрос Чон кричит не своим голосом, окончательно слетая с катушек. Он ударяет по стене кулаком, срывая висящую на ней картину, что в одночасье падает на пол, разбиваясь, – стеклянная рамка разлетается на множество крохотных осколков, которые сопоставимы с его душой. Его душа разлетается на множество крохотных осколков, – от безысходности, от бессилия. Внутренний мир в который раз рушится, уходя под толщу руин и принося нестерпимую боль. Сокджин молчит. Он дает другу время, – возможность выпустить на волю все накопившиеся эмоции, а после, как ни в чем не бывало, берет Чона за плечо, встряхивает пару раз и произносит: – Для начала возьми себя в руки. Из вас двоих ТЫ должен быть сильным, Чон, – цедит сквозь зубы. – Постарайся не отходить от нее ни на шаг, – говорит серьезно, – практически угрожающе, – глядя в черные глаза напротив. – Состояние, в котором она сейчас пребывает, может привезти к необратимым последствиям. И в случае чего, – думаю, ты и сам это прекрасно понимаешь, – нам придется обратиться к специалисту. – Мне нужна твоя помощь, Джин, – с мольбой в стальном голосе. – Помоги избавиться от этих отморозков. Человек, который был всем, вдруг становится никем. И сейчас Чонгук ясно осознает, что готов склонить колени перед людьми, в которых нуждается, – и он практически падает перед Кимом, как тот ловит его под локоть и взглядом говорит все, что ему так необходимо услышать: «Я помогу тебе, Чон, ведь все мы здесь одна большая семья.» После того, как дверь за Кимом закрывается, Чонгук стоит недвижимой статуей у плотного деревянного полотна, стараясь собраться с силами и войти. Ему страшно. Страшно переступать через порог комнаты. Страшно видеть, что с ней стало. Что сделал с ней ОН. Ведь то, что произошло, произошло по глупости. По глупости двоих. Теперь же приходится пожинать плоды, – если можно так это назвать. Комната встречает полумраком, расползающимся поодаль от еле горящего ночника. За темными шторами постепенно гаснут фонари, передавая бразды правления пробивающимся солнечным лучам. Зимой поздние рассветы. Яркий горящий шар предпочитает подольше понежиться в своей укромной постельке укутавшись под светлой простыней горизонта. Звезды меркнут на сером небе, отбрасывая последние догорающие искры холодными снежинками, опадающими на землю. Она лежит недвижимо, согнувшись на левом боку. Темные пряди волос разметались по подушке, глаза прикрыты, на лице застывшая боль. Кожа кажется бледной, практически белой. Чон медленно, еле слышно подходит к кровати, держа в руках светлое махровое полотенце и тюбик с мазью; отбрасывает в сторону одеяло и на мгновение прикрывает глаза, в который раз смиряясь с увиденной картинкой, – она по-прежнему обнажена, а на ее груди проявились более четкие гематомы, оставшиеся от чужих зубов и ненасытных пальцев. На сосках застывшие пятна крови, которые он принимается вытирать влажной тканью, сжимая ее в собственной ладони до белеющих костяшек. Нежно. Слишком нежно и ласково трогает каждый участок ее кожи, отмечая для себя каждое изменение, за которое поплатится каждый из совершивших это преступление ублюдков. Наносит мазь, – трепетно, боясь причинить боль, – и целует. Целует, целует, целует места повреждения, стараясь хоть немного утешить зуд, расползающийся по собственному телу. Эта неделя будет длинной. Месяц мучительным. Год не простым. – Всю жизнь мне хотелось быть для кого-то значимым, – легкое прикосновение к оголенной голени. Мужчина тянется к хлопковой ткани и, подцепив ее пальцами, укутывает девичьи ноги, – кем-то, к кому можно прийти за помощью в самый дерьмовый момент жизни. И...– запинается, заметив еле заметное шевеление, – я бы отдал все, чтобы помочь. Девочка переворачивается с левого бока на спину и в свете тускло горящего светильника становятся заметны отвратительные темные разводы, окрашивающие половину ее прекрасного лица. Они принимают сине-бордовый оттенок, уродуя ее бархатистую кожу своим невзрачным видом. Ссадины с запекшейся кровью привлекают внимание, – и он стискивает челюсти до частично ощущаемой боли, ведь, иначе, не сдержится, – зарычит, завопит словно загнанный в клетку зверь. Но, если посмотреть на это с определенной стороны, – он уже в клетке. Клетке отчаяния, граничащего с самоуничтожением. Ее прутья покрыты ядом, разъедающей кожу кислотой. И прежде чем вскрыть замок и выбраться на свободу, придется приложить не малые усилия. Запустить работу мозга и продумать все до мельчайших деталей. У него есть план. Но он не идеален, – вырисовывается в голове еле заметными, кое-где под стертыми линиями, которые в процессе разработки будут выведены черным жирным грифелем победы. Чон замолкает. Он сидит молча на протяжении, кажется, получаса, медленно выводя узоры большим пальцем поверх укрытой светлой простыней ноги – как будто пытается успокоить, перенять на себя все, что таит в себе она. Но... Он даже не подозревает, что тем самым приводит в равновесие бешено клокочущее сердце внутри себя. Тишина напрягает. Она настолько ужасна, что слышен бегущий по проводам, замурованным в стенах, ток. Он свербит трещащим звуком в глубине желеобразного мозгового двигателя, раздражая мозжечок. Мужчина зарывается пальцами в итак уже растрепанные волосы, отводит взгляд от спящей девушки – устремляя его прямиком в глубокое темное небо, несущее за собой вселенскую тайну. Там, за горизонтом, солнце бросает лучи на одиноко стоящие каменные строения, рассекая ненавистные тяжелые облака, подсвечивая джунгли тёплым жёлтым цветом. Светает. Для кого-то этот день принесёт новые открытия, для кого-то станет переломным моментом, а для кого-то обернётся адом. Мысли материальны. А до страхов, порой, и вовсе легко дотронуться подушечками пальцев. Ощутить легкие покалывания – практически незаметные, – и понаблюдать за тем, как они из крохотной, весьма незначительной думы превращаются в настоящий кошмар, снова и снова заводящий в тупик. Вселенная играет в злые игры. Она в мгновение ока может воплотить в реальность самые ужасающие картинки, движущиеся, словно на американских горках, по зачаткам нейронов. И остается только смириться. Ну и, конечно, пережить... Ему стоило обнять ее в ответ, прижать к себе крепко, но...Они оба приняли решения, последствия которых необратимы. – Если бы я только знал, – сглатывает вязкий ком, противной слизью скопившийся в глотке, – я бы отгородил тебя от всего. Он ложится рядом, наблюдая за каждым шорохом неспокойной девочки. Изабель прибывает в темноте. Находясь в глубинах собственного сознания, она переживает все снова и снова. Словно застряв в паутине событий, вынуждена чувствовать издевательства, происходящие с ее телом, ежесекундно. Кругом люди. Она танцует. Страстно, сексуально, вкладывая в каждое движение частичку себя, – раскрепощенно, эротично, попадая в такт музыки. Кругом софиты. Яркие белоснежные огни. Запах сигарет, щиплющий глаза дым. Она курит. Затяжка за затяжкой расслабляют тело, – оно неконтролируемо, пребывает в без гравитационном пространстве, в прострации, граничащей с бесконечным потоком вселенной, затягивающей в свои сети. Кругом алкоголь. Он обжигает внутренности, противной, склизкой жидкостью спускаясь вниз по пищеводу. Кожа липкая, отвратительная на ощупь. Горло пересыхает, глотка горит. Нужна вода. Холодная, прозрачная, снимающая дурман. Она ищет. Словно умалишенная мечется в запертой клетке. Считанные секунды, и перед взором услужливо протянутый стакан. Изабель просыпается на мгновение. Выходит из транса. Видит комнату, – не идеально белые потолки, что мозолили наболевшие глаза, а светло-кремовые, теплые, свои. Слегка поворачивает голову, – картинка смазана, расплывчата, – видит взгляд темных глаз, – в них плещется небывалая забота, волнение, – направленных на нее. Чонгук лежит рядом, ни на миллиметр не нарушая личное пространство девочки. Она чувствует на себе объемную футболку, – она раздражает кожу, прикасаясь к наболевшим местам, но от этого придает некий комфорт, расслабление, – ведь кошмар закончился, и он здесь, рядом. Изабель выдыхает болезненно, хрипло, надрывно, но в то же время так облегченно, и снова прикрывает глаза. В голове громкие басы музыки, въедающиеся, разрывающие подсознание на несколько частей. На теле ожогами горят чужие прикосновения. Все в замедленной съемке: ее движения, – плавные, эластичные, – капли пота, скатывающиеся вдоль выпуклых ключиц, волосы, развивающиеся во время танца, – они переливаются различными оттенками неона, – красные, синие, ярко-розовые, зеленые, – привлекают взгляд. Она привлекает взгляд. Еще с самой первой секунды своего появления. С самого первого, пригубленного шота. Она не замечает насмехающихся улыбок, не видит злостных, хитрых взглядов, направленных на себя. Она не видит, не чувствует ничего, кроме эйфории, медленно, словно патока, растекающейся по телу. И только во сне, перекручивая в подсознании моменты, словно кадры старой фотопленки, замечает, акцентирует и ужасается поведению окружающих ее людей: Эмили, Дживон, Крис и даже…Дамир. Кажется, будто они все знали. Будто они делали все, чтобы привезти, заманить в логово, в захлопнувшийся в одночасье капкан. Она плачет сквозь сон. Ворочается из стороны в сторону, отталкивая жуткие картинки повторяющегося действа. Скулит, воет, молит о помощи и просыпается в одно мгновение, когда теплые пальцы касаются холодной скулы. Пак Чимин смотрит с нескрываемым беспокойством во взгляде. Она не ожидала его увидеть. Только не его. Только не сейчас. За окном сумерки, – темные, непроглядные. Сколько она спала? Стрелки часов показывают восемь двадцать семь вечера. Все тело окутывает стыд. Она отводит взгляд, прячется от темных омутов, пристально осматривающего ее мужчины. Закрывается одеялом, – ненадолго, – и снова высовывается из-за нехватки кислорода, до металлического привкуса на языке прикусывая нижнюю губу. Она слаба. Она ранима. Она сентиментальна. Не может сдержать слез. Они скатываются обжигающими каплями по щекам. Соленые. Щиплют раны. – Уже знаете? – дрожащим голосом сквозь поток накрываемой истерики. – Я не хочу…– запинаясь, сглатывает собственные эмоции. – Не хочу, чтобы вы видели меня такой. Но он видит тебя, Изабель. И уже ни один час не отходит от твоей кровати. – Т-с-с-с…Тише, малая, – Чимин не знает, как и что нужно делать, но старается изо всех сил, – он ведет вдоль скользкой дорожки, поблескивающей на щеке, костяшкой указательного пальца и по-доброму улыбается, всячески стараясь приободрить, – ведь в этом нет ее вины. – Все в порядке. С тобой ничего не произошло, слышишь? Ты по-прежнему наша маленькая девочка, – уголок его губ приподнимается выше, он гладит ее по волосам, а она ищет в нем защиту, прижимаясь к руке, словно кошка, жаждущая ласки. – И, кстати…ты должна мне свидание, помнишь? – пытаясь хоть немного разрядить обстановку проговаривает мужчина. Помнит. Конечно, Чимин, она помнит. Да вот только твои слова делают ей гораздо больнее, – она возвращается к истокам вашего разговора, – вечернего, в кухне, когда узнала тебя ближе впервые, – вспоминает свою беззаботность и легкость, расползающуюся по телу, вспоминает, как чувствовала себя окрыленной и…живой. Изабель обхватывает его ладонь своими маленькими длинными пальчиками и утыкается в нее носом, отпуская на волю все накопившиеся эмоции, – и если во время насилия слез практически не было, то сейчас они обрушиваются на нее водопадом Виктория, раздражая своей слабостью. Ей нечего ему сказать, – она не чувствует ровным счетом ничего. И от этого становится страшно. Спустя некоторое время на ее языке снова оказывается небольшая капсула, которую она, по какой-то странной для себя причине, доверительно проглатывает. Мозг не отталкивает Чимина. Разум не противится его действиям. А тело не блокирует его прикосновения. «Чон не причинит мне боль. Его друзья не причинят мне боль,» – твердым голосом проносится в подсознании перед тем как она уже в который раз проваливается в бездну. Разум снова и снова указывает на малейшие нюансы, не состыковки в поведении, делает акцент на словах и на взглядах. – Разве я могу пропустить подобное шоу? Звонко, с нотками некой насмешки, проскальзывают слова в голове. Неужели ты…ты знала, Эмили? Знала и все равно позволила этому произойти? Почему? А главное, – за ЧТО ты так с ней? Снова не спокойно. Снова хнычет сквозь сон. Выворачивается из мерзких, окольцовывающих ее тело, лап. Кругом темнота, подрывающаяся яркими вспышками стробоскопа, – они бьют по глазам, ослепляют, одурманивают. Кругом синий неон. Он падает на лица людей, показывая, являя на свет их настоящие сущности. Улыбки на лицах искажаются, превращаясь в нечто мертвое, не живое, не существующее. Кошмар. Ей снится кошмар. И в главных ролях выступает он, – человек, надевающий на нее тяжелые кандалы. Он ловит ее среди ожесточенной толпы, разворачивает к себе, подчиняет взглядом черных, – чернее самой темноты, – глаз. И вновь подводит к краю пропасти, – к злополучным дверям, скрывающим за собой темницу, в которой до конца дней своих будет гнить ее душа. – Не надо. Пожалуйста, не надо, – кричит, содрогаясь на кровати. Успокоительное не действует. Мозг отказывается его принимать. Он хочет, жаждет помнить все. До каждого всплеска боли, до каждого совершенного действия, до каждого произнесенного слова. Он отказывается подчиняться притуплению. Делает множество копий, пряча их глубоко в подсознании, чтобы просматривать снова и снова: во снах, в одиночестве, наяву, проскакивающими кадрами, перед сном, перед смертью, во время завтрака/обеда/ужина, по пути в институт, на работу, по делам…постоянно. Это постоянно будет проскальзывать в памяти. Отрывками. Словами. Горящими на коже прикосновениями. Изо дня в день. Из года в год. Оно будет внутри. В ней. До конца. В который раз открывает глаза. Час пятьдесят три ночи. Поворачивает голову. Чонгук лежит на левом боку, – на самом краю двуспальной кровати, – подложив ладонь под голову. Он молча наблюдает за ней, – уставшие глаза кажутся темнее в свете прикроватной лампы. Изабель усмехается, – сама не понимает зачем, и почему, – это идет изнутри. – Ты здесь? – задает вопрос хриплым ото сна голосом. – Почему? Ты ведь ненавидишь меня. Девочка отводит взгляд, устремляя его в потолок. А для него эти слова служат настоящей пощечиной. Он медленно переворачивается на спину и прежде чем что-либо произнести, делает тяжелый вздох. – Я не ненавижу тебя, ребенок, – и столько боли в словах. – Просто…Ты еще слишком многого не понимаешь в этой жизни. За его ответом следует очередная усмешка. Изабель кажется ему странной, не похожей на саму себя, – как будто за весьма короткий срок в ней что-то изменилось или…надломилось. Она ведет себя слишком спокойно для той, кто пережила настоящую «смерть»: наяву, во сне, в кошмарах, – он прижимал ее к себе крепко, целовал, покачивал, словно младенца, из стороны в сторону, передавая ей свое тепло, заботу, нежность. И вот сейчас, подтверждая его догадки, она говорит то, что он ни в коем разе не ожидал от нее услышать: – Ты, наверное, голоден? – спрашивает со спокойствием на лице, переводя на него свое внимание. – Я что-нибудь приготовлю. Изабель отбрасывает в сторону одеяло и поднимается на ноги. Ее лицо искривляется в болезненной гримасе, но она всячески проглатывает любые, готовые вырваться из оболочки самой души, звуки. Девочка пропадает за дверью, – медленно, еле передвигая ногами. Чонгук, недоумевая, идет следом и находит ее стоящей у плиты. Словно зомбированный робот, с незаконченным программированием, она переставляет столовые приборы из стороны в сторону, хватаясь за ненужные, на его взгляд, предметы: сковорода, нож, еще один нож, тарелка, сито, кастрюля – девочка перекладывает из одного место на другое то, что попадается ей под руки, абсолютно не понимая или не осознавая, что именно хочет сделать. – Изабель, – зовет Чон, подходя ближе к девушке на несколько шагов. – Сейчас…Я…Сейчас, – она кивает, словно болванчик, пустым взглядом бегая вдоль кухонной утвари. – Изабель, – повторяет уже более громко. Он наблюдает за ней, прекрасно осознавая, что каждое ее действие это…побочный эффект. Болезненный, несуразный, обманчивый. Она как будто хочет закрыться, спрятаться за маской спокойствия и полного равнодушия, но у нее не получается, потому что… – Изабель! – кричит Чон, и она не выдерживает: – ЧТО? – срывающимся голосом. Отвечает не менее громким выкриком, резко разворачиваясь в его сторону. Ее кроет. Она не здорова. Крепкой хваткой зажимает в ладони нож, кривясь от переизбытка эмоций. Ее лицо мокрое от слез, а синяки, кажется, стали еще темнее. – Что тебе нужно от меня, Чон? – повторяет свой вопрос, руками хватаясь за ворот широкой, услужливо надетой на нее, футболки. Нож не выпускает, прислоняя его острием к собственной груди. – Поговори со мной, – уже более спокойно, вытянув вперед руки. Его взгляд сосредотачивается на удерживаемом ею предмете, а по телу проходит настоящая дрожь, подкашивающая ноги в коленях. Поговори со мной… Ха-ха-ха. Ты сам себя слышишь, Чон? О чем ей с тобой говорить? О смерти? Или о пережитом насилии? О том, как снова и снова чувствовала внутри себя противные толчки, раздражающие стенки влагалища? Или может быть о том, как кричала во весь голос, не произнося ни звука? Не строй из себя психолога, Чон. Тебе не помочь ей. И это факт. – Поговорить? – смеясь сквозь скатывающуюся из глаз влагу. – О чем? – разводя руками. –О том, как мне дальше жить? Или о том, что я больше не хочу жить? Она пугает его. Своим сумасшествием. Бешенством во взгляде и хищным оскалом. Он делает шаг вперед, она крепче сжимает рукоятку ножа, – не осознанно приставляя его ближе к собственной груди. – Тебе нужно успокоиться, хорошо? – Чонгук практически рядом. Смотрит пристально в глаза, стараясь всячески показать ей, что не обидит, не причинит боли. А она и не этого боится вовсе. Ей страшны ощущения. Внутренние мысли, кричащие диким воплем внутри головы. Они рвут ее тело, разум на части, побуждают на необдуманные поступки, – и вот она практически ведет острым лезвием по коже, как Чон одним движением руки отбрасывает предмет в сторону, – нож приземляется звонко на пол, пролетая по нему еще какое-то расстояние. Дурман, застилающий взор в мгновение ока сходит на нет. И ее захлестывает от осознания того, что она чуть было собственными руками не перерезала себе глотку. – Я не хочу…Не хочу…Не хочу…– повторяет, как мантру, обнимая себя руками и медленно опускаясь на пол. – Не хочу. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Сделай что-нибудь, Чонгук. Я не хочу. Я не смогу так жить. Она дрожит. Захлебывается собственной истерией, утыкаясь лицом в его руки. Ей больно. Ее раздирает осознание. А каждый истерзанный участок кожи горит противными ожогами. Чонгук умещается на полу, обхватывает миниатюрное тело и, усадив ее к себе на ноги, крепко-крепко прижимает к груди, губами прикасаясь к макушке. Он снова покачивает ее из стороны в сторону, – как делает уже на протяжении суток, – и проговаривает: – Мы со всем справимся, Изабель, – смаргивает непрошенные слезы, застывшие в уголках карих глаз. – Вместе. Переживем это вместе. Я тебе обещаю. Не Я. Не ТЫ. А МЫ. ВМЕСТЕ.

***

      

Со мной все нормально, –

      

киваю им сухо.

      

И падаю,

      

Падаю,

      

Падаю духом.

      

      

      

Тридцать первое декабря, – время новогодних фильмов и подготовки к долгожданному празднику. Люди, отягощенные суматохой, скупают подарки в магазинах, сладкую выпечку и приглянувшиеся глазу украшения; пронырливые торгаши заманивают в свои магазинчики по-детски наивных граждан и в несколько раз дороже продают им нелепые сувениры, которые еще долгое время будут передариваться из года в год таким же любителям ненужных в быту вещей. Погода радостно вторит предвкушающим, – солнце приветливо машет своими лучиками, заставляя унылые сугробы блестеть и переливаться всеми оттенками золота. Елочные базары встречают с распростертыми объятиями предлагая десятки разновидностей елей, а сладкий запах глинтвейна буквально впитывается в одежду. Город не спит уже с раннего утра. И Изабель, так и не сумев заснуть на протяжении всей ночи, свешивает ноги с кровати, принимая сидячее положение, и пристально смотрит в окно. Внутри пустота. Ни единого намека на слезы или удушающую естество боль. Взгляд стеклянный, не живой, не выражающий абсолютно ничего. В голове отсутствуют мысли. Тишина напрягает. Девочка босыми ногами ступает по мраморной плитке, выходя из спальной комнаты прямиком в гостиную в поисках Чона, что на протяжении многих часов не выпускал ее из своих объятий. Мужчина копошится на полу, сидя среди множества бумажных пакетов и сантиметр за сантиметром распутывая елочную гирлянду. Это помещение еще никогда не было столь завораживающим. На фоне расстилающегося за окном южнокорейского города Сеул стоит большая пушистая ель, – ее запах распространяется по квартире, смешиваясь с запахом ароматных трдельников, мирно дожидающихся спящей девочки на кухонном столе. На экране телевизора кадр за кадром сменяются картинки мультфильма Клаус, и совсем тихо-тихо играет трек Zara Larsson – Invisible. Солнечные лучи окрашивают квартиру приятным теплым светом, падая на елочные веточки, на темные волосы нахмурившегося Чона, на поблескивающие новогодние игрушки, превращая картинку увиденного в одно из приятных воспоминаний, которое окажется последним в ее жизни. – Уже проснулась? – задает вопрос мужчина, поднимая взгляд на Изабель. Девочка присаживается на диван, подбирая ноги и обнимая себя руками. Натягивает легкую улыбку на лицо и отвечает еле заметным кивком головы, внимательно разглядывая мужчину и стараясь запомнить каждую его морщинку, каждую родинку, упавший волосок и улыбку…такую нежную, теплую, заботливую, когда он проговаривает: – Я купил твои любимые пирожные, – взглядом указывая на кухонный стол. – Пока не остыли… – Спасибо, – перебивает хриплым голосом. В ее глазах по-прежнему пустота, граничащая с отчаянием. И будь он более внимателен, то заметил бы все, что планирует ее воспаленный разум. – Не думала, что ты…– обводит помещение, делая акцент на пушистой ели и елочных украшениях. Чонгук улыбается по-доброму. – А-а-а это…– он поджимает губы, мысленно выстраивая будущие, намеревающиеся слететь с губ, предложения. От чего-то его трясет, – дрожь легкая, практически незаметная, но имеет место быть, – и он чувствует себя оправдывающимся подростком. – Мэри…моя дочь очень любила этот праздник. Для меня во время ее жизни это было неким ритуалом, – смеется. – Мы вместе раскрашивали игрушки, – поднимает из близ стоящего пакета шарик с нарисованной мордочкой какого-то непонятного зверька и в который раз не сдерживает теплый по звучанию смех. Изабель старается улыбнуться, – это выходит слишком натянуто, криво, но она готова поклясться, что чувствует его разливающуюся энергию своим телом, – и наряжали елку. Вот я и подумал, что, – улыбка сходит с лица и мужчина опускает глаза в пол, – это может хоть немного отвлечь тебя. Я не занимался подготовкой к празднику уже много лет и, если честно, забыл, как это нужно делать. – Это потрясающе, – старается приободрить, дабы в который раз запечатлеть его умиротворенное лицо. – Ты поможешь мне? – глаза в глаза. Легкий девичий кивок служит облегчением. Чонгук не спал целые сутки, – он выглядит уставшим, потерянным, растерянным, немного заторможенным от постоянных дум, но, в то же время так старается отвлечь ее, согреть своим вниманием, душевным теплом. Он переживает. И ночная сцена с ножом до сих пор стоит перед его глазами. Ему стоит титанических усилий делать вид, что ничего не произошло. Что все в порядке. Она в порядке. Он скрывает подозрительный взгляд за дымкой некой беспечности и яркой, в свое время так же натянутой улыбки, когда подходит к девушке, стоящей около высокой ели и помогает дотянуться до самой верхней ветки. Со стороны может показаться, будто она смирилась, будто она спокойна и выдержана. Но все это лишь дешевая маска равнодушия, натянутая небрежно на лицо. Внутри нее горят пожары, сжигающие леса, поля, рушащие города, сравнивающие с землей весь ее мир. И выстраивать его заново нет смысла. Уже – нет. Она улыбается ему, – вроде бы как обычно, но с пустым, ничего не выражающим взглядом, – когда он приподнимает ее на руках. Создается идиллия. Теплая атмосфера, разбавляемая смешными историями, вылетающими из его уст. И если посмотреть со стороны, то можно подумать, что все в порядке. Каждый из них полноценен и не скрывает душевный разлом, причиняющий адскую боль. Он разговаривает – она молчит. Он смеется – она натягивает легкую улыбку. Он отворачивается – она корчится от болей, распарывающих на куски ее тело. Он думает о спасении – она о смерти. «Идеальный» тандем, создавшийся где-то под землей, в логове самого дьявола. Много боли. Мало прожитых лет. Много испытаний. Мало оставшегося терпения. Много слез. Мало мыслей о существовании. Долгожданное сближение. Очередной болезненный удар, который не заставит себя долго ждать. – Есть планы на эту ночь? – она интересуется, и только ей одной известно, в каких целях. – Были, но…– мужчина запинается, переводя взгляд на девочку, просовывающую ветку сквозь петлю елочного украшения. – Но «что»? – не поворачивая головы. Ее волосы в беспорядке, – собраны в небрежный пучок, – губа разбита, – она то и дело закусывает ее, довольствуясь привкусом металла на языке, – бровь рассечена, а скулы покрыты ссадинами с расползающимися вокруг них синяками. Но на ее лице нет и намека на переживания или испытываемый дискомфорт. Как будто ничего и не произошло вовсе. – Я останусь здесь. С тобой. Она переводит на него завороженный взгляд и вот теперь-то маска слетает в одночасье. Смаргивает непрошенные слезы и еле слышно спрашивает: – Почему? – Потому что…Это не объяснимо, – заканчивает диалог, принимаясь собирать мусор, разбросанный по квартире. Тишина напрягает. Изабель поддается вперед и носом вдыхает потрясающий запах свежесрубленной ели. Давит внутреннюю истерику, – за все свои девятнадцать с лишним лет она ни разу не праздновала новый год как полагается: с украшениями, атмосферой праздника, в кругу семьи. И вот сейчас она нехотя осознает, что сегодняшний день станет для нее последним, – подходит к Чонгуку, стоящему у кофе машины и крепко-крепко обнимает его со спины, вкладывая в это объятие все свои чувства и эмоции. Как жаль, что все складывается именно так. Как жаль, что для того, чтобы добиться от него взаимности, нужно было душевно умереть. Мужчина накрывает ее пальчики своими разгоряченными ладонями и еле заметно улыбается, – вымучено, натянуто, – каждым миллиметром спины чувствуя ее содрогающееся тело. День незаметно близится к концу. За линией горизонта тянется багровое небо, раз и навсегда прощаясь с жителями города. Ведь этот момент больше не повторится. Эти мгновения больше никогда не почувствуются легкими покалываниями на подушечках пальцев. И вот, когда за окном потрясающими букетами всех разновидностей цветов взрываются фейерверки, а стрелки часов пробивают полночь, Изабель ближе жмется к телу прижимающего ее к себе мужчины, – они оба, лежа на диване в гостиной под бархатистым пледом, наблюдают за мерцанием елочной гирлянды, отражающейся в глянце потолка, и наслаждаются компанией друг друга. Раны на теле неприятно щиплют от новых, впитывающихся в них, слоев мази, а умиротворенное дыхание, обдающее своим жаром шею, больше не запускает табун мурашек, поднимающих даже еле заметные волоски. После произошедшего в ней что-то изменилось. Сломалось, – если быть точнее. Пропала тяга к жизни, исчез смысл, чувства, эмоции. Ничего. В ней больше ничего не осталось. Только мысли, противным скрежетом буравящие черепную коробку. Смерть. Смерть. Смерть. Красными буквами мигает перед глазами. – Убей себя, – слышится противный голос. Не ее, – нет. Он чужой. Не принадлежащий ее сознанию. Хриплый, мерзкий, возможно, прокуренный, но…такой внушающий. Такой правдивый, немного пугающий, но необходимый. – Убей себя и боль пройдет, – насмехающийся, вторгающийся в ее внутренность, в ее душу, мысли, подсознание. – Это ведь так легко, – заставляет поверить в правдивость своих слов. И она верит. Выжидает момент, когда остается совсем одна, – провожает Чона на работу с такой же милой, ничего не несущей за собой улыбкой, – и спускается вниз, – на улицу, – убеждается в том, что одной из его машин нет и идет вдоль оживленных улиц, снова и снова слушая голос внутри собственной головы. Он затыкает ее саму, перекрикивает, перебивает, не дает возможности переубедить, передумать, перенимает управление мозга, – нервной, мышечной, кровеносных систем, – и ведет. Ведет, ведет, ведет. Прямиком к одному из известных мостов. Тянущихся над рекой Хан. Остановившись у первого перекрёстка, – неподалёку от жилого комплекса, – Чонгук осознает, что оставил сотовый телефон на журнальном столике в гостиной. Все звезды внушают ему вернуться, – тревога, по какой-то странной и не объяснимой ему причине, простреливает висок, – он заставляет себя нарушить правила и при развороте подрезать одну из направляющихся по встречной полосе легковушек. Легкая дрожь закрадывается под кожу, когда он видит Изабель, уверенно направляющуюся вдоль улицы. Наплевав на все, едет следом, стараясь не потерять ее из виду, – медленно, создавая столпотворение на дороге, до которого ему нет дела. Она, словно зомбированная, завороженная, не слышит ни сигналов машин, ни ругани граждан, ни скандалов, образовавшихся на проезжей части, – люди выкрикивают матерные ругательства в сторону красного AstonMartin, показывают нецензурные жесты и просто злятся, выражая собственное недовольство. На одном из светофоров Чон теряет ее из поля зрения, – приходится бросить автомобиль и идти следом. Тревога усиливается, зарождается паника. По пути множество поворотов и он не знает куда именно она могла пойти. Внимание привлекает толпа, образовавшаяся на набережной и девочка, точь-в-точь выглядящая, как Изабель, стоящая на краю моста. Он замирает на мгновение, а после, в какой-то промежуток времени, – считанные секунды, – тело пробирает до кончиков пальцев, и он бежит. Сломя голову несется к ней, на самый верх, на мост, нависающий над сумасшедшей рекой, которая еще ни разу не оставила никого в живых. Останавливается в метре и, выставив руки вперед, проговаривает, дабы не спугнуть: – Изабель, прошу, не надо. Она бросает на него испуганный взгляд, – не ее, – чужой, стеклянный, незнакомый, – пальчиками крепче хватаясь за металлические опоры. Страх парализует. Она ходит над краем бездны, – и сейчас ощущает это как никогда прежде. – Не подходи, – еле слышно, дрожащим голосом. – Не подходи, Чонгук. Но он подходит. С каждой секундой все ближе и ближе, до тех пор, пока до нее не остается несколько сантиметров и она не отшатывается от него, словно от прокаженного. Резкий выпад с ее стороны снова заставляет замереть, остановиться. До рукава ее куртки миллиметр, – поддайся он вперед и крепко схвати за руку, – но он не рискует, лишь отходит подальше и делает то, чего она ожидать не могла, – перелазит через металлические прутья, становясь на край пропасти рядом с ней. – Что ты делаешь? – болезненным криком разрезая воздух. – Я говорил тебе, – смотрит вниз, стараясь унять сумасшедшее сердцебиение, – что мы переживем это вместе, – перекрикивает поток проносящихся неподалеку машин и толпу, скопившихся с телефонами в руках, зевак. – И если ты решила умереть, то сделаем мы это тоже вместе. Бель, не веря, отрицательно кивает головой, глотая скатывающиеся по щекам слезы. – Уйди, пожалуйста, – тянет болезненно. – Я умоляю тебя. – Я никуда не уйду. А голос все нашептывает мерзко, подталкивая к самой пропасти. И пока она смотрит вниз, давясь болью и безвыходностью ситуации, Чонгук придвигается ближе и сцепляет ее пальцы со своими. Сжимает крепко, до просветления на коже, тем самым говоря ей о серьезности своих намерений. Ему терять нечего. Он ни раз подводил себя к обрыву, да вот только спрыгнуть не мог. А сейчас…он перекручивает в памяти все моменты своей никчемной жизни и усмехается, заглядывая девочке в глаза. – Вместе, – повторяет шепотом. Но шепот этот гораздо громче голосов ее внутренних демонов. Они затыкаются на мгновение, – но затишье это обманчиво, – и когда она убеждает его в том, что готова уйти, – появляются неожиданно и практически толкают в бездну, наполненную смертью. Чонгук готов поклясться, что видит все в замедленной съемке: автомобили замирают на проезжей части, облака останавливаются в пучине беспросветной тьмы, – немеют на темно-сером покрывале, – люди, гуляющие неторопливым шагом вдоль алей, останавливаются; секунды застывают в водовороте времени, – она делает шаг в воздушное пространство, оставаясь без твердой опоры под ногами. Стрелки часов застывают в водовороте событий. Он хватает ее за руку и прыгает следом, крепко прижимая к себе во время полета и перенимая весь удар на себя, ведь… Если и идти ко дну – то только вдвоем. Если и играть со смертью – то беспощадно.